Текст книги "Ты заслуживаешь знать (ЛП)"

Автор книги: Эгги Блум Томпсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Ты заслуживаешь знать

РАСШИФРОВКА ПЕРЕДАЧИ «DATELINE» НА NBC

РАСШИФРОВКА ПЕРЕДАЧИ «DATELINE» НА NBC

ИНТЕРВЬЮЕР : Ваша книга произвела настоящий фурор. Международный бестселлер. Тема нескольких подкастов. Прямо сейчас ее экранизируют, в разработке находится документальный фильм обо всей этой истории… но чем именно является «Ты заслуживаешь знать»? Художественным романом? Мемуарами?

ГОСТЬ : Я называю это автофикшном, личным осмыслением, основанным на реальных событиях.

ИНТЕРВЬЮЕР : Факт остается фактом: вы наблюдали из первого ряда за чудовищным преступлением, точнее сказать, чередой преступлений, потрясшей ваш тихий пригородный район до самого основания. Но то, что вы написали, – это ведь не журналистское расследование, верно?

ГОСТЬ : Ни в коем случае. Автофикшн – это когда автор рассказывает о собственной жизни в беллетризованной форме, но меняет существенные детали и действующих лиц, придумывает побочные сюжетные линии и воображает ситуации с реальными людьми ради поиска себя. Конечно, я не была свидетельницей каждой сцены в книге, и сколько бы материалов я ни изучила, даже находясь там лично, я все равно не способна доподлинно знать, о чем думали другие. Так что нет, это не журналистика и технически не мемуары, но очевидно, что одна из точек зрения списана с меня, и я считаю, что это придает книге подлинность.

ИНТЕРВЬЮЕР : Вы не переживаете, что читатели могут принять книгу за абсолютно точный отчет о произошедшем?

ГОСТЬ : Многое из случившегося можно найти в судебных протоколах, например, сами убийства. Некоторые читатели наверняка решат, что правдиво каждое единое слово. Но я предупреждаю читателей прямо в самом начале. Кое-где я изменила детали и позволила себе художественное допущение. И все же суть истории подлинна. Материалы суда это подтвердят.

ИНТЕРВЬЮЕР : Как вы отвечаете на критику о том, что выставили себя героиней этой истории, хотя были кем угодно, но только не ею?

ГОСТЬ : «Ты заслуживаешь знать» – это моя версия. И я отнюдь не делаю себе поблажек. Если вы читали книгу, то понимаете, о чем я. Но каждый имеет право на собственную версию правды. В этом и заключается прелесть современного мира. У каждого своя правда. Какое право кто-либо имеет отрицать мою?

ИНТЕРВЬЮЕР : Вы не боитесь судебных исков за клевету?

ГОСТЬ : Нет, эту книгу проверило множество юристов. Как вы знаете, планка для доказательства клеветы, когда речь идет о публичной фигуре или о покойнике, невероятно высока.

ИНТЕРВЬЮЕР : Но если отбросить юридическую сторону вопроса, что вы скажете друзьям и даже членам семьи, которые считают, что вы нажились на чужой боли и извлекли выгоду из трагедии, написав о них книгу?

ГОСТЬ : Я перефразирую одну из моих любимых писательниц, Энн Ламотт. Она сказала: «Если вы хотели, чтобы я написала о вас хорошо, вам следовало лучше себя вести».

Глава 1

Глава 1

НАСТОЯЩЕЕ

Ее не покидает навязчивое ощущение, что друзья говорят о ней.

Антон и Лиза, сидящие на террасе, то и дело поглядывают на нее через кухонное окно, возле которого Эйми стоит у столешницы и заправляет салат. Они сидят за большим столом слишком близко друг к другу, пожалуй, слишком близко для людей, состоящих в браке с другими. О чем они там шепчутся?

О ней.

Эйми в этом уверена. Скорее всего, обсуждают ту дурацкую перепалку, что произошла у нее с Лизой чуть раньше, и вспоминают, как она ушла, хлопнув дверью. Ну, не то чтобы хлопнув, но встала Эйми настолько резко, что ножки ее стула проскрежетали по каменным плитам с оглушительным визгом, пока она бросала на ходу: «Я принесу салат».

