Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

– Стейнфельд принял решение? – спросила она.

– Какое, о рейде? Да.

– А что нам, э-э, делать с Бонхэмом?

Он метнул на неё взгляд, исполненный несомненного интереса к чувствам Клэр насчёт Бонхэма. Она обещала себя Бонхэму за безопасное возвращение на Землю. Он свою часть договора выполнил; она же своей пренебрегла.

Он ответил:

– Не знаю. Бонхэм вроде бы полагает, что мы ему чем-то обязаны. Он требует денег, документы и билет в Штаты. Он утверждает, что может отблагодарить нас полезными сведениями о Колонии. Он заявил кое-что, пробудившее у Стейнфельда интерес. Он утверждает, что Крэндалл в случае снятия новосоветской блокады намерен сделать Колонию своей штаб-квартирой. Но не думаю, что Стейнфельд достаточно доверяет Бонхэму, чтоб отпустить.

– Если Бонхэма вывести из себя, он становится опасен.

– Мы за ним присмотрим.

Он приподнялся на локте и мгновение смотрел на неё, потом склонился к ней и поцеловал. Клэр ответила, но неохотно.

Потом отвернулась.

Она почувствовала, как лицо сводит судорогой плача.

– Что с тобой, Клэр? – спросил он как можно менее настойчиво.

У неё вырвалось всё одновременно, на грани стона:

– Я просто... всё это... вот чёрт! Странное дело, я задумываюсь, а не... видишь ли, я... вместе с вами... я убивала. Я в жизни не считала себя способной кого-то убить... мне это казалось признаком – термин склизкий какой-то, но всё же... недоразвитости. А потом я попала с вами в эту переделку... и я их убила. И я ничего не почувствовала! Удивительно, что я не ощутила ни омерзения, ни сожаления, ни... ничего. Но я ведь должна была, и теперь это всё возвращается. Вот где источник стресса. Меня это преследует в кошмарах и... Боже, когда я видела, как ты убиваешь людей из этого дробовика... в смысле, вы мои друзья, и я вижу, как мои друзья разрывают людей на части этими штуками, которые предназначены для того, чтобы людей на части разрывать, и... ну как ты мне прикажешь с этим примириться?

Он долго молчал, раздумывая над услышанным. Потом ответил:

– Как ты и сказала, ты не в состоянии с этим примириться. Но ты это переборешь. Думаешь, есть другой выход?

– Да. Можно было позволить им убить нас. Наверное, это лучше, чем раздирать людей на куски.

Он несколько минут молчал. Наконец она подняла на него взгляд и спросила:

– Ты на меня сердишься?

Он покачал головой.

– Нет. Я понимаю, о чём ты. Но, Клэр, они замыслили новый Холокост. Об этом всё говорит. Если их не остановить, погибнет ещё больше народу.

– И что, надо убить немногих, чтобы спасти многих?

– Именно так. Если ты настаиваешь, чтобы наши действия считались убийствами.

Спустя миг она тихо произнесла:

– Наверное. Наверное, это имеет смысл. Но...

– Я знаю, каково тебе. Когда видишь, как это происходит, кажется, что смысла никакого. Не единожды такое испытывал.

– Но, Дэнни... тебе же нравится убивать людей.

Он напрягся.

– Что?! Нет... а впрочем, по правде говоря, и да, и нет.

В голосе его прозвучало отчаяние, и он сменил тему. Отвернулся и спустил ноги с кровати.

– А мне нравится этот старый дом. Интересно, кому он принадлежит на самом деле? Знаешь ли, остальным приходится тесниться в шести комнатах. Стейнфельд выказал немалую сентиментальность, предоставив эту комнату нам одним. Что-то там насчёт морали... его моральные установки имеют не меньшее значение, нежели наши с тобой. Ага!

Свет отразился от спрятанного на полке за стопками пожелтевших англоязычных книжек в мягких обложках предмета. Сверкнул на бутылочном стекле. Он встал, подошёл к стене, вытащил бутылку. При этом на пол свалился старый сборник рассказов Клайва Баркера.

– Скотч!

Низкая, треугольная в сечении бутылка, наполовину наполненная янтарной жидкостью. Пинч, вот как это называется.

Он отнёс её к постели, отвинтил крышечку и плеснул в пустой стеклянный бокал, стоявший на столике рядом. Выпил половину одним глотком.

