Текст книги "Ты заслуживаешь знать (ЛП)"

Автор книги: Эгги Блум Томпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 13

Глава 13

НАСТОЯЩЕЕ

Гвен стоит посреди кухни и невидящим взглядом смотрит на свой список дел.

Откладывать дальше некуда – пришло время позвонить отцу Антона, Анри.

Эта мысль приводит ее в ужас. Анри был нелюдимым, замкнутым человеком. После смерти матери Антона он вернулся во Францию и осел в крошечном городке в тридцати милях к северу от Марселя. Их единственная поездка к нему во Францию обернулась катастрофой.

Случилось это спустя пару лет после публикации «Последнего цикламена», когда Гвен, как и весь остальной мир, пребывала в полной уверенности, что выход нового романа вот-вот состоится. Месячное путешествие на юг Франции задумывалось как прекрасная возможность для близнецов, тогда еще совсем крох, вдоволь пообщаться с дедушкой, а для Антона – собрать материал для новой книги. Но все пошло наперекосяк.

Полуразрушенный особняк семнадцатого века, в котором жил Анри, был абсолютно непригоден для детей. Первые две недели Гвен только и делала, что носилась за сыновьями, которым едва исполнилось по три года, следя, чтобы они не проломили себе головы на каменных ступенях и не распороли кожу о ржавые железяки в заросшем саду. Джордж и Рафи никак не укладывались в представления Анри о том, как должны вести себя благовоспитанные мальчики, и Гвен постоянно чувствовала на себе его осуждающий взгляд и сгорала от стыда. Антон же во время этой поездки начисто устранился от каких-либо родительских обязанностей, словно нахождение в чужой стране освобождало его от роли отца, и целыми днями колесил по окрестностям в одиночестве «ради книги».

Отец никогда не одобрял жизненный выбор Антона: изучать литературу вместо чего-то практичного, отказаться от католической веры, строить карьеру писателя. А брак с Гвен стал лишь очередной строчкой в череде дурных решений. Анри попросту не считал сына серьезным человеком.

В начале третьей недели Гвен стала свидетельницей грандиозного скандала между мужчинами. Ссора на кухне началась с криков и взаимных оскорблений. Звон бьющейся посуды заставил ее в панике схватить Рафи с Джорджем и выскочить на улицу. Она повела их на долгую прогулку в деревню за сладостями, но они добрались туда ровно в тот момент, когда местная пекарня и кондитерская закрылись на привычный двухчасовой обед. Когда она, измотанная и взъерошенная, вернулась в дом, Антон уже упаковал чемоданы и заявил, что они уезжают сию же секунду.

Он так и не объяснил, что стало причиной окончательного разрыва отношений с отцом. Он преподнес это так, будто нарыв зрел годами, без какого-либо конкретного повода.

И теперь ей предстояло набрать номер Анри и сказать, что его сын мертв.

Не обращая внимания на пустую бутылку из-под вина и грязные бокалы, Гвен варит кофе. Ей одновременно горько и отрадно оттого, что мальчиков нет дома. Словно мать наложила на нее заклятие своими словами о том, что она расклеилась, и теперь Гвен просто обязана соответствовать этой роли. С чашкой кофе она проходит в кабинет Антона и садится за его письменный стол. Во Франции сейчас на пять часов больше. Бывает ли вообще подходящее время для звонка человеку, чтобы сообщить, что его сын мертв? Убит? Неужели нет никого, кто мог бы сделать это вместо нее?

Она берет телефон и набирает матери.

– Милая, как я рада тебя слышать!

– Как дети? – спрашивает Гвен.

– Чудесно. Они в клубе с папой.

– Завтра им в школу.

– Я думала привезти их домой завтра днем. Мы сможем вместе сообщить им новости. Как тебе такой вариант? Ты чувствуешь в себе силы?

– А как же уроки?