С того места на кухне, где она стоит, ей отлично видны они оба за столом. А через большие раздвижные стеклянные двери справа просматривается весь задний двор. На дальнем краю бегают все шестеро детей, прыгая на батуте, гоняясь за собакой. Из-за угла дома вьется струйка дыма: там ее муж Скотт и муж Лизы Маркус, судя по всему, колдуют над грилем, настоящим чудовищным монстром, которого она подарила Скотту на День отца пару месяцев назад.

Лиза и Маркус.

Гвен и Антон.

И Эйми со Скоттом.

Все три семьи живут в одном тупике Нассау-Корт в Восточной Бетесде, прямо под боком у Вашингтона, округ Колумбия. Пятеро младших детей примерно одного возраста и ходят в одну школу: обе пары близнецов учатся в первом классе, Ноа ходит в четвертый, а сын Лизы и Маркуса, Кай, только что перешел в среднюю. За последний год эти три семьи провели вместе столько времени, что Эйми способна считывать язык тела Антона и Лизы даже с расстояния в десять метров.

Рядом возникает Гвен с миской картофельного салата.

– Подруга, по-моему, салат уже готов, – говорит она. – Ты взбиваешь его так, будто это яичные белки.

Эйми смотрит на металлические ложки для салата в своих руках. Бросает их в миску и вздыхает.

– На что ты так уставилась? – спрашивает Гвен.

– Смотрела на Антона и Лизу. Мне кажется, они говорят обо мне.

– Хм. Зная Антона, он наверняка велит ей остыть и не быть такой осуждающей стервой.

– Или, может, он с ней согласен, – произносит Эйми. – В том, что мать из меня так себе.

Гвен шумно втягивает воздух.

– Нет. Ты потрясающая мать. А она вела себя как…

– Не надо. – Эйми поворачивается и улыбается Гвен. Дружба втроем – штука сложная. Сначала она подружилась с Лизой. Несколько лет они оставались единственными семьями с детьми во всем тупике. Когда год назад по соседству поселились Гвен и Антон, женщины образовали трио. Эйми нравится, что на ее улице живут две близкие подруги, на которых можно положиться. Преданность для нее – превыше всего. Но порой она чувствует скрытое соперничество между двумя своими приятельницами.

– Я ценю, что ты встаешь на мою защиту, но со мной все в порядке, – говорит Эйми. Ей не хочется поощрять Гвен говорить гадости о Лизе. Она любит Гвен, считает ее одной из самых близких подруг, но та бывает резковата на язык.

И все же Эйми до сих пор задета давешним ханжеским возмущением Лизы. Тон у той был откровенно ядовитый:«Ты разрешаешь своей дочери что?!»

Гвен фыркает и распахивает раздвижную дверь на задний двор, и Эйми идет следом за ней, сжимая большую деревянную миску с салатом так, словно та способна защитить ее от летящих стрел.

Это их ритуал по пятничным вечерам. Все три семьи заваливаются на чей-нибудь задний двор, где либо жарят барбекю, либо заказывают еду навынос. Когда холодает, они разводят костер и жарят маршмеллоу. Иногда выпивают лишнего. Иногда срываются на слова, которых говорить не стоило. Но по большей части они просто отлично проводят время.

– Холодает, но я так рада, что мы все еще можем есть на улице. – Эйми ставит салат и садится напротив Антона. В воздухе чувствуется едва уловимая свежесть, дыхание грядущей осени.

Эти безоблачные сентябрьские дни были ее любимым временем для работы. Осенью ее ландшафтному бизнесу не приходится сталкиваться с безумной паникой домовладельцев, требующих мгновенных весенних цветов и теряющих терпение от того, с какой скоростью растет большинство растений. Осенью к ней приходят совсем другие клиенты. Те, кто заинтересован в перепланировке участков, предпочтительно с использованием местных видов растений – ее конька. Ей бы хотелось полностью перейти исключительно на проекты с аборигенной флорой, но рынок к этому пока не готов. Люди до безумия любят свои самшиты и индийскую сирень.

– Это еще что? – Гвен садится рядом с Антоном, берет его бокал, где в золотисто-коричневой жидкости плавает один крупный квадратный кубик льда, и делает глоток.

