Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

О нет. Холод металла в спине. Бетонное здание. Металлическая рампа. Бетонный двор внизу. Холодные металлические предметы в руках людей, идущих к нему; охранник вытаскивал пару хромированных наручников.

Все эти объекты, бетонные и металлические, колючая проволока и пушки составляли ловушку. С острыми краями, высокими стенками, беспощадный бетонно-твёрдый капкан. Металлические и бетонные плоскости стали приближаться, наступать, нажимать на него – и принесли с собой неутешительный вывод. Он должен умереть.

Сейчас же.

Если позволить им себя сцапать, они проникнут экстрактором в его мозг и вытянут оттуда его знание об НС. Вплоть до приблизительного местоположения штаба. Остров Мерино. Смок. Уитчер.

У него осталось, может быть, полсекунды, чтобы решиться.

Это твоя вина. Это ты полез в «Пустую башку», рискнул своей легендой, подставил НС, так прими же хоть раз ответственность за свои поступки на себя. Давай же!

– Эй, держи его!

Он почувствовал, как рука в перчатке хватает его за кисть, но вырвал руку, увернулся и прыгнул через парапет головой вперёд. В полёте он старался держаться вертикально, ногами назад, руками сжав бёдра, а головой вперёд и вниз, чтобы приземлиться на...

Двое стояли на рампе, глядя вниз в бетонный двор, где распростёрлось тело. На одном конце тела растеклась красная лужа.

– Он себе башку расколотил, – констатировал один из охранников. – Блин, мы ж из этого месива ни хера теперь не экстрагируем.

– Твою мать, – бросил второй и с оттенком уважения в голосе добавил: – Этот сукин сын нас сделал.

Остров Мальта

Клэр сама не знала, зачем это делает. Зачем спит с Каракосом. Зачем на самом деле ей это нужно.

Могла разве что предполагать: это помогает снять напряжение.

Они с Лайлой сидели рядом у окошка в креслах-качалках, глядя на север. Сгустились сумерки. Мандариновая полоска света протянулась через небо с запада, окрашивая верхушки деревьев слабыми отблесками; ветер слабо колыхал ветки. На севере же небо приобрело фиолетовый оттенок. Доски дома едва слышно поскрипывали на ветру.

Лайла чистила и смазывала ручной автоматический пулемёт «Хеклер и Кох», но вид у неё был спокойный, мирный, отсутствующий. С таким видом другая женщина бы смазывала иглы для швейной машинки.

То и дело Лайла украдкой поглядывала на Клэр. Клэр, одетая лишь в халатик, слегка замёрзла, но не решалась встать и тем прервать хрупкое очарование момента, так что ей приходилось делать вид, что взглядов Лайлы она не замечает. Впрочем, ей это нравилось.

Но думала она о другом, а именно о Торренсе. Ему даже стараться не приходилось, чтобы давить на неё. Она стремилась к нему, желала его, тосковала по сильному худощавому телу в своих объятиях. Но временами, глядя на него, она видела мысленным оком зверочеловека из ночного кошмара.

Каракос, с другой стороны, ласкал её без лишнего напора, шутил и смеялся, иногда проявлял ненавязчивую, почти отеческую, заботу; казалось, что для него установленная Клэр схема отношений – самая естественная вещь на свете. И он не стыдился плакать в присутствии Клэр. Плакать от ужаса при воспоминании о том, что видел в темницах ВА. Она обнимала его, стараясь утешить... и кусочки мозаики ложились на место, между ними вспыхивал почти химический факел близости.

Она на миг задумалась, не поймали ль её на то, что отец назвал бы «самым старым трюком в справочнике фокусника». Но Каракос, как ей казалось, искренне устал от борьбы и убийств.

Он был психически искалечен.

Торренс, однако, только заявлял, что ему страшно, а на людях никогда этого не выказывал. Если его что-то и коробило, он предпочитал прятать эмоции в себе.