– Гвен, дорогая, ты не о том думаешь. Их отец умер. Конечно, им придется пропустить несколько дней школы.

Ей становится неловко. Она где-то слышала, что после пережитой травмы детям жизненно важно сохранять привычный распорядок, чтобы их мир не рушился окончательно. Но, возможно, она что-то перепутала. Мать звучала непоколебимо уверенной в своей правоте.

– Наверное, ты права. Я буду дома. Никуда не уйду.

– Я не хочу привезти мальчиков и застать тебя в пижаме или пьяной. Не то чтобы ты не имела права и на то, и на другое, милая, но мы должны держать лицо.

– Мне нужно, чтобы ты позвонила отцу Антона.

– Анри еще ничего не знает? Гвен!

– Я не смогла сделать это вчера.

– Дай мне номер, я все улажу. Он мне всегда нравился.

Гвен листает контакты в поисках номера, испытывая одновременно облегчение и отвращение к самой себе. Сколько бы она ни бунтовала против родителей, она так и не стала по-настоящему взрослой, верно? Она зависит от них материально. Зависела всегда. Над ней никогда не висел груз кредитов за учебу, а когда она пошла работать, они покрывали разницу ее мизерного жалованья. Было бы ей лучше, если бы они тогда ответили твердым «нет»? В тот момент она бы возненавидела их, но, возможно, не оказалась бы в той яме, где находится сейчас. Если бы она с самого начала научилась быть сильной, то бросила бы Антона после первой же измены – еще до свадьбы, когда он закрутил роман с другой писательницей на курсе магистратуры.

– Не могу найти, – говорит она. – Наверное, случайно стерла.

– У тебя нет номера собственного свекра?

– Я найду и скину тебе сообщением, как только отыщу.

– Не тяни с этим, Гвен. Он должен знать.

Гвен сбрасывает вызов, лихорадочно соображая, где искать контакты Анри. Телефон Антона все еще у полиции, но где-то же должны остаться данные его отца. Она выдвигает правый ящик стола и натыкается на ворох канцелярской мелочи и полупустую пачку «Кэмел».

В ящике ниже лежит беспорядочная кипа блокнотов, журналов, вырванных из газет статей. Всякий хлам, типичный для жизни писателя – и ни следа информации об Анри. Взгляд цепляется за фотографию, и Гвен вытягивает ее наружу.

Горло перехватывает спазмом: это снимок той самой ночи, когда они познакомились пятнадцать лет назад. Случайное селфи на вечеринке в Нью-Йорке. В то время Гвен жила в городе и строчила пресс-релизы для пиар-агентства в Сохо, специализировавшегося на люксовых брендах. Там она случайно столкнулась с университетской подругой, получавшей степень по художественной литературе в Колумбийском университете. Когда-то они вместе ходили на писательские курсы – в те далекие дни, когда Гвен еще лелеяла мечту стать писательницей.

Но ей не хватало уверенности в себе, а родители твердили, что нужно выбрать что-то надежное, поэтому в качестве основной специальности она выбрала маркетинг.

Подруга позвала ее на вечеринку, но Гвен едва не отказалась. Дело было не только в том, что добираться нужно было на самый верх Манхэттена, в Морнингсайд-Хайтс – добрых полчаса на метро от ее квартиры на тихой улочке в Гринвич-Виллидж. Ее парализовал страх увидеть всех этих начинающих литераторов, вступающих в ту жизнь, о которой она сама могла лишь мечтать. Если бы только ей хватило смелости сказать родителям «нет». У нее был талант, но не хватило духу.