– «Блэнтонс».

– Антон. Серьезно? Притащил свой собственный? – Говоря это, она ухмыляется Эйми; тон балансирует где-то между поддразниванием и откровенной насмешкой. Подкалывать мужа для Гвен в порядке вещей, и от этого очевидного скрытого напряжения Эйми порой становится не по себе. Сама она никогда бы не позволила себе такого со Скоттом, как и он с ней. Они дали друг другу слово никогда не становиться парой, выясняющей отношения на людях. Со стороны Гвен и Антон кажутся идеальными. Антон – успешный писатель и университетский преподаватель, их чудесные мальчики-близнецы и утонченная Гвен, которая на полставки работает в пиар-агентстве в Джорджтауне, а излишки творческой энергии вкладывает в сложнейший праздничный декор, дизайн интерьеров и собственную безупречную внешность.

Рядом с Гвен Эйми всегда чувствует себя немного неухоженной. Наверное, потому, что ее собственный гардероб состоит из курток «Кархарт» и штанов-карго, а волосы вечно скручены в небрежный пучок. Не то чтобы Гвен хоть раз сказала что-то, заставившее Эйми почувствовать себя неполноценной. Гвен просто не виновата в том, что относится к тем матерям, на фоне которых любая другая женщина кажется себе слегка ущербной.

Антон лезет в сумку у своих ног и с широкой ухмылкой выуживает бутылку в форме огромной стеклянной гранаты. Его вклад в пятничные вечера всегда заключался в том, чтобы приобщать всех к дорогому алкоголю. Эйми списывает это на его писательскую натуру. Ей представляется, как он каждый день сидит дома перед старой печатной машинкой в окружении книг и потягивает бурбон. Однажды она поделилась этой романтической фантазией с Гвен, на что та лишь рассмеялась и ответила, что, приходя с работы, чаще всего застает Антона в одних трусах за игрой вFortnite .

– Будешь? – спрашивает Антон, приподнимая бутылку.

– Я бы выпила «Олд фешен», – говорит Эйми.

Он картинно кривится, теребя аккуратно подстриженную бородку.

– Я не позволю тебе осквернять мой «Блэнтонс», но, кажется, у Скотта там стоял «Мейкерс Марк», сойдет и он. – Он поднимается на ноги.

– Точно стоял, – кричит ему вслед Эйми. – На его распрекрасном столике на колесиках.

Как только Антон отходит на безопасное расстояние, Эйми поворачивается к Лизе:

– Ты видела сервировочный столик, который купил Скотт? Сделан в Дании в 1960 году, и он им ну просто до безумия гордится.

– О-о, мид-сенчури модерн, – подает голос Гвен. – Кто дизайнер?

Эйми пожимает плечами:

– Без понятия.

Увлечение мужа скандинавской мебелью середины века – это страсть, в которой она ему не препятствует, но и разделить не может. Кажется, абсолютно у всех знакомых ей мужчин в возрасте от сорока до пятидесяти появилось какое-нибудь странное хобби. Антон, который вечно тащится черт-те куда, со своим элитным пойлом, лишь бы урвать какую-нибудь лимитированную бутылку, или Скотт, часами зависающий в интернете в поисках очередного датского стула. А муж Лизы, Маркус, во время пандемии ударился в велоспорт и теперь каждые выходные ни свет ни заря уматывает куда-то в неоновом спандексе.

– Само собой, в какой-то момент нам придется променять эту красоту на запирающийся барный шкаф, – говорит Эйми. – На днях застала Ноа за тем, как она наливала яблочный сок в бокал для мартини прямо из шейкера.

Гвен смеется. История задумывалась как забавная, самоироничная байка из разряда «гляньте, что творят наши дети». Для того и нужны подруги-мамочки, чтобы ты не чувствовала себя такой одинокой со всеми этими родительскими трудностями. Но когда Эйми переводит взгляд на Лизу, лицо той застывает непроницаемой маской. Внутри у Эйми все сжимается. Ее методы воспитания девятилетней дочери стали для Лизы чем-то вроде больной темы. Подавшись через стол, чтобы коснуться ее руки, Лиза улыбается:

– Слушай, прости за то, что я наговорила раньше.