Его нежелание неподдельно раскрыться перед нею, явить свою боль... оно её отпугивало, мешало подлинной близости.

Кроме того, её раздражала чрезмерная заботливость Торренса. Возможно ли, что она спит с Каракосом, чтобы позлить Торренса?

При этой мысли Клэр поёжилась. Как её затянуло в этот дурацкий эмоциональный тупик? Она покосилась на Лайлу. Хотела бы она на неё походить. Всегда чем-то занята, полностью отдаётся делу, спокойная, непреклонная, с мужиками шуры-муры не водит.

До возвращения на Землю Клэр два года блюла целибат. Словно пребывание на Земле (мысленный образ богини земли) пробудило в ней скрытую сексуальность.

Единственная значимая интрижка у неё в Колонии случилась больше двух лет назад, с Моли, аналитиком-испытателем систем жизнеобеспечения, персом по происхождению. На Клэр та история наложила тягостный отпечаток. Моли был чрезвычайно рассудительным человеком, а в постели вёл себя, точно машина любви. Тем не менее она за ним волочилась, словно с ума сведённая, пока не поняла, что, вопреки показному вниманию к ней и серьёзным разговорам о будущем и политических проблемах Колонии, Моли совершенно не интересна она сама, настоящая Клэр Римплер. Ментальное единство оказалось фикцией; она была его подружкой, и только-то.

Она понимала, что для Торренса многое значит. Казалось также, что Клэр пробуждает некие глубинные потребности в Каракосе (она подумала со смутным беспокойством: возможно ли, чтобы Каракос мной манипулировал, как и предостерегает Торренс? Эмоциональная открытость Каракоса порою выглядела неправдоподобной). Но в отношениях с мужчинами полно абсурда. Незначительное кажется важным; девчонкой себя чувствуешь. Это её обескураживало. Это было её недостойно. Людям вроде Дэна Торренса – и Каракоса – сексизм, так сказать, не к лицу. Тем не менее они с ним каким-то образом уживались. Как только закрутишь отношения с мужчинами, сразу оказываешься им подчинена, вопреки лучшим намерениям с обеих сторон. Они тебя кооптируют.

Однако... в ней нарастало напряжение, диктуемое виной за то, что она оставила отца на произвол судьбы, и сводило её с ума. Секс оказался эффективным средством его снять.

Она посмотрела на Лайлу, чья тёмная кожа в закатных сумерках походила на чёрный атлас. Та закончила собирать пулемёт, отложила и вытерла машинное масло с ладоней, старательно избегая смотреть на Клэр.

– Лайла, ты никогда не выходишь из себя, – повинуясь минутному импульсу, сказала Клэр. – Тебе, кажется, никогда не нужно... выпивать, как некоторым... в смысле, даже Стейнфельду раз в месяц бывает нужно заложить за воротник. Ты никогда не пьёшь, не крутишь отношений с мужчинами. Ты не... – Она пожала плечами. – Как тебе это удаётся?

– Кое-чем я таки занимаюсь, – ответила Лайла с пристыженным видом.

Клэр удивилась. Её пронзило опасение, что сейчас эта женщина ей признается, как тайно по кому-нибудь сохнет. Например, по Стейнфельду; как в одиночестве мастурбирует, мечтая о нём.

– Вот чем, – продолжила Лайла, отыскав у себя в пожитках маленькую бронзовую трубку и скрученный кусочек оловянной фольги. – Но лишь раз в месяц – не чаще. Чтобы, м-м, уйти от всего, да? В смысле, я поняла, что это не так подрывает мою эффективность на следующий день, как, скажем, выпивка.

– А что это? – поинтересовалась Клэр.

Лайла раскурочила фольгу. Внутри оказалась горка ссохшейся коричневатой грязи. Или чего-то в этом роде. Лайла глянула на дверь, убедилась, что там закрыто, и тихо объяснила:

– Гашиш.