В самый последний момент она все же решила пойти – и это решение перевернуло всю ее судьбу, ведь именно там она встретила Антона. Едва переступив порог, она почувствовала себя неловко и не к месту. Почти все гости учились на литературной программе, плюс несколько случайных аспирантов из Колумбийского. Она пыталась вклиниваться в разговоры, но нигде не могла зацепиться. Сгорая от стыда, она сбежала в спальню и застала там парня, увлеченно разглядывавшего корешки на книжном стеллаже от пола до потолка – это был Антон. Они разговорились, а когда пришло время расходиться, он пошел провожать ее до станции метро на 116-й улице. Но в последний момент они решили не прерывать беседу, и он проводил ее до 110-й, потом до 103-й и так они протопали пешком по всему Бродвею до самого Виллидж, не умолкая ни на секунду. Разговор продолжался все пять лестничных пролетов до ее крошечной квартирки-студии. К тому моменту, когда спустя два дня он ушел, Гвен была без памяти влюблена.

Глаза застилают слезы. Когда-то они были счастливы. Она резко дергает правый ящик в поисках пачки бумажных платков.

Вместо них рука натыкается на пухлую крафтовую папку. На ней указан адрес Анри Хоури во Франции, а в графе обратного адреса знакомым угловатым почерком Антона выведен их старый дом в Бостоне.

Бинго ! – думает она и вытряхивает содержимое на стол. Выпадает сверток, обернутый в сине-белую ткань, и чистый белый конверт без каких-либо пометок.

Гвен в недоумении вертит сверток в руках, ткань соскальзывает, открывая потертый кожаный дневник. Она раскрывает его, но не может разобрать мелкий аккуратный курсив. Выхватывая взглядом отдельные слова, она понимает: все написано на французском. Каждая страница озаглавлена датой; первая запись от 1 июня 1968 года. Она пролистывает до самого конца, и внутри все обрывается: на последней странице карандашом набросан одинокий цветок.

Le dernier cyclamen.

«Последний цикламен». Вот откуда Антон взял название для своей книги.

Гвен берет плотный белый конверт, узнавая дорогую дизайнерскую бумагу, которую подарила Антону на их первую годовщину – ситцевую, бумажную свадьбу. Внутри лежит сложенный лист. Она разворачивает его и начинает читать. Дата стоит сразу после их возвращения из той кошмарной поездки во Францию.

Дорогой отец,

Во Франции ты назвал меня мошенником. Вором.

Ты сказал, что если бы маман была жива, она пришла бы в ужас, узнав, что ее сокровенные мысли, ее мечты и страхи выставлены на всеобщее обозрение.

Но я смотрю на это иначе. Для меня моя книга – памятник ее силе и мужеству, способ отдать дань уважения ее писательскому дару.

Ты называешь это плагиатом, использованием ее текста. Твердишь, что написала все она, а я лишь налепил сверху свое имя. Что я наживаюсь на ее боли и краду ее славу.

Но разве ты хоть на секунду задумался о том, что она сама пожелала бы мне этого? Чтобы ее страдания превратились в мой успех? Разве не этого хочет любая мать? Чтобы ее дети выбились в люди?

Благодаря ее дневнику я стал кем-то. Я верю: будь маман жива, она бы искренне радовалась за меня. И даже если бы нет, она никогда не поступила бы так, как поступил ты. Она никогда бы не вычеркнула меня из жизни.

Я твой единственный сын.

У тебя двое внуков, которые заслуживают того, чтобы дедушка был рядом.

Я вложил в письмо дневник маман. Мне он больше не нужен, и я подумал, что ты захочешь вернуть его. Я не жалею о том, что написал «Последний цикламен», но мне бесконечно жаль, что произошло между нами.

Навсегда твой сын, Антон.

Гвен опускает письмо на стол, оцепенев от шока. Она открывает дневник на случайной странице, пытаясь вникнуть в аккуратные строчки. В старших классах она четыре года учила французский, но сейчас может разобрать лишь отдельные слова. Перевернув страницу, она видит фрагмент, подчеркнутый простым карандашом. Неужели эти пометки оставил Антон?