– О-о.

– Эй, ты бы её всю к рукам не прибирал?

Спустя двадцать минут они лежали на постели в куда более расслабленном состоянии. По правде говоря, Клэр даже слишком расслабилась. Ещё немного скотча, и её сморило бы.

Но тут она оказалась в его объятиях, ощутила, как тело отвечает само, реагирует на его движения, как ему нравилось...

Они долго целовались и...

– Нет, – сказала она, – постой.

Он дёрнулся. Эрекция его была так сильна, что выглядела болезненной.

Она извинительно улыбнулась.

– Мне хочется, но... давай без настоящего секса, хорошо? Слишком уж похоже на мой сон выйдет. Не в настроении я этой ночью для долбёжки. Но, может...

Он расслабился, а она стала поглаживать всё ещё слабыми после Колонии пальцами его тело, впитывать его ощущения, сжимать и накачивать...

Он лежал на боку, склонив голову к ней так, чтобы целовать её, проводя по губам языком; правая грудь девушки потёрлась о его тело, он осторожно развёл её половые губы указательным и средним пальцами правой руки, погрузил их в её влажное лоно и, набрав немного смазки на кончик пальца, стал массировать клитор. Она застонала и крепче прижалась к нему, продолжая работать рукой... Несколькими минутами позже она прерывисто вздохнула, закусила губы и позволила свершиться сдерживаемому оргазму... сдерживаемому для вящей полноты отчаяния... и он тоже кончил, извергнув сперму ей на живот.

Потом, сев налить им ещё по бокальчику скотча, он услышал, как подъезжает грузовик, и увидел, как снаружи мечется свет фар.

Он подошёл к окну и выглянул.

Двое людей, которых он знал как агентов Моссада, выгружались из грузовичка с пулемётами. Третий шагал перед ними к дому, безоружный, но явно не пленный. Это один из наших, подумал он и попытался разглядеть лицо новоприбывшего.

Человек, казалось, ощутил на себе взгляд Торренса. Поднимаясь на крыльцо и проходя в дом, он поднял голову к окну. В тот миг Торренс чётко рассмотрел его лицо.

– Кто там? – спросила Клэр.

Торренс ответил:

– Это Михаил Каракос.

• 05 •

Лион, Франция

Уотсона вызвали на узел связи лионской опорной базы ВА в третьем часу утра.

Терминал у кровати пискнул, и на экране высветились три идентичных числа: 33-33-33. Код первоочередного вызова ВА. Уотсон спешно оделся, разбудил своего телохранителя Клауса, который всегда спал одетым, и они заторопились через мёрзлое грязное поле мимо охранников на КПП, неохотно вылезавших с насиженных мест в тёплых кабинках. Наконец Уотсон с Клаусом достигли кубического здания, на крыше которого рос буйный лес антенн и спутниковых тарелок.

Уотсон слегка удивился, увидев, что в большом тёплом зале, уставленном терминалами, никого нет, и только призывный зелёный огонёк горит во мраке на дальнем экране.

Он мгновение стоял в дверях, глядя на экран и потирая переносицу – как обычно после возвращения в тепло с холода, его настиг спазм носовых пазух.

Клаус стоял позади. Он был футом выше полковника и на шестьдесят фунтов тяжелее. Этой ночью присутствие Клауса заставляло Уотсона нервничать. И не потому, что Клаус был верзила в гребаном непрозрачном шлеме. Уотсон только что докумекал, что Клаус отнюдь не такой остолоп, каким кажется. Это могло означать, что беспрекословная верность Клауса – лишь игра.

Зелёный огонёк призрачно фосфоресцировал, словно на кладбище. Светящийся зелёным во тьме могильный камень предназначался ему, полковнику Уотсону, а не кому-то другому.

Возьми себя в руки, дурень, подумал он.

– Клаус, тебе не трудно включить обогреватель? – спросил Уотсон, нашаривая на стене световую панель. Пальцы его заплясали по панели, в комнате зажглись лампы – одна, другая, третья, четвёртая. Он пересёк зал и подошёл к экрану; шаги его эхом отдавались в металлических стенах, глаза слезились на резком синем свету. Клаус побрёл искать термостат.

Уотсон активировал консоль. Голографическая сфера, расположенная позади экрана и над ним, осветилась. Он вспомнил, как ворчал на затраты по установке голосферы вместо обычного телеэкрана. Но теперь ему стало ясно, зачем Крэндалл настоял на этом.