Эйми сбрасывает руку Лизы и заправляет выбившуюся прядку обратно в пучок.

– Ой, да ладно, я все понимаю.

Ни хрена она не понимает. С чего вдруг Лиза так взъелась на нее —прямо при всех – за то, что она разрешила Ноа съездить к одной из ее клиенток? Но повторять этот разговор ей не хочется.

– Ты потрясающая мать, – произносит Лиза, собирая свои длинные черные волосы и перебрасывая их через плечо.

– Вот именно! – поддакивает Гвен. – По-моему, мы вообще все тут офигенные мамы.

– Просто… насколько хорошо ты знаешь эту женщину, Эйми?

Гвен стонет:

– С ума сойти. Да забей ты уже.

– Слушай, я знаю, что ты из лучших побуждений, но я сама разберусь, ладно? – Эйми смотрит прямо в почти черные глаза Лизы. Она не собирается заново оправдываться, почему позволила Ноа проводить время у своей клиентки. Эта женщина, бывшая учительница начальных классов по имени Кэти, абсолютно безобидна в своих мешковатых шмотках от «Эйлин Фишер» и массивных черных очках. Она наняла Эйми, чтобы заменить азалии на своем огромном газоне перед домом на местные растения, привлекающие бабочек и птиц. Когда Эйми около месяца назад впервые приехала туда обсудить идеи, они с Кэти сразу нашли общий язык. Во второй раз она взяла с собой Ноа, и та обнаружила, что у Кэти живет не просто кошка, а еще и трое новорожденных котят, после чего стала умолять брать ее с собой каждый раз. И да, за последние несколько недель Эйми пару раз разрешала Ноа провести у Кэти по нескольку часов, чтобы повозиться с котятами. Эйми не говорит Лизе и Гвен, что четвертый класс у Ноа начался со скрипом, что вокруг уже вовсю сыплют терминами вродеСДВГ исенсорная дезинтеграция . Что рядом с этими котятами лицо Ноа буквально сияет – желанный контраст с тем подавленным состоянием, в котором она каждый день возвращается из школы.

Эйми пока не готова признаться самой себе, с какими трудностями может столкнуться Ноа; она даже не может заставить себя открыть заключение психолога, упавшее на почту несколько дней назад.

И с какой стати она должна вываливать все это Лизе? Или Гвен? Почему она обязана перед ними отчитываться?

Не обязана.

Антон возвращается с напитками, а следом за ним идут Скотт и Маркус с подносами, заваленными бургерами, колбасками и кукурузой на гриле. Любые дальнейшие обсуждения методов воспитания Эйми или иных вопросов становятся невозможны. Почуяв запах мяса, дети слетаются к столу. Сын Лизы и Маркуса, Кай, держится позади вместе с Ноа, но вот четверо младших набрасываются на еду стаей.

– Полегче, парни! – Гвен встает и начинает раздавать команды, пока Маркус пытается совладать с щипцами, раскладывая скользкие хот-доги. Наконец мальчишки отступают, и Кай с Ноа протягивают свои тарелки.

– Какие же вы терпеливые, – говорит Лиза Каю и Ноа. – Спасибо, что пропустили малышей вперед.

Все родители подключаются, чтобы помочь детям с соусами, салатом из фасоли, салфетками и вилками. Это разделенное чувство ответственности – ощущение, будто они сообща растят детей друг друга – создало между ними крепкую связь. Эйми не раз слышала, как люди жалуются, будто пригороды округа Колумбия холодные и неприветливые, а люди здесь слишком временные, чтобы завести настоящие связи, поэтому она чувствует себя особенно счастливой в этом кругу друзей. Они органично вплетены в жизни друг друга: могут забрать чужих детей из школы или спросить, не захватить ли чего, перед поездкой в «Костко».

Скотт садится рядом с ней, запускает руку ей под волосы сзади и мягко массирует шею.

– Как поживает самый инновационный садовник Бетесды?

Она смеется. Прошлой весной это звание ее компании присвоил журналBethesda Magazine , и с тех пор муж только так ее и зовет.