Она включает компьютер Антона и открывает Google Переводчик. На экране два окна: в одно вводится исходный текст, во втором появляется перевод. Она начинает вбивать подчеркнутые фразы из дневника:«Aujourd’hui, il faisait une chaleur insupportable. J’ai rencontré J à La Gondola pour le déjeuner. Nos sièges étaient juste au bord de l’eau. Nous naviguerons sur cette mer ensemble, a-t-il dit en me prenant la main».

Словно по волшебству, стоит ей набрать бессмысленную для нее цепочку букв, как во втором окне выстраиваются английские слова. Слова матери Антона. Кажется, будто она обращается к ней прямо из могилы.

«Сегодня стояла невыносимая жара. Я встретилась с Дж. в ресторане “Ла Гондола” за обедом. Наш столик стоял у самой воды. “Мы переплывем это море вместе”, – сказал он, взяв меня за руку».

По спине пробегает мороз. Ресторан «Гондола» играл ключевую роль в «Последнем цикламене». Там разворачивалось действие нескольких сцен, где главную героиню, наивную молодую девушку, соблазнял состоятельный взрослый мужчина. «Гондола» олицетворяла мир привилегий и свободы, частью которого она так отчаянно жаждала стать.

Гвен вспоминает рецензию вThe New York Times , где этот ресторан упоминался отдельно как пример того, с какой поразительной точностью Антону удалось воссоздать утонченную атмосферу Бейрута 1960-х годов перед самой гражданской войной.

Она поворачивается к книжным полкам и достает экземпляр «Последнего цикламена» в кожаном переплете – ее личный подарок Антону в честь публикации. Золоченый обрез, нетронутый корешок. Поиски занимают пару минут, но где-то на середине книги она находит то, что искала. Гвен ведет пальцем по строчкам, читая теперь уже до боли знакомые фразы:

«Сегодня стояла невыносимая жара. Я встретилась с Дж. в ресторане «Ла Гондола» за обедом. Наш столик стоял у самой воды. «Мы переплывем это море вместе», – сказал он, взяв меня за руку».

Книга со стуком падает из ослабевших рук. Антон украл слова покойной матери и выдал их за свои. Вот из-за чего они сцепились с отцом.

Он написал отцу это признание, но так и не набрался духу отправить его.

Неудивительно, что за последние восемь лет Антон так и не смог дописать вторую книгу , – с едкой горечью думает Гвен. Ему просто нечего было сказать от себя.

У него никогда и не было ничего своего.

Глава 14

Глава 14

ПОСЛЕДНИЕ ЗИМНИЕ КАНИКУЛЫ

На третий день в Вермонте Лиза проснулась и увидела за окном отвратительно ясное синее небо. Накануне все только и говорили, что о мокром снеге, заранее сокрушаясь: непогода сорвет все лыжные планы. Но Лиза втайне молилась именно об этом. Тогда они могли бы выбраться в город и немного пройтись по магазинам. В Стоу были отличные дневные спа-салоны, поэтому маникюр и массаж пришлись бы как нельзя кстати. Но нет, условия для катания оказались идеальными.

Предыдущий день на склонах превратился в сплошное мучение: Лиза ненавидела каждую секунду, проведенную на этом пронизывающем холоде. Ей достались зеленые трассы, так называемые «лягушатники», где мимо нее со свистом проносились дети. Она надеялась хотя бы на компанию Кая, но тот с головой ушел в сноуборд и к полудню уже перебрался на более сложные спуски. Маркус скатился с ней пару раз и, откровенно заскучав, бросил ее ради крутых виражей. В итоге Лиза симулировала растяжение лодыжки, чтобы остаток дня провести в шале у пылающего камина: потягивать какао с ликером, листать ленту в соцсетях и завидовать соседям, улетевшим на каникулы на Карибы с их белоснежным песком и лазурной водой, пока сама она застряла на ледяных ветрах северного Вермонта.