Крэндалл возник прямо перед ним, в голосфере, в натуральную величину; трёхмерное изображение мерцало, словно в нём разгорался некий божественный огонь, и кишки Уотсона свело судорогой.

Крэндалл сидел в простом деревянном кресле с подлокотниками, чуть склонив голову вперёд, так что глаза его оставались в тени, и та же тень омрачала лёгкую усмешку. Лицо его вытянулось сильней обычного. Коротко стриженные волосы, которые он зачёсывал назад с угловатого лба, поредели. В том, как он держал ноги, было что-то странно... инертное.

Уотсону пришло в голову, что Крэндалла ни разу не видели стоящим на ногах с той ночи ритуала в часовне Клауди-Пик. В ту ночь Джонни Стиски убил себя и сестру Крэндалла, Эллен Мэй.

Крэндалл умалчивал о степени ущерба для своего собственного организма после покушения НС.

Быть может, он изувечен, но не хочет этого выдавать, потому что тем самым понизит свой авторитет в глазах соратников. Его ведь вроде как сам Бог защищает. Он почти мессия – некоторые всерьёз считали его мессией, и Крэндалл этому потворствовал. Неужели Бог бы позволил искалечить Христа? (Как там говорили американцы? Христос на костылях?[10]10
  Американское слэнговое выражение, примерно эквивалентное русскому «мать честная!» или «ёлки-палки!».


[Закрыть])

– Полковник, – с едва уловимым мягким акцентом сказала фигура в голосфере, – до меня дошли некоторые весьма тревожные отчёты. Я понимаю, что вы лишитесь спокойного сна, пока мы всё это не проясним. Как насчёт того, чтобы дать небольшое объяснение своим действиям? И быстро.

– Рик, я... – замотал головой Уотсон.

– Ага. Я вижу на твоём лице это замечательное выражение «Рик, я действительно не понимаю, о чём ты...»... бла-бла-бла. Ну что же, я сделаю вид, что не понимаю, как ты надо мной подшучиваешь, и скажу прямым текстом: ты раскрыл нашим врагам суть самого засекреченного нашего проекта.

На самом деле Уотсон прекрасно знал, что имеет в виду Крэндалл. И от этого знания чувствовал себя, как в разгар гриппа. Слабым, разбитым лихорадкой, с заложенным носом.

– Я отрицаю, что раскрыл нашим врагам какие бы то ни было секреты, – заявил он, серьёзно и искренне глядя на Крэндалла; он надеялся, что по его лицу, исполненному спокойного достоинства, нельзя прочесть, насколько он испуган. Голокамеры, расположенные полумесяцем сразу над голоэкраном, транслировали его изображение Крэндаллу через океан по спутниковой связи. На ферму Клауди-Пик, где Крэндалл пребывал под утроенной охраной всё время с того момента, как вскрылась история со Стиски. Уотсон слышал, что Крэндалл окружил себя пуленепробиваемыми стёклами и не впускает никого, кроме лечащего врача. Но и сам Крэндалл не был уверен, что вправе доверять своему врачу.

Крэндалл переспросил с лёгким недоверием:

– Ты это отрицаешь? Ты считаешь, что тебя на выволочку в кабинет директора вызвали, полковник? Ты себя вообразил мальчишкой, которого отчихвостят за кражу сладостей?

– Рик, я отрицаю, что Каракос нам враг. В то время он им был, с технической точки зрения, но...

– Мне известны твои планы на него. – Южный акцент исчез из его голоса, постепенно сменившись ледяным холодом кристаллической стали. – Представь, что твои планы провалились. Представь, что он сбежал. Представь, что ему бы удалось пробраться в НС. У них контакты в штатовских СМИ. Как думаешь, сколько бы времени прошло, прежде чем на первых полосах всех изданий появилось бы аршинными буквами: ВТОРОЙ АЛЬЯНС ЗАМЫШЛЯЕТ ВСЕМИРНЫЙ ГЕНОЦИД?

– Рик...

– Ты что-то хочешь возразить, полковник? Ты хочешь сказать, что никто бы не поверил обвинениям нас в таком непрактичном деянии? О, но ведь всем известны «чудеса нейротехнологии», полковник Уотсон. Ты что, думаешь, американские журналисты не в состоянии два и два сложить?

