Текст книги "Ты заслуживаешь знать (ЛП)"

Автор книги: Эгги Блум Томпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 37

Глава 37

НАСТОЯЩЕЕ

Утро среды выдалось на редкость спокойным, что было настоящей роскошью для Эйми. Дети проснулись, поели, и у нее в запасе еще целых пятнадцать минут до того, как придется выгонять их за дверь к школьному автобусу. Она валится с ног от усталости, тело работает на автопилоте после очередной бессонной ночи. Лежа в постели, она снова и снова прокручивает в голове разговор с тетей Кей: ее настойчивый совет нанять адвоката, ее реакцию, когда Эйми призналась, что Скотта шантажируют. Та не была шокирована. Не была возмущена. Что она тогда сказала? «Он что опять во что-то вляпался?»

Она загружает посудомойку, ведь даже когда твой муж пропадает без вести, жизнь с жестоким упорством продолжает идти своим чередом, как вдруг звонит телефон. Эйми бросается к нему, отчаянно надеясь на новости о Скотте, но видит, что это звонит отец, а не полиция.

– Я по поводу тех дуболистных гортензий. Корни подрезаны, можно забирать, если захочешь прислать завтра кого-нибудь из парней. Похоже, погода будет отличная: немного прохладнее, а к вечеру возможен дождь.

– Погода идеальная. Я позвоню Тиму.

– Как у вас дела?

– Нормально, – отвечает она без колебаний. Ограждать отца от любых проблем вошло у нее в привычку на уровне рефлекса. – На самом деле всё совсем не нормально. Случилось ужасное, пап.

Она вкратце пересказывает происходящее, придерживаясь лишь главных фактов: Скотт пропал, и делом занимается полиция.

А вчера я нашла машину Скотта, но его самого мы до сих пор не нашли, – ее голос срывается. – Мне так страшно. Я места себе не нахожу и совсем не сплю.

– Ох, милая. Столько всего на тебя свалилось. – Он прочищает горло. – Уверен, полиция его найдет. Они на таких делах собаку съели. Вот увидишь. Всему этому найдется логическое объяснение.

Она ждет чего-то еще, хоть какого-то проявления живых эмоций с его стороны. Ей кажется, будто они стоят на противоположных берегах огромного озера и кричат друг другу сквозь бесконечную глухую гладь. Ей отчаянно хочется быть к нему ближе. Он нужен ей сейчас так же сильно, как был нужен, когда умерла мама. Ей хочется, чтобы он успокоил ее так, как умеет только отец: «Он объявится. Он так сильно тебя любит». Тишина в трубке стоит оглушительная.

– Да, уверена, ты прав, – произносит она наконец, лишь бы не дать разговору оборваться.

– А как дети? Как они все это переносят?

– Думают, что он в командировке. Не хочу их пугать, пока мы ничего толком не знаем.

– Что ж, разумно. Почему бы вам всем не приехать ко мне на эти выходные? По крайней мере, не будешь одна, – говорит он. – Твои братья тоже будут. Деб готовит чили. В такие моменты нужно держаться семьи.

– Может быть, – отвечает Эйми.

– Я говорил тебе, что мы с твоим братом натянули зиплайн на заднем дворе? Бьюсь об заклад, детям понравится.

– Наверняка понравится, пап. – Тяжелая, свинцовая тоска ложится на ее плечи. Звенит дверной звонок. – Мне пора. Кто-то пришел.

– Конечно. О, Эйми, и еще кое-что.

– Да? – в ее голосе проскальзывает робкая надежда.

– Я добавил кленолистную калину. Знаю, ты не просила, но экземпляр просто роскошный. Настоящая жемчужина для любого сезона. Если не найдешь клиента, которому она приглянется, оставь себе.

– Оставлю. Спасибо.

Эйми сбрасывает вызов и сглатывает слезы, готовые хлынуть из глаз. Она знает: где-то глубоко внутри отец любит ее. Просто он никогда не умел выражать чувства словами. Но потратить время, выбрать идеальный саженец калины и отложить его, было его способом сказать, что он думает о ней. Эйми лишь хочется, чтобы он мог произнести это вслух.