– Ой! – Клэр об этом читала. – Он же канцерогенен! От него рак бывает.

Лайла усмехнулась.

– Возможно, и бывает, если каждый день смалить. А если раз в месяц, то это не опасней, чем городского воздуха надышаться. И я себе не чаще раза в месяц такое позволяю.

Она отщипнула кусочек гашиша, скатала в подобие ириски и запихнула в трубку. Вставила между ровных белых зубов. Извлекла из кармана серо-стальную новосоветскую зажигалку, чиркнула ею, высекла огонь и поднесла к отверстию трубки; ириска гашиша запузырилась и воссияла. Гашишевый уголёк озарил лицо Лайлы мягким красным светом. От трубки пошёл ароматный синевато-белый дымок.

Клэр чуть не упала. Лайла – наркоманка, ну и ну!

Лайла вдохнула дым, на миг задержала его в ноздрях, выдохнула и произнесла (глаза её затянуло едва заметной поволокой):

– Это очень мягкий гашиш.

И предложила трубку Клэр.

– Ой, нет, спасибо.

– Партизан обязан увидеть мир из любого... как бы это сказать? Из каждого окна. Под любым углом. Это выявит новые...

– Новый угол зрения на вещи? – усмехнулась Клэр.

– Ты такая напряжённая. Я же вижу. Тебе это поможет.

Клэр обнаружила, что принимает трубку. Партизаны временами улыбались, слыша от неё те или иные фразы, как если бы считали её немного блаженной. Чуток не от мира сего, наивной девчонкой, прожившей большую часть жизни в Колонии. Она не хотела, чтобы такое мнение о ней сформировалось и у Лайлы.

Но у неё внутри всё сжалось, когда она вставила трубку в рот. А если у неё начнутся глюки? Что, если она вообразит себя морской чайкой и вылетит в окно навстречу смерти?

Она вдохнула.

– Что-то не берёт.

Лайла захихикала.

– Ты вдохнула, когда он уже погас. Надо снова поджечь. Вставь в рот... да, держи вот так... хорошо.., теперь сожми и втяни... молодец, втяни...

Клэр почувствовала, как рука из горячего наждака запустила пальцы ей в лёгкие. Она задохнулась и закашлялась, чуть не уронив трубку. Лайла издала странный звук: что-то вроде ти-хи. Невероятно!

– Ну что, думаю, на этот раз тебя проняло, Клэр, красотка Клэр. Теперь отдай мне...

Лайла сделала следующую затяжку, длинную. Она-то не закашлялась.

Клэр ощутила приятную ментальную отстранённость ото всех вещей. Физически же она теперь чувствовала фактуру подушек в кресле-качалке под собой; ткань халатика в руке; холод воздушных течений на горле.

Лёгкие у неё ещё болели от первой затяжки, но ей уже хотелось затянуться по новой.

Они ещё дважды по очереди приложились к трубке; Клэр оба раза кашляла, но с каждым новым вдохом тёмного горячего аромата её это волновало всё меньше.

– Похоже на духи, – мечтательно произнесла она, – но есть ещё что-то... странный оттенок...

– Мне спать от него хочется, – сказала Лайла, – но не так, как обычно, когда тянет спать. Просто полежать с открытыми глазами, мечтая о своём.

– В смысле, у тебя галлюцинации?..

– Нет, не это. Но мой разум блуждает, где хочет.

Она направилась к своей койке – в походке Лайлы странным образом сочетались парящая грация и каменная скованность. Издав едва слышный стон, она плюхнулась на койку и принялась раздеваться.

Клэр глянула на неё, раздумывая, не уйти ли. Лайла спать хочет, ну или просто полежать в одиночестве и помечтать. Но какое это завораживающее зрелище, когда она снимает одежду. Клэр никогда раньше не понимала, что за странная штука – одежда, подобная мягким изысканным украшениям. А Лайла такая стройная, такая гладкая; конечности её двигались плавнее тёмной реки в ночи, и падающего на реку лунного света как раз хватало, чтобы выхватить из мрака контуры течений и завихрений ряби.