Уотсону казалось, что у него рот набит картоном.

– Ну, Рик, я...

– Полковник, ты лишён привилегии обращаться ко мне по личному имени.

Уотсона пробил глубокий, нутряной озноб.

– По правде говоря, – продолжал Крэндалл, – ты трепло. Ты всегда им был. У тебя есть и таланты, но их недостаточно. Нам нужны надёжные сотрудники. А ты просто обожаешь поговорить. Проповедовать обожаешь, вещать. Это в твоём характере. Это твоя слабость, полковник.

Крэндалл говорил быстро, сбивчиво, и был странно многословен. Сопоставив это с проявившейся худобой, Уотсон заподозрил, что слухи недалеки от истины, и Крэндалл действительно сидит на каком-то производном амфетамина.

Крэндалл откинулся в кресле, кресло скрипнуло. Аппаратура на ферме Клауди-Пик уловила скрип и передала этот звук какому-то спутнику над Атлантикой, который, в свою очередь, переслал его приёмнику на крыше узла связи. Скрип дерева.

– Мы считаемся с возможностью, что тебе лучше было бы избавиться от, э-э, нежелательной информации путём её экстрагирования.

– Нет! – вспыхнул Уотсон. Если у него изымут знания о проекте «Полное затмение», это будет равнозначно хирургическому удалению его статуса в ВА. Они могут его использовать как солдата, стратега, но инсайдерской информации ему не видать. В таком случае его влияние непоправимо пострадает.

– Полковник, – мягко сказал Крэндалл, – альтернативы могут тебе не понравиться.

Уотсон проглотил слюну; язык царапнул нёбо, точно наждаком.

– Видите ли, преподобный Крэндалл, я действительно допустил, э-э, некоторое отклонение от субординации. По правде сказать, мне трудно работать с этим альбиносом. Он генетический урод. Его высокомерие невыносимо. Я полагаю, что данное происшествие отчасти объяснимо моим презрением к нему. Я понимаю, что мой проступок непростителен. Я могу заверить вас, что отныне я буду держать язык за зубами в случаях...

– Очень хорошо.

Два слова – и внутри у Уотсона прорвало плотину на реке облегчения. Эти два слова значили, что его не убьют. Он был уверен, что дела могли повернуться иначе. Именно поэтому Клаус сегодня ночью стоял у него за спиной.

– Но тебе стоит отдавать себе отчёт в том, что твоё самоограничение будет тщательно отслеживаться.

– Я... я понимаю, что иного пути нет, преподобный Крэндалл.

– На всяк холм путей много. Что ещё ты намеревался мне сообщить, полковник?

Притворная учтивость южанина вернулась к Крэндаллу. Он подпёр подбородок кулаком и зевнул.

– Очень хорошо, сэр, – сказал Уотсон. – Мы смыкаем клещи на Объединённом Народном Фронте и... э-э...

– Мне неинтересны твои подвиги на ниве борьбы с очередными ничтожными коммунистическими выползками. Новое Сопротивление – вот наша главная цель, полковник.

– НС. Да. Мы, гм, считаем, что Стейнфельд и его тактический совет где-то в Средиземноморье, возможно, на североафриканском побережье. Разумеется, у нас теперь есть агент среди них, которому они полностью доверяют, и вскоре мы получим от него более подробные сведения. Тем временем...

– Они были у тебя в руках, полковник. Твои люди загнали партизан НС в ловушку. А теперь ты даже не знаешь, где они.

– Преподобный Крэндалл... – Уотсон прервался, глубоко вздохнул, укрощая гнев. – Преподобный Крэндалл, меня не привлекали к проведению той операции; они не нашли времени со мной проконсультироваться. Я был здесь, занимался вопросами систем безопасности проекта.

– Даёшь сдачи? Молодец. Но отныне, полковник, ты передашь базовые вопросы безопасности в ведение Сэквилля-Уэста. Это приказ. Ты немедленно отправишься на нашу базу на Сицилии, где всецело посвятишь себя поискам Стейнфельда и его людей. Я хочу, чтобы этих гнид нашли и извели подчистую, раз и навсегда. Они опаснее, чем кажутся, хотя пока и малы. У Стейнфельда талант объединять разнородные фракции под своим началом. Я узнаю такой талант, когда с ним сталкиваюсь. У меня у самого такой. Полковник, к нему следует отнестись со всемерным вниманием.