– Тяжелая была неделька. – Ей нужно рассказать ему о заключении психолога Ноа. Обычно они садятся после воскресного ужина, чтобы обсудить важные дела. Вот тогда она ему и расскажет.

– Тогда пей до дна! – встревает Антон. – Как тебе «Олд фешен»?

Эйми делает большой глоток, подцепляя вишенку зубами. Вкуснотища. И пока бурбон делает свое дело, накопившийся стресс начинает потихоньку отпускать.

После десерта, когда все уже собираются уходить, Эйми принимается искать книгу по мягкому воспитанию, которая показалась ей абсолютно бесполезной, но которую она обещала одолжить Гвен. Вспомнив, что оставила ее в прачечной, она идет туда. Легкий хмель от бурбона приятно туманит голову. За спиной слышится возня детей и взрослых, перебравшихся с заднего двора через дом в просторную прихожую. Вытаскивая книгу из корзины со всяким хламом, Эйми чувствует чье-то присутствие за спиной, поднимает взгляд и видит Антона.

– Привет. – Она выпрямляется и протягивает книгу. – Гвен просила.

Он ее не берет, лишь слегка покачивается, и Эйми понимает, что он пьян. Ей не впервой видеть его таким. На прошлых зимних каникулах, когда все три семьи вместе ездили в Вермонт, Антон нахлестался крафтового эля до такой степени, что отключился прямо в сугробе у пивоварни «Алхимик» в Стоу.

– Слушай… насчет того, что было, ну, с Лизой… – его голос затихает. Он был свидетелем самых гадких нападок Лизы по поводу воспитания.

Эйми отмахивается. Ей совершенно не нужно, чтобы Антон вмешивался. С Лизой она разберется сама.

– Все нормально. Никаких обид.

– Да нет, дело не в этом, – бросает он с раздражением, буквально вибрируя от нервного напряжения. Оглядывается назад, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и снова поворачивается к ней.

– Антон? – зовет из прихожей Гвен.

– Кажется, Гвен тебя ищет. – Эйми кладет руку ему на плечо, мягко подталкивая в сторону входной двери.

Появляется Гвен:

– Вот ты где! Ты что, не слышал, как я зову? Нам пора. Мальчики совсем вымотались. – Напряжение в ее голосе очевидно. Гвен терпеть не может выставлять неприглядное напоказ. У нее все завязано на тотальном контроле. Идеально убранный дом. Близнецы в одинаковой одежде. Работа в престижном пиар-агентстве с влиятельными клиентами. Единственное, что отказывается подчиняться ее воле, – это Антон.

Он ходячая катастрофа.

И сегодня он еще более не в себе, чем обычно.

Обойдя мужа, Гвен обнимает Эйми.

– Спасибо за картофельный салат, – говорит Эйми. – Вот книга, о которой я говорила. Меня от нее только чувство вины накрыло, но, может, тебе зайдет больше.

Гвен берет книгу и поворачивается к выходу, но Антон за ней не идет. Не сразу. Он подается к Эйми, словно для прощального объятия, но вместо этого замирает, зависнув в паре сантиметров от ее уха.

Эйми чувствует его горячее дыхание на своей шее, улавливает запах бурбона. Чужой муж так непозволительно близко, и это выбивает из колеи. Она инстинктивно отстраняется, но он успевает прошептать ей на ухо:

– Ты заслуживаешь знать правду.

Глава 2

Глава 2

НАСТОЯЩЕЕ

Гвен ведет мальчиков в их дом по соседству, а Антон плетется следом. Оказавшись внутри, мальчишки сбрасывают обувь и бегут наверх. Антон заходит в дом, перешагивая через разбросанные вещи по дороге на кухню, пока она наклоняется, чтобы их поднять. Ей не хватает прихожей в их старом доме под Бостоном. Она никогда не хотела уезжать, но после того, что натворил Антон, у нее просто не оставалось выбора.

– Я помогу им надеть пижамы и почистить зубы, – кричит она Антону, начиная подниматься по лестнице. – Когда позову, поднимешься и почитаешь сказку.