Дверной звонок звенит снова.

– Иду! – кричит она, направляясь к прихожей.

– Кто там? – Ноа высовывается из своей спальни и присаживается на ступеньки лестницы.

– Не знаю. Ты готова к школе? – Ноа кивает, а Эйми отворачивается от дочери, чтобы украдкой утереть глаза. Она не хочет, чтобы Ноа видела ее расстроенной. – Сейчас узнаем.

Она открывает дверь и видит на пороге детектива Салазара.

– О, здравствуйте. Доброе утро.

– Разве офицер Нгуен не предупреждал, что я зайду?

– Вроде говорил, но я не думала, что это будет так рано.

– Хотел застать всех до работы, до школы, сами понимаете.

– Проходите, пожалуйста. – Эйми отступает, освобождая ему место в прихожей. – Мы можем поговорить на кухне, без свидетелей.

Она кивает в сторону Ноа, сидящую на лестнице.

Переступив порог, детектив Салазар прикладывает два пальца к брови, салютуя Ноа.

– Доброе утро, юная леди.

Ноа таращится на него во все глаза.

Салазар поворачивается обратно к Эйми.

– Вообще-то, я бы хотел перекинуться парой слов с вашей дочерью, если вы не против.

При словедочь внутри у Эйми всё обрывается. Она делает пару шагов назад в столовую и жестом приглашает детектива за собой. Он следует за ней в темную комнату.

– Я сделаю всё, чтобы помочь вам найти Скотта, – шепчет она. – Но мои дети думают, что он в поездке, и я бы хотела, чтобы так оно и оставалось.

– Разумеется. Я ничего им не скажу, – уверяет Салазар. – Мы просто хотим расспросить ее о времени, которое она провела у этой миссис Стокер. Может, она что-то видела или слышала?

– Я уже спрашивала ее об этом. Несколько раз. Она не помнит ничего подозрительного, пугающего или странного.

– И всё же, с вашего позволения, я бы предпочел расспросить ее лично.

Эйми вздыхает.

– Хорошо, но только быстро. Я не хочу, чтобы они опоздали на автобус.

Он кивает, и они возвращаются в прихожую. Ноа сидит на том же месте. Эйми отдала бы всё на свете, лишь бы ответить на вопросы Салазара вместо нее. Ноа настолько впечатлительна, что многое из того, что обожают ее сверстники, например американские горки, боевики, часто вызывает у нее панические атаки и кошмары. Эйми практически оставила попытки отпускать дочь на ночевки к друзьям – ритуал, который сама она так любила в детстве. Это была одна из причин, почему ей казалось безопасным оставить ее с Кэти. Она считала эту женщину бывшей учительницей, и у нее определенно были соответствующие манеры. Но кто теперь знает, правда ли хоть что-то из этого.

Эйми улыбается Ноа.

– Что скажешь, милая? Спустишься ответить на пару вопросов этого славного человека?

Она и сама не понимает, почему сказала это —«славного человека» . В детективе Салазаре нет абсолютно ничего славного. Жесткий, да, слегка зловещий в своей темной рубашке и костюме, с густыми черными волосами, зачесанными назад и чудом держащимися на месте благодаря, как догадывается Эйми, внушительному количеству геля, но славный? Впрочем, ей и не нужно, чтобы он был славным, главное, чтобы он хорошо делал свою работу.

Ноа сужает глаза, но не двигается с места. Девочка обеими руками вцепляется в балясины лестницы и прижимается к ним лицом, словно узник в старом кино.

– Знаешь, – говорит детектив Салазар Ноа, – мы можем поговорить прямо здесь. Ничего страшного. Я детектив полиции. Если хочешь, можешь звать меня Джей. Я просто хотел задать парочку вопросов. Как думаешь, это нормально?

– Наверное, – отвечает Ноа, переводя взгляд на Эйми, но не сдвинув головы. – А когда папа вернется?