Этим утром, поднимаясь по лестнице на кухню к завтраку, она нарочито сильно прихрамывала. Сама она не собиралась ничего говорить: нужно было, чтобы кто-то заметил. Этому ее научила мать. Люди относятся к тебе с куда большим сочувствием, когда сами обращают внимание на твои страдания. Но никто ничего не замечал. Лишь когда Лиза встала за добавкой кофе и заковыляла через кухню, Эйми наконец обратила на нее внимание.

– Боже мой, Лиза, ты в порядке?

– Все нормально. Кажется, просто немного потянула ногу.

– Тебе бы хорошенько ее забинтовать перед выходом на склон, – сказал Скотт. – Могу дать тейп, если нужно.

– Парочка таблеток ибупрофена и будешь как новенькая, – вставил Маркус.

У Лизы все внутри оборвалось. Они что, всерьез собираются заставить ее кататься с больной ногой? Да, на самом деле травмы не было, но они-то об этом не знали. Ведьмогла же быть. Она и правда вчера разок-другой шлепнулась и вполне могла подвернуть лодыжку. Налив кофе, она развернулась и, хромая, побрела обратно к столу, морщась от боли при каждом шаге.

– Наверное, вы правы. Все обойдется. – Она с силой прикусила губу, осторожно опускаясь на стул.

– Ну уж нет, – вмешалась Эйми. – С такой ногой никаких лыж. Тебе лучше остаться дома и отдохнуть.

– Может, отвезти тебя в клинику? – в голосе Гвен сочилось фальшивое сочувствие. Неужели никто, кроме Лизы, этого не видит? – Вдруг там перелом?

– В праздники эти клиники забиты под завязку, – заметил Антон. – Застрянешь там на полдня.

– И все же береженого бог бережет, – не унималась Гвен. – Я могу свозить тебя после завтрака.

Гвен была бы только рада: сплавить Лизу на весь день в какую-то захудалую деревенскую больницу. Пришлось проявить чудеса изворотливости, но Лизе удалось пройти по тонкой грани, показав, что на лыжи ей никак нельзя, но и до визита к врачу дело еще не дошло. Перед самым уходом на склон Гвен спросила, не трудно ли ей будет просто выпустить Сабабу на улицу по нужде.

– Если, конечно, тебе не слишком больно ходить.

Лиза с готовностью согласилась. Да плевать, если Гвен обо всем догадалась. Она знала: попробуй Гвен сказать о ней хоть что-то дурное Эйми, она лишь сама выставит себя в невыгодном свете – злобной сплетницей. Ни Эйми, ни мужчины не считали ее симулянткой. У них Гвен поддержки не найдет, ее упреки сочтут мелочными и ядовитыми. Эта мысль наполнила Лизу сладким удовлетворением, и она даже почти захотела, чтобы Гвен ляпнула про нее какую-нибудь гадость за спиной, просто чтобы ее тут же осадили.

Когда вся компания уехала, Лиза настолько вжилась в роль, что продолжала хромать по дому, поднимаясь наверх, хотя вокруг не было ни души.

На третьем этаже она бегло осмотрела спальни: ей было любопытно, что взяли с собой Гвен и Эйми. Всегда занятно заглянуть в чужие ритуалы красоты и узнать, какие вещи другие женщины считают незаменимыми в поездках. Она без зазрения совести воспользовалась омолаживающей сывороткой Гвен, примерила один из ее кашемировых свитеров и полистала ее дневник благодарности. Тот оказался именно таким пресным и скучным, как она и ожидала:«Так благодарна за моих мальчиков. Так счастлива провести этот семейный отпуск».

В верхнем ящике прикроватной тумбочки Лиза наткнулась на баночку «Ксанакса», отпускаемого по рецепту, и тут же сунула ее в карман. Лиза тихонько прыснула, представив, как Гвен накрывает паническая атака, а таблеток нигде нет. Вот дура, будет думать, что забыла их дома. Надо будет не забыть подбросить баночку куда-нибудь в доме Гвен, когда они вернутся в Бетесду.