Она не ждет ответа. Ей не положено так себя вести. Обращаться с ним как с бестолковым подчиненным. Рявкать приказы. Этому она научилась на консультациях по семейной терапии. Там же ей втолковали, что в его измене виновата она сама. Что она «кастрировала» его морально. Заставляла чувствовать себя ничтожеством.

Последние несколько лет она старалась быть другой женой, и по большей части у нее получалось. Но иногда, когда он делает что-то унизительное для нее, например, напивается на глазах у друзей, а потом возвращается домой и в упор игнорирует бардак у себя под носом, она не может сдержаться. И скатывается к прежним привычкам.

Гвен прекрасно умеет строить мальчиков. Она всегда считала себя одной из тех матерей, у которых нет проблем с границами и распорядком. Ей казалось, что она способна управиться с целым отрядом детей, и она всегда этого хотела. Таков был план: столько детей, чтобы набралась целая бейсбольная команда. В детстве их было всего двое: она и сестра, старше ее на пять лет. В их огромном красивом доме под Ричмондом было одиноко. Родители купили ей коня по кличке Шэдоу, на котором она ездила верхом всю старшую школу. Но лошадь не заменит тепла и любви большой дружной семьи.

Однако во время родов близнецов она потеряла столько крови, что едва не умерла. Еще одна беременность была слишком рискованной. К тому же ее брак вряд ли пережил бы стресс от еще одного ребенка.

Рафи и Джордж спят в одной комнате, хотя в доме есть еще две свободные спальни. Они не разлей вода. Сколько бы они ни дрались, они всегда возвращаются друг к другу. Это казалось подарком вселенной, когда год назад они переехали сюда и выяснилось, что в семье по соседству тоже растут мальчики-близнецы. Еще одна мать, которая понимает это чувство, когда наблюдаешь за развитием чуждой цивилизации прямо у себя на глазах. Иногда мальчики впускают ее в свой круг, но порой Гвен остро чувствует себя чужой. У Рафи и Джорджа есть свой тайный язык, понятный только им двоим. Их большие карие глаза полны смыслов, расшифровать которые способны лишь точно такие же глаза напротив. Иногда она чувствует себя одинокой в собственной семье. И не без зависти смотрит на то, что у Эйми есть еще и дочь. Единственное спасение в ее одиночестве – пес Сабаба.

Мальчики залезают на двухъярусную кровать: Джордж наверх, на односпальное место, а Рафи вниз, на полуторное, хотя она знает, что среди ночи Джордж с большой вероятностью переберется в постель к брату. Утром она часто находит их внизу вместе, словно переплетенный клубок из одеял и конечностей.

– Папа придет почитать вам сказку, – говорит она.

– Сначала подоткни, – просит Джордж.

– Хорошо. – Гвен начинает привычный ритуал: заправляет края одеяла вокруг его худенького тела, вставая на нижний ярус, чтобы дотянуться и плотнее прижать ткань, приговаривая «хоп» на каждое нажатие.

Пока она этим занята, мысли возвращаются в прачечную Эйми. Что там произошло? Антон клеился к Эйми? Неужели он на такое способен? Внутри вскипает злость. Иногда ей кажется, что она готова его убить.

– Хоп, хоп, хоп.

Ярость бурлит внутри нее. Что-то шло наперекосяк уже минимум месяц, а может, и вовсе с самого начала лета. Но ей не хочется верить, что весь этот кошмар повторяется снова.

– Моя очередь! – пищит Рафи.

Гвен садится на нижний ярус и начинает все заново.

Ей до боли хочется выговориться, но рядом никого нет. Она даже Эйми не рассказала о прошлых проблемах в браке. Это единственное, о чем она умолчала за все время их дружбы. Несмотря на все выпитые вместе бокалы, смех и ночные разговоры на отдыхе. Она выложила Эйми всю изнурительную историю родов, включая то, как балансировала на грани жизни и смерти, двадцать восемь часов схваток, послеродовую депрессию, но об Антоне не обмолвилась ни словом. Потому что Гвен знает: стоит рассказать людям, что муж тебе изменил, и они уже никогда не посмотрят на него, или на тебя, прежними глазами.

Она знает это по собственному опыту.