– Преподобный...

Но Крэндалл уже отключился. Пока таяла картинка, его улыбчивое лицо исказилось рябью, и улыбка превратилась в уродливую гримасу. А может, такой и была на самом деле.

А потом голосфера потемнела.

Уотсон отвернулся, с трудом сдержавшись, чтобы не выругаться. Крэндалл, того гляди, ещё слушает.

Силуэт великана-телохранителя замаячил в дверях напротив. Клаус. Когда он успел туда переместиться?

Уотсон раздражённо нахмурился. Клаус на него смотрел как-то по-особенному...

Уотсон пожал плечами и пересёк комнату, пробормотав:

– Идём.

Минутой позже, давя ногами заледеневшие лужицы в грязи, Клаус произнёс:

– Полковник?..

Уотсон покосился на него.

– Да?

Клаус остановился посреди дороги и поднял голову к звёздам. Звёзды, холодные, яркие и равнодушные, отразились в арке его визора.

– В чём дело, Клаус? Не тяни. Тут холодно.

Клаус снова посмотрел на него и наконец опустил шлем.

– Я поневоле подслушивал ваш разговор с преподобным Крэндаллом. Насчёт мер безопасности он, конечно, прав, но...

– Да за кого ты себя!..

– ...но в целом, как мне кажется, его пригодность в качестве лидера нашего дела следует поставить под сомнение.

Уотсон молча уставился на него, ошеломлённый столь недвусмысленным призывом к мятежу.

Клаус поднял руку и коснулся череды кнопок на шее. Визор шлема утянулся в лоб. Уотсон увидел его скуластое восточноевропейское лицо, чёрные ястребиные глаза и короткую чёрную бородку, широкий красногубый рот. Лицо Клауса приобрело заговорщицкое выражение.

– Он говорил об ошибках, полковник. Всем свойственно ошибаться. Вы, разумеется, ошибаетесь реже остальных. Но в конце концов... а когда вы допускаете ошибку, он хватает лишку, как говорят они там в Америке. Вероятно, настало время... гм, удалить его от средоточия власти. Он нам нужен как символическая фигура. Но никакой необходимости сохранять ему жизнь нет...

Уотсон огляделся. Охранник маячит у забора – но слишком далеко, чтобы услышать.

– Ты предлагаешь... но его так надёжно охраняют...

Безумие. Я что, рассматриваю его предложение всерьёз?

– Возможность, полковник. Возможность нам представится. Мой брат Рольф служит в его личной охране. Время ещё не настало. Но оно придёт.

– А что ты рассчитываешь получить взамен? – Зубы Уотсона стучали от холода, но он стоял, зачарованный непоколебимой уверенностью Клауса.

– Повышение. Пост Сэквилля-Уэста. И двойной его оклад.

Уотсон сказал:

– Это какая-то проверка. Ты работаешь на Крэндалла.

– Вы контролируете персонал экстракционного отдела. Я могу добровольно пройти проверку. Загляните в мой разум. Убедитесь.

Спустя миг Уотсон кивнул.

– Очень хорошо. Но мы не предпримем никаких действий против него, пока я не решу, что момент случился удобный.

– Разумеется, сэр. – Клаус поднял руку и опустил визор шлема.

Они продолжили путь к офицерским казармам. Уотсон думал: Не принял ли я неверного решения? Не позволил ли своему гневу на Крэндалла направить меня к роковой ошибке?

Над его головой медленно-медленно вращались в ночи созвездия... и одна звезда пересекла путь другой.

Вашингтон, округ Колумбия

Джанет Стоунер выглядывала из щели между двумя кондо на соседнюю улицу. Мимо проехал на велосипеде мальчишка, с ног до головы закутанный в плащ от кислотных дождей; колёса разбрызгали мутную воду из луж.

Стояло субботнее утро. Дождь перестал. Всё вокруг купалось в перламутрово-сером свете. Корти Стоунер с женой сидели на задней террасе джорджтаунского кондо под кислотоупорным пластиковым пузырём. Джанет устроилась в плетёном кресле-качалке и задумчиво глядела через пластиковое окно наружу. Она носила белый свитер и кремовые брюки. Оранжевые наманикюренные ногти Джанет тревожно барабанили по подлокотнику кресла.