– Я же говорила тебе, папе пришлось уехать в командировку. – Неужели Ноа как-то уловила напряжение и поняла, что ее отец пропал? Или она просто маленькая девочка, которая скучает по папе?

Детектив прислоняется к стене.

– Вообще-то я пришел расспросить тебя о твоей подруге Кэти, ты не против? – Он ждет, пока Ноа кивнет, и только потом продолжает: – Помнишь, несколько дней назад ты была у Кэти дома, смотрела на котят? И она подвезла тебя домой?

Ноа кивает.

– Да. Помню.

– Так вот, я хотел узнать, не помнишь ли ты, чтобы в тот день к ней кто-нибудь приходил, даже если они не заходили внутрь? Может, подъезжала машина. Или Кэти выходила к двери с кем-то поговорить?

– Нет.

– Ты уверена? Она не выходила на улицу хоть ненадолго?

Ноа фыркает.

– Как я могла увидеть, выходила она или нет, если я была с котятами? – Она смотрит на Эйми. – Котята наверху, в дальней комнате, а там тихо. Они спят в шкафу.

– Логично, – говорит детектив. – А Кэти делала что-нибудь необычное в тот день? Что-нибудь странное или чудное?

– Например?

– Да не знаю, вообще что угодно.

– Почему вы спрашиваете про Кэти? – Ноа поворачивается к Эйми. – У Кэти неприятности? Ее арестуют?

– Нет, вовсе нет, – говорит Эйми, делая шаг ближе. – Но нам нужно найти Кэти. Вот и всё.

– Она пропала? – голос Ноа становится высоким, с нотками паники.

– Нет, не пропала, – отвечает Салазар. – Она уехала, а мы не знаем куда. И нам нужно передать ей кое-что.

– Что-то про котят?

Он улыбается.

– Точно.

– А что вам нужно ей передать?

– Видишь ли, кое-кто хочет забрать одного, – говорит он. – Очень приятная дама, но ей нужно знать ответ прямо сейчас. Поэтому мы пытаемся выяснить, куда Кэти могла отправиться. Чтобы спросить у нее.

– Потому что когда Кэти вернется, может быть уже слишком поздно? – спрашивает Ноа.

– Верно.

Ноа прикладывает палец к подбородку и произносит:«Хммм» , точь-в-точь как мультяшный персонаж. Эйми чувствует укол вины. Вся эта ложь ей совсем не по душе. Она знает, что это ради блага Ноа, но ее тошнит от вранья.

– Может, она уехала в Техас? – предполагает Ноа.

– С чего бы ей ехать в Техас? – спрашивает Салазар; его ястребиное лицо загорается любопытством.

– Я не знаю. – Ноа пожимает плечами. – А вы знали, что Техас является вторым по величине штатом в стране? Аляска больше него в два с половиной раза.

Плечи детектива разочарованно опускаются.

– Это очень круто. Ладно, Ноа. Ты сильно помогла.

Ноа выпрямляется, сияя от гордости.

– Беги наверх, милая, – говорит Эйми. – И скажи братьям, что у них две минуты на сборы. Мы не собираемся опаздывать на автобус.

Ноа кивает и мчится вверх по лестнице.

Эйми поворачивается к детективу.

– Простите, что от нее было мало толку. Я надеялась, она что-то знает.

– Может, она вспомнит что-то позже, – говорит он. – Миссис Краудер...

– Стерн. Я оставила свою фамилию.

– Мисс Стерн, если у вас есть хоть малейшее представление о том, куда сбежал ваш муж, сейчас самое время мне об этом рассказать. Вы можете думать, что защищаете его, но чем дольше это продолжается, тем опаснее становится для всех.

Поначалу ей кажется, что она ослышалась, но холодный взгляд его глаз говорит об обратном.

– Вы думаете, я к этому причастна? Я та, кто позвонил вам вчера утром, помните?

– Мы знаем, что вашего мужа шантажировал Антон Хоури...

– Да, вы это знаете, потому что я вам сказала.

– И мы нашли подтверждающие это улики на его ноутбуке. А еще мы знаем, что мистер Хоури приходил сюда в пятницу вечером поговорить с вашим мужем, и они вместе шли по вашей дорожке.