Уложив мальчиков, Гвен спускается в холл и зовет Антона по имени. Услышав его приближение со стороны гостиной, она сворачивает в противоположную сторону: через столовую на кухню, чтобы их пути не пересеклись. Ужасно злиться настолько, что не хочется даже видеть лицо собственного мужа. Она подождет его на кухне, чтобы устроить очную ставку, но сначала пусть почитает мальчикам. Пусть сделает хоть что-то полезное по дому.

Она проходит мимо пары антикварных оловянных подсвечников, которые Антон подарил ей на десятилетие брака, и на миг замирает. Гвен считает их уродливыми, громоздкими и тяжелыми, но держит на виду, потому что они служат напоминанием об обещании Антона спасти их семью. На кухне она достает из холодильника ополовиненную бутылку вина и наливает его в кофейную кружку. Вещи Антона – ноутбук, несколько книг, блокноты, ручки – лежат беспорядочной грудой на кухонной стойке.

Предполагается, что он пишет вторую книгу. Первая, опубликованная много лет назад, когда они были молодоженами, а Антон только-только выпустился с престижного писательского курса, стала оглушительным хитом. Это была редкая книга, сумевшая стать одновременно и любимицей литературного мира, и международным бестселлером. Права на экранизацию выкупили еще до того, как «Последний цикламен» лег на прилавки магазинов, хотя экранизация, кажется, намертво застряла на этапе препродакшена. Роман удостоился подобострастных похвал таких авторитетных медиа, как NPR иThe New York Times , и стал фаворитом книжных клубов.

Те первые годы брака прошли под знаком литературного триумфа Антона. Куда бы он ни ехал, выступать на фестивалях, подписывать книги, она всегда следовала за ним. Ее распирала гордость: казалось, ее отчаянная ставка сыграла. Успех Антона стал доказательством для ее родителей, которые так и не одобрили этот брак. Она отправляла им каждую восторженную рецензию, каждую публикацию, которую только могла найти. Когда разошелся миллионный тираж, она прямо дала родителям понять, что в их финансовой помощи больше нет нужды. Антон был не просто признанным автором, он зарабатывал реальные деньги.

В книге описывалось одно лето из жизни молодой франко-ливанки, закрутившей бурный роман с мужчиной постарше в утонченной атмосфере Бейрута накануне гражданской войны. Текст дышал невинностью и пронзительной остротой момента, бившей по живому от осознания того, какая чудовищная бойня вот-вот захлестнет Ливан. В финале героиня была вынуждена бежать из родного дома в Америку, где обосновалась под Бостоном, оставив позади любовника и любимый город. Это была история любви и трагедия. Слог был поэтичным, а образы живыми и осязаемыми. Антон всем рассказывал, что роман вдохновлен опытом его покойной матери, эмигрировавшей в Америку. Она умерла, когда он учился в колледже, а отец уехал на покой во Францию.

Проблема заключалась в том, что с тех пор Антон не написал ни строчки.

О, он пытался. Он брался за множество проектов в надежде превратить их во второй роман. Но так ничего и не закончил.

За эти годы она читала кое-какие его наброски: рассказы, первые главы. Он и сам первым признавал, что застрял и барахтается на месте. Текст выходил плоским, фальшивым. Без настоящих чувств и глубины. Со времен «Последнего цикламена» он не издал ничего.

Гвен делает глоток вина из кружки и раскрывает один из молескинов. Читать чужой дневник без разрешения – настоящее насилие. Но Гвен не может отрицать то тонкое удовольствие, которое испытывает от вторжения в его личные границы.

«Она носила свое горе как плащ, давивший на плечи, и, подобно плащу, горе скрывало ее от мира. Убийство сына сотворило, казалось бы, невозможное, а именно: сделало женщину средних лет еще более невидимой. Ибо кто такая мать без ребенка? Пустое место. Глубоко внутри этой боли раскаленным углем тлела ярость, взывающая к отмщению».

Она пролистывает блокнот дальше. Написано не так уж плохо. Чуть витиевато, конечно. Да и что Антон может знать о переживаниях женщины средних лет? Или о потере ребенка? Он вырос в пригороде Бостона, избалованный единственный сын двух бухгалтеров, готовых костьми лечь, лишь бы их отпрыск никогда ни в чем не нуждался так, как когда-то они сами. Но плевать. По крайней мере, он действительно что-то пишет. Порой Гвен мучил страх, что он целыми днями пинает воздух, пока она на работе, а мальчишки в школе.