– Ты такая красивая, – брякнула Клэр.

В комнате сгустились сумерки, но вспышка белозубой улыбки разогнала их.

– Иди сюда, Клэр, поболтаем.

– Надо бы... уйти, дать тебе поспать или...

– Мне грустно, Клэр. Мне иногда бывает грустно, когда я гашиша накурюсь. Пожалуйста, не уходи. Ступай ко мне, поговорим.

Она была как пруд в форме женского тела, мягкая тень на серебристой шёлковой койке. Койка перестала быть койкой, а стала чем-то вроде большого пирожного, и казалось, что, протянув туда руку, можно коснуться её влажного нутра.

Клэр встала, покачнулась от накатившей слабости, поплелась к койке. Она шла туда очень долго.

Но через какое-то время она оказалась на поверхности большого прямоугольного пирожного рядом с Лайлой. Лежала на спине, расстегнув халатик, чувствуя, как ручейки холодного воздуха проплывают над кожей; один из них согрелся от прикосновения к её левой, груди и заставил напрячься сосок.

Ой, нет, это же рот Лайлы...

Клэр смотрела, как тёмная голова Лайлы движется вдоль её груди, большие блестящие глаза встречаются с ней взглядом... испытывая единение, влажной молнией поразившее область между грудями и вагиной. Электрическая влажность была так пронзительна, что Клэр чувствовала, как выступает смазка там, где щёлка влагалища открыта воздуху.

В ней поднялась было стеклянная преграда сопротивления: Это противоестественно, это дурная идея, тебе нельзя так, чтобы Лайла на тебя не запала, а ты на неё (а я лесби, что ли?), и в любом случае, Дэна это оттолкнёт...

Но следом взметнулась приливная волна желания и оттеснила стеклянную преграду, и оказалось, что не стекло то было, а лёд, ибо под напором тёплого солёного ощущения преграда растаяла. Лайла ёрзала по её телу, прижималась к её губам своими, сочными и крупными, тёрлась о лобок Клэр своим – не очень сильно, не так, как тёрся бы мужчина, пробуя войти в женщину, а нежно, чуть присосавшись вагиной к вагине. Они баюкали друг друга в объятиях, и Клэр захлестнуло экстатическим удивлением от усиленного сенсорного восприятия кожи Лайлы; она проводила руками по немыслимо совершенным изгибам спины Лайлы, по её сочным и спелым ягодицам. Хотя глаза Клэр были закрыты, она словно бы видела то, что чувствует: тактильные ощущения транслировались как визуальные, и элегантные арки ягодиц Лайлы казались то абстрактными завитками рубинового тумана, то изысканными, серыми, как мышиная шкурка, эллипсоидами. Их языки сплетались и преображались в прозрачные пузыри в форме запятых, сливаясь друг с другом, расплетаясь и снова соединяясь в бесстыдном влечении...

У неё внутри зародилось непреодолимое желание и стало опускаться в промежность.

Словно ощутив рождение этой сладкой боли, Лайла оторвалась от неё – расставание с её телом стало мимолётной трагедией. Клэр омыло сладким холодным воздухом, и Лайла встала рядом с ней на колени, лаская пальцами её тело, ловя золотых рыбок в тёмных заводях его. И отправляя их себе в рот.

О нет, подумала Клэр, нельзя, не могу я...

Лайла не настаивала.

Но спустя миг Клэр обнаружила, что переворачивается набок, вжимает голову меж гладких бёдер Лайлы, доискиваясь мягкого влажного местечка между окаймлённых шерстинками лепестков. И через некоторое время по ней раскатился протяжный удар гонга, эхо которого длилось и длилось...

Казалось, минули годы, но прошёл всего час, когда дверь открылась, и чей-то силуэт обрисовался на фоне жёлтого коридорного света.