– Скотт это объяснил. Антон был пьян. Он провожал его домой.

– И ваш муж признает, что находился на месте, где убили мистера Хоури. А через несколько дней пускается в бега.

– Он не в бегах! С ним что-то случилось. Кэти Стокер что-то с ним сделала! – Ее голос звучит резко, но он лишь маскирует сомнение, закравшееся в ее мысли.Что, если Скотт действительно замешан в смерти Антона? В конце концов, шантаж – это мотив. Она не станет верить в худшее о Скотте. Пока у нее не будет доказательств. До тех пор она будет держаться за крошечную надежду, что ее муж невиновен. Она распахивает входную дверь, давая понять, что детективу пора уходить. – Может, вам стоит заняться своей работой и найти их?

– Может, она действительно что-то с ним сделала. – Салазар толкает сетчатую дверь. – А может, она ему помогает.

Глава 38

Глава 38

НАСТОЯЩЕЕ

Гвен с трудом вваливается на кухню, протирая сонные глаза. В голове стоит тяжелый ватный туман – привычное вязкое ощущение после «Ксанакса», запитого бокалом вина на ночь. Это сочетание вырубает ее без лишних мыслей, но расплата на следующее утро невыносима. Только чашка крепкого кофе способна разогнать эту пелену.

– А вот и ты, – произносит Барб, поднимаясь из цокольного этажа с корзиной аккуратно сложенного белья.

Гвен едва не замирает от изумления. Она и вспомнить не может, видела ли когда-нибудь мать с корзиной для стирки. В своем собственном доме Барб всегда держала экономку. Неужели смерть Антона пробудила в Барб образцовую домохозяйку? Мать всегда и во всем с ней соперничала, и сейчас это выглядит как очередная попытка Барб доказать свое превосходство.

– Кофе готов, – сообщает Барб. – Тебе явно не помешает взбодриться. И я достану тебе «Тайленол».

Гвен бросает взгляд на черно-белые настенные часы. Из тех самых, перекидных, показывающих еще и дату, причем с такими огромными буквами и цифрами, что их видно из другого конца комнаты. Они достались ей от бабушки, у которой было ужасное зрение, и когда той не стало, эти часы оказались единственной вещью во всем ее цветастом, забитом безделушками доме, которую Гвен захотела забрать себе.

– Уже почти десять. Поверить не могу, что проспала столько времени.

– Хм, – неопределенно роняет мать.

– А где мальчики?

– Твоя очень милая соседка, Кэти как-то там, заглянула утром и забрала их к себе ненадолго. – Мать ставит перед ней стакан воды и кладет две таблетки «Тайленола».

– Кэти О’Брайен, – уточняет Гвен и закидывает таблетки в рот. – Ее сын ходит в «Холи Кросс».

– Очень благовоспитанный молодой человек. Назвал меня мэм. Оказывается, сегодня в его школе выходной, и они собирались на батуты. Она предложила взять мальчишек с собой, и я согласилась.

– В батутный центр? И они захотели поехать?

– Еще как. Джордж уж точно. Я их подбодрила. Им нужно было выбраться из этого дома. Особенно Рафи, я боюсь, что он совсем впадет в депрессию. И твое унылое хождение по углам тут точно не поможет.

– Прости, что не прыгаю от радости.

Барб поджимает губы:

– Я пойду разложу белье. А ты бы поела чего-нибудь.

Еще неделю назад подобная апатия ужаснула бы саму Гвен. Она всегда гордилась тем, что просыпалась первой в доме: успевала принять душ, одеться, накраситься и встретить новый день во всеоружии раньше остальных. Ей хотелось, чтобы сыновья, вспоминая свое детство, видели мать полной энергии и жизни – в противовес ее собственному прошлому, где Барб спала до полудня, а в школу ее отправляла прислуга. Дважды в месяц к Гвен приходил клининг, но в остальном она убирала и готовила для семьи сама. И вовсе не потому, что застряла в патриархальных стереотипах пятидесятых, просто эти домашние хлопоты казались ей осязаемым проявлением любви. По крайней мере, раньше ей так казалось.