Она листает страницы вперед, пока не натыкается на сцену о писателе по имени Тони, приехавшем на конференцию в Новый Орлеан, и начинает вчитываться.Тони. Антон мог бы сработать еще топорнее? Вместо того чтобы ужинать с коллегами по конференции, этот самый Тони ведет соблазнительную молоденькую особу, начинающую писательницу и свою преданную поклонницу, в один из лучших ресторанов Нового Орлеана. Во время этого якобы делового ужина за устрицами и шампанским девица соблазняет безвольного Тони, который, как ни старается, просто не в силах хранить верность оставшейся дома жене.

К горлу Гвен подкатывает тошнота. И дело не только в заезженном сюжете. Она помнит ту писательскую конференцию, хотя проходила она в Тампе, а не в Новом Орлеане. Это было летом, и позже она заметила в выписке по кредитке внушительный ресторанный чек. Как же называлось то место?

Когда она спросила об этом Антона, он взорвался:

– Тебе что, жалко денег на мой ужин в командировке? – выплюнул он. – Мне теперь на каждый обед у тебя разрешения спрашивать?

Но чек был больше двухсот долларов, возразила она.

– Я ужинал с двумя коллегами. Они отдали мне наличку, чтобы я накопил баллы на кредитке. Тебе дать их имена и имейлы? Одна была стареющая поэтесса-лесбиянка, а второй – ботан-фантаст из моего же издательства.

Гвен тогда отступила, устыдившись того, кем стала: ищейкой, пилой, ревнивой и неуверенной в себе бабой. Разумеется, он имел право поужинать с коллегами.

Теперь же внутри нее вскипает бешенство. Она пробегает глазами еще пару страниц: никаких стареющих лесбиянок или ботанов-фантастов там нет. Это история о гениальном писателе, непонятом своей холодной, вечно пилящей женой, которого спасает лишь запретная любовь другой женщины.

Секс в следующей сцене описан столь грязно и откровенно, а детали настолько живые, что Антон вряд ли мог выдумать такое из головы. Его первая книга была совсем другой. Тот язык был поэтичным, а образы призрачными и щемяще-горькими. Это же читается как дешевое порно.

«Он провел пальцем по татуировке в виде сердца из колючей проволоки, выбитой прямо по центру левой половинки ее сочной задницы».

Гвен издает крик – полувой, настолько утробный и дикий, что он отдается болью в груди. Она швыряет блокнот на пол. А затем одним взмахом руки сметает со стойки все остальные вещи Антона.

Ублюдок. Значит, ондействительно с кем-то трахался на той конференции.

Топ, топ. Шаги Антона на лестнице звучат неуклюже и тяжело, словно он нарочно выставляет напоказ свою пьяную неустойчивость. С бешено колотящимся сердцем Гвен бросается собирать его блокноты и бумаги, раскладывая их по стойке точно так, как они лежали. Она пока не готова к разборкам, не раньше, чем поймет, что все это значит. За те считаные секунды, что остаются до его появления на кухне, она берет себя в руки, заталкивая эмоции на самое дно, в самые темные уголки души. Она разберет их по косточкам позже, когда у нее будет и время, и возможность остаться одной.

– Надо вывести Сабабу, – бормочет Антон, едва переступив порог кухни. Он выходит через заднюю дверь, ведущую на боковой двор, примыкающий к участку Скотта и Эйми. Там есть калитка на улицу: можно углубиться в квартал или повернуть налево, к дорожке в центр Бетесды. Гвен подозревает, что иногда Антон «выгуливает» собаку до города, чтобы заглянуть в вейп-шоп или даже выпить в баре.

Гвен идет за ним на террасу, сжимая в руках кофейную кружку с вином.

– Не нужно с ним гулять. – Ее голос дрожит от сдерживаемой ярости. Она поражается, как Антон может не чувствовать исходящих от нее волн бешенства. – Он сегодня набегался с детьми выше крыши.