Ближе к вечеру Лиза заскучала настолько, что решила выгулять Сабабу, который уже принялся жалобно скулить у задней двери. Ледяной ветер хлестал по щекам, обжигая кожу. Скоро сядет солнце, и все вернутся. Плечи Лизы окутала тяжелая волна меланхолии при мысли о той бурной энергии, которую они принесут с собой. Проведя весь день на свежем воздухе, они будут сыпать шутками и историями, их связь станет еще крепче, а она окажется еще более чужой на этом празднике жизни.

Она пошла по поселку, изредка встречая возвращавшихся из леса людей на снегоступах. Когда никто не смотрел, хромать не требовалось. Лиза заранее почитала в интернете про легкие растяжения: большинство из них проходило за сутки, так что к вечеру спектакль можно было сворачивать.

Внезапно Сабаба рванул вперед, выдернув тонкий поводок из ее руки в толстой варежке. Лиза окликнула его, и пес замер. Но стоило ей сделать шаг навстречу, как он отбежал еще дальше, к самой кромке темного леса. Солнце почти село, и Лизу на мгновение охватила паника: если собака скроется среди деревьев, найти ее уже вряд ли удастся.

И виновата, разумеется, будетона . Лиза живо представила, как лицо Гвен пойдет красными пятнами, когда та будет рыдать по потерянному Сабабе. Все сочувствие достанется Гвен, а против нее ополчатся разом все. Как бы ей ни хотелось заставить Гвен страдать, она не могла так поступить с собакой. Сабаба был ни в чем не виноват. Лиза сделала осторожный шаг, и пес склонил голову набок, словно осознав свою оплошность. С чувством глубокого удовлетворения Лиза наступила ногой на поводок, чтобы он больше не сбежал.

Нет, она не станет отыгрываться на собаке, чтобы насолить Гвен. Такие импульсивные глупости она совершала по молодости. Как-то раз, лет в двадцать, на корпоративе она стащила кошелек у коллеги, которую терпеть не могла, и выбросила его в мусорку в туалете. Их столы стояли рядом, и Лиза потом целыми днями упивалась скрытым торжеством, слушая, как та изнывает от мороки с восстановлением кредиток и прав. Но порой импульсивность выходила боком, например, тогда, когда она увидела у спортзала машину новой пассии своего бывшего и ключом от дома оставила глубокую борозду по всей водительской двери. Она понятия не имела, что на парковке стоят камеры. Ее допрашивала полиция. Девица тогда решила не давать ход делу, но позора было не обобраться.

Вечером, когда все вернулись и приняли душ, компания отправилась ужинать в Стоу. Ресторан был битком набит такими же, как они, семьями из верхушки среднего класса из Бостона, Нью-Йорка и Вашингтона. Детей усадили за отдельный столик рядом со взрослыми, а вся шестерка втиснулась в деревянную кабинку. Лиза оказалась зажата между Антоном и Маркусом, а напротив Скотт сидел между Эйми и Гвен.

В какой-то момент, когда с закусками было покончено, горячее еще не принесли, а хмель уже начал туманить головы, Антон спросил, как ее нога.

Лиза отвернулась от Маркуса, увлеченно расписывающего свой первый спуск по «черной» трассе, и полностью переключилась на Антона. Чувствуя, как алкоголь срывает внутренние тормоза, она принялась рассказывать, как это растяжение разбередило старую травму времен колледжа, когда она серьезно занималась легкой атлетикой. Он слушал с неподдельным интересом. Лиза видела, как в его глазах ее образ обрастает новыми, интригующими красками. В свой рассказ она вплела детали из когда-то увиденного фильма о выдающейся спортсменке, которая подвернула ногу на соревнованиях, пропустила сезон и благодаря этому вынесла для себя важные жизненные уроки. Рассказывая эту историю Антону от первого лица, она сама поверила в нее. Настолько, что на глазах выступили слезы, которые она тут же смахнула.