Гвен стоит невероятных усилий сползти с барного стула, достать кружку и налить себе кофе. Той женщины, которая купила этот дом в прошлом году, больше нет. Та прежняя Гвен отыскала винтажные крючки в крошечной антикварной лавке в Кенсингтоне и прикрутила их на уровне глаз детей, вычитав в какой-то статье, что малыши охотнее убирают за собой вещи, если могут легко дотянуться до вешалки.

Прежняя Гвен была свято уверена, что создать идеальную семью все еще возможно. Что правильный дом и благополучный район каким-то чудом компенсируют гниль, разъедающую ее брак.

Та Гвен исчезла и никогда не вернется. Проблема лишь в том, что она понятия не имеет, какой станет новая.

Захватив кофе и протеиновый батончик, Гвен идет в гостиную и садится на диван рядом с Сабабой. Целый год с момента новоселья собаке строго запрещалось забираться на мебель, но после смерти Антона пес обосновался здесь на постоянной основе.

Невысокие каблуки матери отбивают четкую дробь по полу. Концепцию «дома без уличной обуви» Барб упорно игнорирует.«Ради бога, Гвен, повзрослей» – именно так она отрезала, когда дочь впервые попросила ее разуться у порога.

Барб опускается рядом на диван.

– Милая, у меня есть новости.

– Прекрасно. – Ей кажется, или мать и правда получает извращенное удовольствие от этого кошмара?

– Во-первых, я поговорила с очень приятным человеком насчет выдачи тела Антона. Вопрос в том, выбрала ли ты похоронное бюро? И что ты планируешь: погребение или кремацию? Антон говорил с тобой об этом?

– Он хотел кремацию.

– Хорошо. Есть какие-то предпочтения по бюро?

Гвен не сдерживает нервного смешка:

– Нет, любимого похоронного бюро у меня как-то не завелось.

– Гвендолин, я пытаюсь помочь. Будь любезна сменить тон. Нам еще нужно решить, где проводить прощание. Самым очевидным вариантом будет траурный зал похоронного бюро. Мои знакомые из округа рекомендуют контору Гоулера. Они предлогают полный пакет услуг, и, думаю, стоит согласиться. Они возьмут все заботы на себя, а раз уж вы с Антоном в церковь не ходили, то… – голос Барб затихает. Ей незачем договаривать; укор сквозит в каждом слове. Отсутствие религиозности у нее и Антона всегда было для матери жирным минусом. – Думаю, похоронное бюро – лучший вариант.

– Наверное, ты права. Нам обязательно решать прямо сейчас? Вот прямо сию секунду?

– Жизнь не стоит на месте, милая. И мальчикам нужны похороны отца.

– Ты же в курсе, что прямо сейчас идет расследование убийства?

– Тем более нужно сосредоточиться на том, каким человеком был Антон. Соседям и друзьям захочется собраться, чтобы попрощаться. Какие бы семейные неурядицы у вас ни происходили…

– Семейные неурядицы? Мама, он трахал мою подругу.

– Господи, ну что за поколение! – Барб всплескивает руками и оглядывает комнату так, словно ищет поддержки у зрителей ток-шоу. – Возомнили, будто они первые на свете узнали, что их мужья чересчур сблизились с соседскими женами. Да это испокон веков происходило…

– А эти самые мужья испокон веков шантажировали своих лучших друзей? Это тоже древняя традиция?

– Что за дичь ты несешь, ради всего святого?

– Забудь, мам.