Стоунер замечал, что за три с половиной года после рождения Синди его жёнушка прибавила в весе, в уголках глаз появились морщины, и вообще она стала не такой энергичной, как раньше, когда они со Стоунером только поженились. Но Стоунер до сих пор её любил, и они оба это знали; между ними установилось тихое доверительное согласие.

Через открытые раздвижные стеклянные двери террасы Стоунер видел Синди, не такую темнокожую, как её мать, а светлее, оттенка какао; девочка прилипла к настенной консоли, где шёл сгенерированный компьютером мультик. Светловолосый синеглазый Дэнни Эйнджел и его напарник Бакки Бласт раскрывали заговор безумного новосоветского учёного доктора Темницки. По личику Синди метались отсветы мультяшных кадров.

– Ты всё проверил, Корти? – сухо спросила Джанет. – Ты в Библию заглядывал? Она там, в ящике комода. Там и вправду может быть жучок.

Она сидела, подобрав ноги под себя, потому что на террасе было холодновато. И смотрела на белую коробку рядом с удобным креслом Стоунера. В коробке находилось оборудование для обнаружения подслушивающих устройств. Стоунер всё утро сканировал им своё жилище. Он был теперь уверен, что жучков нет, по крайней мере пока что.

– Пока всё чисто, – ответил он.

– Если ты не хочешь со мной говорить, опасаясь прослушки, почему бы нам не пойти в шумное место?

– Мне нужно было убедиться, что дом чист. Мне просто хотелось проверить.

– Ты слишком серьёзно всё это воспринимаешь, – сказала она.

– Боишься, что я паранойю подцепил?

Она пожала плечами. Усмехнулась.

– Я на твоей стороне, малыш. Даже если ты параноиком заделался.

Он покосился на Синди. Дэнни Эйнджел пропал с экрана, там теперь пошёл выпуск полуденных новостей. Синди сидела, скрестив ноги, и старательно выводила непонятные слова на экране компьютерного самоучителя: консолька была размером с яйцо малиновки. Умная девочка.

Стоунер глубоко вздохнул и начал рассказывать Джанет о программе оценки эффективности персонала, которая предназначалась для чистки неевропеоидных сотрудников ЦРУ; про Хауи; про отчёт Куппербайнда. Наконец, старательно подбирая выражения, он поведал ей о том, что случилось с Уинстоном Постом.

Она была сильным человеком. В голосе Джанет прозвучала лишь слабая нотка страха:

– Ты и вправду считаешь их... – Она глянула на Синди и понизила голос. – ...его убийцами?

Он кивнул.

– Ты думаешь, за тобой следят?

Он снова кивнул.

– Вопрос времени, когда они начнут наблюдать за домом. Они уже внесли изменения в моё рабочее расписание. У меня были проекты по НС. По делам европейского Сопротивления. Они меня отстранили.

– Как, по-твоему, далеко могут они зайти?

– Не знаю. Но думаю, что в данный момент Унгер строит планы, как бы использовать тебя против меня в качестве рычага, который бы сдерживал мои действия. Застращать меня опасностью для твоей жизни, чтоб я его во всём поддержал.

– Что ты хочешь этим сказать – использовать меня против тебя? – с искренним гневом спросила она.

– Суть в том, что чёрные и остальные цветные склонны симпатизировать радикалам, ведь радикалы обычно придерживаются активных антирасистских воззрений. Потому-то чёрные фигурируют в списках неблагонадёжных лиц. И все, кто с ними тесно связан. – Он пожал плечами. – Они не стали использовать против меня ОКП, ведь я довольно высокопоставленный аналитик. А это значит, что способ будет выбран более грубый. Думаю, что дело может дойти до очередного несчастного случая.

Она уставилась на мужа.

– Корти, Боже мой...

– Ты думаешь, я... слишком глубоко к сердцу?..

Она медленно покачала головой.

– Ты никогда со мной не говорил о работе все эти годы. Ты бы не стал, если б не чувствовал, что увяз по самые уши. Я понимаю, что такая у тебя работа. Если ты со мной откровенничаешь, значит, для того имеются серьёзные основания.

Он кивнул и грустно улыбнулся. Она была слишком умна, чтобы поверить ему на слово. Она вынуждена рационализировать.

– Я не могу их поддержать, Джанет, даже в обмен на собственную безопасность. Я не справлюсь. Это... Это предательство мой страны. Они предатели. Вся эта хрень идёт из-за пределов Америки.