– Для меня это был тяжелый период, – призналась она. – Но именно это помогло мне повзрослеть. Мне нужно было научиться жить без постоянного одобрения со стороны, к которому привыкаешь, будучи звездой спорта.

– Потрясающая история. Я и понятия не имел, что ты профессионально занималась спортом.

Ее кольнула легкая паника: что она натворила? Ведь эту ложь было проще простого проверить. В старших классах она бегала на стадионе пару сезонов, но едва ли была звездой. В начале выпускного класса она все бросила, потому что ей просто наскучило.

– Я не люблю об этом говорить, – она опустила голову и посмотрела на него исподлобья. Их никто не слушал. Никто даже не заметил, что у них с Антоном завязался собственный, приватный разговор. – Наверное, я просто пыталась оставить все это в прошлом. Но выпивка... да и с тобой так легко говорить. Ты ведь Стрелец, да?

Он кивнул.

– Помню, у тебя день рождения в начале декабря. Вот почему мы так хорошо ладим. А я Водолей. Про нас даже стихи есть: женщина-Водолей нежная, но с железным стержнем, общительная, но в душе одиночка. Предсказуемая в своей непредсказуемости.

– Ого. Звучит сложно.

– Я как орхидея. Прекрасная, дикая, и мне нужны особые условия, – она накрыла ладонь Антона своей рукой и заглянула ему прямо в глаза. – Но если понять, что мне нужно, я буду цвести для тебя снова, и снова, и снова.

Это был ва-банк. Он мог отдернуть руку, отшутиться, перевести тему. Но Антон не шелохнулся. Он лишь понимающе кивнул.

– Не думал, что ты такая творческая натура. Гвен, Скотт, все остальные подкалывают меня из-за того, как долго я пишу вторую книгу. Они и представить не могут, какой это адский труд – создавать что-то с нуля.

– А я понимаю. Я искренне восхищаюсь тобой. Твоя первая книга просто потрясающая. Я никогда не говорила тебе этого раньше, потому что считаю себя не вправе рассуждать о литературе, – она кокетливо улыбнулась. – Но твой слог, образы, язык... Книга великолепна.

На самом деле она купила ее с твердым намерением прочесть, как только чета Хоури поселилась в Нассау-Корт. Было так приятно небрежно бросить роман на журнальный столик и невзначай хвастаться гостям, что автор – их близкий друг. Но в действительности текст показался ей невыносимо заумным, а язык путаным. Она вообще не особо любила читать.

– Спасибо, что сказала это, – Антон улыбнулся. – Если книга находит в тебе отклик, значит, ты имеешь полное право о ней судить. Искусство принадлежит всем. Читать может каждый.

Его лицо словно озарилось изнутри, раскрывшись так, как Лиза еще никогда не видела. В этой своей хмурой, глубокой серьезности он был чертовски привлекательным мужчиной.

– И я рад, что ты поделилась своей историей. Не нужно бояться признать, что тебе было больно. Не нужно стесняться быть уязвимой, – он бросил беглый взгляд на Гвен, которая заливисто хохотала над какой-то шуткой Скотта.

– Некоторые вечно корчат из себя супергероев. Ни за что не покажут, что они тоже люди, – он сделал приличный глоток из бокала. – Но это только отталкивает.

Двусмысленности быть не могло. Пусть он был навеселе, но он только что открыто принизил собственную жену. Лиза была в восторге. Внизу живота сладко екнуло. Гвен и Антон вовсе не были нерушимой скалой.

Когда он прижался своим бедром к ее ноге и пробормотал:«Прости» , она лишь улыбнулась.

– Не извиняйся, – ответила она, прижимаясь в ответ.

К черту лыжные травмы, чужие кошельки и пропавших собак.

Вот то, что она может отнять у Гвен. То, что она заберет с величайшим наслаждением.

Антона.