Лайла с Клэр отдохнули и как раз начали всё сызнова. Где-то, в какой-то момент, они сделали ещё по затяжке и опять стали целоваться, исследуя груди друг друга с удовлетворённой неспешностью полной расслабленности.

Тут кто-то распахнул дверь. Клэр приподнялась на постели и посмотрела туда. Это был Дэн. Остроглаз. Торренс. Он смотрел на них.

Стоял и смотрел, будто не в силах поверить, что это случилось с ним по второму кругу. А может, просто не ожидал, что в этот раз тут окажется Лайла.

– Ну сколько раз, – едва ворочая языком, пробормотала Клэр, – он будет сюда врываться, пока я с другими? Это же смешно. Тут вообще у кого-то есть привычка стучать в дверь? – Она осела на койку и захихикала.

Спустя мгновение Торренс закрыл дверь, и шаги его затихли в коридоре.

– Бедняга Торренс, – молвила Клэр, внезапно охваченная вселенской грустью.

Лайла обняла её и стала утешать.

• 11 •

Мерино, где-то на Карибах

– Предоставленные Стоунером файлы, в сущности, полны натяжек, – говорил Уитчер. – Но они полезны. Нам это поможет. Разумеется, ЦРУ станет утверждать, что данные сфальсифицированы. Но вот это, – он постучал по экрану, – это они отрицать не возьмутся.

– Они могут заявить, что запись подделана методом компьютерной анимации, – сказал Смок. – А мы отдадим видео независимым аналитикам. Они проанализируют и придут к выводу, что запись эта подлинная, а не компьютерная подделка. Вместе с общим эффектом от распространения программ Кесслера и тем, что мы получили от Стоунера, всё это должно пробудить медийщиков.

– Мы им муравейник в постель подбросим, – согласился Уитчер. – Масс-медиа ВА пока ещё не полностью контролирует.

Смок с Уитчером стояли в конференц-зале перед лекционным дисплеем размером с аудиторную доску. На Мерино выдался прохладный вечер, но даже в одиннадцать часов остров был полон жизни. Они слышали лязг оружия свежей смены, отправленной заменить часовых у дальнего забора. В предвкушении крови пищали у оконной сетки москиты.

В отдалении погромыхивала музыка, доносились обрывки песен: кто-то расслаблялся.

Смок задумался, каково это – расслабиться, сходить на вечеринку, ну, потанцевать. Смеясь и хлопая друзей по плечам, чувствуя себя совершенно непринуждённо. Он так не умел и завидовал тем, кто умеет. Он вспомнил про Алюэтт; девочка уже спала, и он затосковал по ней.

Мысли его торопливо вернулись к приоритетным задачам. Он снова обернулся к экрану; ворон на его плече хрипло каркнул и встопорщил перья. Смок и ворон задумчиво наблюдали, как на большом видеомониторе дюймовой толщины проявляется неподвижное изображение.

На экране возникла президент Соединённых Штатов. Анна Бестер, американская Мэгги Тэтчер, на снежном поле, в коричнево-рыжем плаще, коричневом же деловом костюме и высоких золотистых сапогах. Рядом – толстяк в похожем на плащ-палатку белом макинтоше; она ему что-то настойчиво втолковывала. В облике президентши не было и следа обычной харизмы, всё под контролем-и я с уверенностью смотрю в будущее-вопреки-сложности ситуации. Она недовольно хмурилась. От этого черты её подлинного возраста проступали под лицевой подтяжкой.

Толстяка звали Сэквилль-Уэст, и он был главой службы безопасности международной корпорации охранных услуг «Второй Альянс». Уитчер прозвал его «великим инквизитором» ВА.