– Я должна тебе рассказать кое-что, чего ты, по всей вероятности, не знал.

Он ждал. Она его неподдельно удивила.

– О моём братце. Я тебе рассказывала, что он работает за океаном в ШОКоВом представительстве.

– В чём?

– «Шелл-Ойл-Кока-Кола-Виаком».

– А, это. Ну и?

– Я лгала. Есть другая причина, по которой тебе нельзя было с ним видеться. Стю в Нью-Йорке. Он член Братства Освобождения Чёрных. Но, насколько нам известно, ордер на его арест пока не выдан. Я не пытаюсь обелить БОЧкарей, они террористы. Я и ему это говорила. Но... он мой брат.

– Хорошо. Ты считаешь, что Компания про него знает?

– Мы не можем быть уверены. Пока что за ним вроде бы нет хвоста. Ваши люди знают о БОЧкарях всё?

– Нет, конечно. – Он помотал головой. – Иисусе, да если Агентство обнаружит...

– Угу. Поэтому так или иначе... я подумала... короче, что ты собираешься предпринять?

– Предпринять? Хочу посмотреть, насколько далеко всё зайдёт. Проверить свои подозрения. В случае чего берём ноги в руки, хватаем Синди и бежим.

– Ох-хох. Куда? Куда бы нам стоило отправиться?

– Что ещё ты от меня хочешь?

Она медлила.

– Давай, – сказал он.

– Ну, э-э... милый... если придётся бежать, лучше, чтоб нам было куда бежать. Под прикрытие. Некоторые уже готовят. Я не собираюсь тебя агитировать за Братство... я не хочу к ним присоединяться. Но они могут нам помочь, вывести на других людей.

– Каких – других?

– Новое Сопротивление.

Его глаза расширились.

– Ты хочешь вступить в НС?

Она покачала головой.

– Но они могут нам помочь. Возможно, они захотят что-то взамен. Информацию, что-нибудь. Почему бы и нет?

– Они же партизаны. Преступники.

Она пожала плечами.

– Предположительно. И предположительно мой брат тоже. Но если ты считаешь, что Компания собирается тебя убрать... что ещё нам остаётся?

Он попытался придумать ответ и не смог. Он слышал, как в соседней комнате ведущая новостей со старательной серьёзностью вещает что-то об угрозе кислотных дождей. Министр внутренних дел предупреждал, что кислотные дожди на Среднем Западе могут уничтожить урожай зерновых и кукурузы.[11]11
  В США должность министра внутренних дел сопряжена не с охраной правопорядка, как в большинстве стран, а с вопросами землепользования, охраны природы и так далее. Строго говоря, более адекватным переводом названия этой должности было бы «секретарь внутренних дел».


[Закрыть] «О голоде пока рано говорить», – убеждённо заявлял министр. Пока.

Утром президентша потребовала от Конгресса предоставить ей временные чрезвычайные полномочия – только временные, пока не ослабеет угроза превентивного удара со стороны Нового Советского Союза. Она указывала, что Новые Советы уничтожили две боевые орбитальные станции США, а в самих Штатах растут риски терактов в среде «расовых левацких экстремистов» – сиречь чёрных и евреев. Она настаивала, что акт облечения её чрезвычайными полномочиями носит исключительно временный характер.

Они так говорили, словно ядерная война уже на пороге. Слыша это, он бы должен был перепугаться. Но он думал лишь: Преступники. Если податься к этим людям, мы станем преступниками.

Джанет снова спросила:

– Что нам ещё остаётся?

И он снова не нашёл ответа.

Остров Мерино, Карибы

– Странная истина такова, – говорил Смок, пока ворон Ричард Прайор неустанно топорщил перья на его плече, – что большинству людей Сеть недоступна. Это значит, что они не понимают её истинной роли, когда наблюдают её. Они не в состоянии от неё абстрагироваться. Либо считают, что Сеть – это всего-навсего Интернет, в то время как на самом деле он составляет лишь квадрант её. Давайте абстрагируемся и увидим целостную картину. – Он отвернулся и включил большой видеоэкран, тянувшийся через всю стену на манер классной доски. Экран тихо загудел и налился светом.

В конференц-зале было жарко, несмотря на пору суток: семь часов вечера. Окна распахнуты, и в шторы с писком бьются москиты. Выглянув в окно, Чарли увидел, как поисковый прожектор с вышки охраны шарит лучом по песку рядом с координационным центром НС.