– Послушай меня, девочка моя. Время для суровой правды. Жизнь – тяжелая штука. С чего ты взяла, что для тебя сделают исключение? Ты живешь в лагере беженцев? Нет. Тебе пришлось хоронить собственных детей? Тоже нет. – Барб чеканит ответы на свои же вопросы без малейшей запинки. – Нам всем приходится взрослеть и держать удар. Даже в горе. Особенно в горе. Есть правильный способ вести себя, а есть недостойный. Потому что речь идет не только о тебе, но и о двух мальчиках. От того, как ты со всем справишься, зависит, как эту потерю переживут они. Твой гнев на Антона оправдан, но он не дает тебе права осквернять память об их отце. Мальчики должны запомнить папу, который любил их и был рядом, а не никчемного мужа и слабака, каким ты его считаешь…

– Каким онточно был. А не просто каким я егосчитаю ! – Гвен шмыгает носом. – Кстати, худшая речь поддержки в истории.

– Слушай, я поеду к Гоулеру и все разузнаю. Хочу успеть до возвращения мальчиков. А ты сходи в душ, а потом выдели немного времени и разбери вещи. – Барб указывает на сваленные стопки. – Просто разложи все по кучам, а я сама займусь. Что на благотворительность, что на помойку, а что убрать в коробки на хранение. У нас в доме полно места.

– И какие же вещи Антона мне, по-твоему, стоит хранить?

– Ну, те, что может пригодиться мальчикам, когда они подрастут, но на что тебе сейчас тяжело смотреть. – Барб ободряюще хлопает дочь по колену и поднимается. – Ты справишься, Гвен. Мы не допустим повторения колледжа. Только не под моим присмотром.

Гвен поднимается на второй этаж, молясь про себя, чтобы к моменту, когда она выйдет из душа, матери уже не было в доме. Барб не удержалась и припомнила колледж и те полгода, которые Гвен провела на дневном стационаре из-за расстройства пищевого поведения. Мать могла предложить помощь, но за ней всегда тянулись скрытые условия, и она никогда не упускала случая ткнуть тебя носом в твои слабости.

После душа Гвен надевает нежно-розовые леггинсы и бежевый свитшот, скручивает волосы в узел и закалывает на макушке крабиком. Когда она чистая и в уютной одежде, ей действительно становится чуточку легче. Пожалуй, теперь она даже готова взяться за разбор вещей Антона.

На самом верху высокой стопки одежды лежит одна из его любимых футболок. Гвен берет ее и встряхивает. С тура воссоединения группы Pixies в 2004 году, старая, застиранная до дыр его любимица. Гвен подносит ткань к лицу и глубоко вдыхает. Несмотря на свежесть после стирки, сквозь аромат порошка отчетливо пробивается запах Антона. Тот самый, сугубо его мускусный шлейф, намертво въевшийся в волокна ткани. Воспоминания проламывают возведенные ею глухие стены, и на глаза наворачиваются слезы. Она крепко зажмуривается и видит их двоих во время медового месяца в Париже: они остановились посреди моста Искусств, чтобы прикрепить замочек со своими инициалами к перилам среди тысяч других.«Я люблю Гвендолин!» – прокричал тогда Антон, швырнув ключ прямо в Сену.

Гвен бросает футболку обратно на стол, пока не готовая отправить ее в утиль. Та падает прямо на тяжелые оловянные подсвечники, которые ей никогда не нравились. Она берет один из них в руку, он весит не меньше полутора килограммов. Их десятая годовщина должна была стать перерождением их брака. Какая злая шутка. Гвен швыряет оба подсвечника в коробку с надписью «Отдать даром», и те падают на дно с глухим, приятным стуком.

Рядом с одеждой стоит открытая коробка, доверху набитая блокнотами. Она берет верхний, перелистывает страницы и замирает на развороте, исписанном отдельными фразами и обрывками мыслей, взятыми в кавычки:

«утро – тяжелее всего»

«просыпаешься, и на долю секунды забываешь, что моего мальчика больше нет. А потом все наваливается снова. Он ушел в горы и не вернулся».

«я никогда не перестану искать правду»

«кто-то точно что-то знает»

«нутром чую, мой сын мертв. Его больше нет»

У Гвен перехватывает дыхание. Она перекидывает блокнот на первую страницу. Там аккуратным печатным почерком Антона выведено:«ИНТЕРВЬЮ С КЭТИ СТОКЕР» .

Гвен оседает на пол, сжимая блокнот на коленях. Она открывает первую страницу и начинает читать.