Уитчер нажал кнопку, и ролик ожил. Словно по велению хореографа, президентша и Сэквилль-Уэст пришли в движение и зашагали по снежной дорожке нога в ногу. Картинка слегка смазывалась; камера отъехала на более широкий угол, показав двух агентов Секретной службы. Агенты выглядели так же, как поколения их предшественников – безликие существа в тёмных очках. Старомодные очки стали тотемом их организации, подобным архаичному костюму британского бифитера.

– Странно, что они не заметили птицу, – пробормотал Смок. Ворон на его плече хрипло каркнул, словно соглашаясь.

Уитчер развёл руками в насмешливо-притворном удивлении.

– Моё дочернее предприятие производит лучшую подслушивающую аппаратуру на планете. И в Колонии тоже. В любом случае – погода нам благоволила: небо закрыто облаками, свет тусклый, отражений мало. Дроноптицу обработали такой штукой, мы её называем «хамелеон-спекл»: помогает сливаться с пейзажем. Кроме того, снег в маскировке подсобил. Ну и повезло, не без этого. Те два агента Секретной службы всё время пялились на лес. Они ожидали, что оттуда появятся убийцы: президентша же прогуливалась по открытой местности, без эскорта. Они в последнее время совсем нюх потеряли. Национальный скандал их чуток встряхнёт.

Уитчер перемотал видео и прибавил громкость. Они слышали обрывки разговора: в общей сложности, вероятно, процентов сорок.

– Извиняюсь за звук, – прокомментировал Уитчер. – Они говорили тихо. Там шум ветра и скрип обуви по снегу.

– Этого достаточно, – сказал Смок.

И они услышали, как Сэквилль-Уэст говорит:

– Мадам, четвёртая власть, будем откровенны, враждебна нашему делу. Масс-медиа надо приструнить. Мы... – неразборчиво. – Если чрезвычайные полномочия позволят... – неразборчиво. – ...неприемлемая ситуация, но мы можем принять строгие меры... – неразборчиво. – ...в сухом остатке, мадам, если перефразировать преподобного Крэндалла: «чтобы удержать контроль, надо сперва его захватить!».

Президент перестала хмуриться и расхохоталась во всё горло. Но тут же снова посерьёзнела.

– Вероятно, я смогу заручиться некоторыми полномочиями такого рода, взять в узду СМИ и Конгресс – был же, в конце концов, прецедент во Вторую мировую, когда медиа контролировались куда строже, чем людям позволяли знать. В Иракскую войну СМИ тоже посадили на короткий поводок. А у нас тоже война. Если я получу право контролировать деятельность медийщиков, я воспользуюсь этим правом, а когда я это сделаю, то повода ослаблять контроль не оставлю. Но чтобы сформировать полицейское государство, нам потребуется координация усилий с вашей... – неразборчиво. – ...не уверена насчёт графика. Тем временем мы устраним некоторых... – Неразборчиво.

Смок снова остановил воспроизведение.

– Это их встряхнёт. Ой, как славно это их встряхнёт.

– Твои сотрудники не зря свой хлеб едят, – сказал Уитчер.

– Сколько раз они с Бестер встречались? – внезапно спросил Смок.

– Четырежды за пару месяцев. Мы получили улики всех встреч. Но только в этом случае удалось записать диалог.

В остальных случаях встречи проходили под крышей, в обстановке строжайшей секретности.

– Наши авторы в СМИ для начала спросят: А с какой стати президент встречается с этим человеком втайне? И потом мы им подбросим этот диалог.

– Ага, думаю, что сработает.

Смока начинали беспокоить некоторые подспудные детали реакции Уитчера.

– Твои сотрудники, – повторил он. – Ты сказал: твои сотрудники. И НС. Ты не отождествляешь себя с НС. Ты их чураешься оттого, что у нас так много техников? – Он улыбнулся, словно извиняясь за лобовую критику. – Или потому, что рассматриваешь нас как свой... инструмент?

Уитчер пожал плечами. Губы его сжались в тонкую полоску. Глаза сузились. Он сунул руки в карманы решительным жестом, означавшим, что на него накатил очередной приступ паранойи.