Он снова глянул на Смока и поёрзал на металлическом стуле, чувствуя, как начинают ныть ягодицы. Пальцы его замерли над клавиатурой наколенной консоли.

Чарли Честертон был из тех людей, которым металлические стулья противопоказаны: слишком костлявый. Высокий, худощавый, с немного кривоватыми плечами и чуть слабым подбородком. Ему исполнилось двадцать три, и причёска его вполне отвечала молодёжной моде: тройной ирокез, каждый гребень окрашен определённым цветом и что-нибудь означает. Средний символизировал его принадлежность к движению техников-радикалов, правый, синий, означал профессию цифротехника, а левый, зелёный, намекал на происхождение из плавающего района Нью-Бруклин. Он носил безрукавку с зацикленным роликом Жерома-X.

В душной комнате координационного центра Нового Сопротивления на острове Мерино, кроме него, сидели ещё шестеро интернов НС.

За спиной Смока, на безмолвном экране, началась какая-то развлекательная передача – странно неподходящий фон.

Смок был в чёрном прыжкостюме без рукавов. Тощий, остроносый, темнолицый, с пронзительными ястребиными глазами; движения его казались резкими, почти надрывными. Но порой он незаметно уходил в такое глубокое и нерушимое спокойствие, что его можно было принять за монаха.

Именно с таким выражением он сейчас смотрел на них, едва заметно улыбаясь, во время паузы в лекции.

Потом внезапно рубанул рукой воздух: так резко, что все подскочили на стульях, а ворон недовольно встопорщил перья и перелетел на жёрдочку у окна. И сказал:

– Если вы не измените Сеть первыми, она изменит вас, ваши семьи и ваших друзей! Вы должны научиться изменять её, чтобы переопределить. Сеть имеет три уровня. Первый состоит из медиапродукции вроде той, какую выпускает Worldtalk, собрания человеческих идей, поведенческих стилей, общественно полезных предустановок и, разумеется, определённых «новостей», перемешанных в мутном растворе развлекухи или простого время убиения. Этот раствор затем сливается на второй уровень, где проходят все передачи: все телевизионные и голопередачи; разумеется, Интернет; стандартное и транслируемое через костные импланты радио; домашние, школьные и университетские консоли; смартфонные таблоиды; ежедневные новостные листки, которые можно купить в принтерном киоске; электронные доски объявлений, видеоборды; все прочие формы дальней коммуникации между компьютерами. Визоклипсы, ухомошки, загрузки – всё это так или иначе фильтруется через Сеть. Даже телефутболка сидящего здесь Чарли в этом участвует...

Чарли неловко поёрзал на стуле. Ворон Смока скосил голову и с подозрением поглядел на него блестящим глазом.

Чарли страшно хотелось, чтобы Смок обратил на него внимание. Он читал все эссе Смока, все книги, написанные до того, как Смока засосало в хаос европейской войны. Смока похитили и подвергли пыткам во Втором Альянсе, но он сбежал волею одного из частых на войне удивительных случаев; отправился странствовать по глубочайшим кругам личного ада. И вернулся, воскрес для публики, которая считала его мёртвым, по крайней мере, в психическом смысле. Он вышел из переделки не без шрамов, но не сломался. Джек Брендан Смок стал легендой подполья.

Смок продолжал:

– Третий уровень Сети образуют зрители, публика. Усиленное электроникой коллективное бессознательное. Важно помнить, что Сеть не сводится лишь к одному из этих уровней, все они составляют единую систему. А третий уровень кусает за хвост первый... Это базовая система отсчёта, всеобщий деноминатор, служащий инструментом чьей-то игры с нулевой суммой – кроме тех случаев, когда его используют для чего-то большего. Как можно видеть по Интернету, этот уровень наделён потенциалом для колоссальных злоупотреблений или трансцендентных применений. Он может стать черновиком плана восхождения к потенциальному величию. Говоря словами... – Он перелистал заметки, отыскал нужную цитату. – Говоря словами Тейяра де Шардена: В перспективе ноогенеза время и пространство очеловечиваются – или, точнее говоря, обретают сверхчеловеческие качества. Не только не исключают друг друга Универсальное и Личное, но и... растут в одном и том же направлении и достигают одновременной кульминации друг в друге.