– Не вижу никакого повода продолжать эти попытки докопаться до моих мотивов, Смок. Не пытайся менять коней на переправе, а?

Развернувшись, он вышел из комнаты и хлопнул дверью.

Ворон тихо каркнул, словно говоря Смоку: Что ты творишь, а?

– Ты прав, – пробормотал Смок. – Я повёл себя чересчур резко.

Но он начинал интуитивно понимать, зачем Уитчер спонсирует Новое Сопротивление.

Потому что политические планы Второго Альянса шли вразрез с планами самого Уитчера.

Казалось вероятным, что у Уитчера свои планы на этот мир.

ПерСт, Космическая Колония. Служба безопасности

К Рассу штурмовики ВА явились в официальном третьем часу утра, но он в это время лежал на койке, пялясь в потолок широко раскрытыми глазами и споря сам с собой насчёт применения снотворных препаратов. Как только начнёшь ими закидываться, говорил он себе, так сразу и подсядешь. И тут же отвечал: Да ослабь ты свою чёртову удавку южноштатовского баптистского воспитания. Попустись, мать твою.

В этот момент в дверь позвонили. Он открыл и увидел ВАшников. Ну вот и всё, устало подумал он. Они за мной пришли. Мой черёд.

Но один из ВАшников сказал извинительно:

– Сэр, простите, пожалуйста, но председатель комитета Прегер просит вас немедленно явиться на чрезвычайное заседание.

Ещё не слишком хорошо соображая, он задумался, с какой стати его не известили по прямой линии, но тут же вспомнил, что экраны отключены. Лицо продолжало проецироваться на них.

– Ладно, – сказал он. И не испытал такого облегчения, какое обычно охватывает человека, которому сообщили, что его не арестуют.

Он распечатал себе деловой костюм, облачился в ещё тёплую одежду и последовал за ними в зал заседаний.

Члены комитета сидели за конференц-столом, имевшим форму отзеркаленной буквы S. Зал был освещён мягким бестенным ненаправленным светом.

Прегер сидел в центре, Джудит ван Кипс, как обычно, рядом с ним; следующим – доктор Тэйт, главный психиатр Колонии. Тэйт тоже выглядел уставшим, и сквозь перестроенные лицевой пластикой неестественно молодые черты тридцатипятилетнего человека начинало проступать его истинное обличье.

Напротив ван Кипс восседал бразилец Ганцио. Он был худощавый и темноглазый, с карандашной бородкой, обожал носить дорогие костюмы из настоящей ткани и даже сейчас, в три часа пополуночи, щеголял двубортным пиджаком лазурного оттенка с тёмно-синими лацканами. Он старательно разглаживал морщинки на пиджаке, заботясь о том, чтобы удачно выглядеть на камеру у потолка. По мнению Ганцио, эта камера записывала происходящее для последующей нарезки в выпуск новостей Колонии. Ганцио не знал, что Прегер давно уже отключил её.

Справа от Ганцио устроился Мессер-Креллман, официальный представитель профсоюза технарей. Сам он техником не был, а выполнял функции директорского лизоблюда. На лице Мессера-Креллмана, напоминавшем морду хорька, отражалась уместная степень усталой скуки.

Расс открыл дверь в разгар какой-то перепалки. Стоило ему зайти, как перепалка прекратилась. Присутствующие уставились на него, вежливо заулыбавшись.

Расс вспоминал, как Римплеров, профессора и Клэр, его дочку, сперва вежливо, затем всё более настойчиво отстраняли от заседаний комитета, исключали из диффузного ближнего круга нового Админа. Расс тогда входил в этот ближний круг. Официально, а во многом и функционально, он продолжал числиться в комитете. Фактически же – ступил на кривую дорожку к вылету из него.

Испытывая любопытную комбинацию усталости и жадного интереса, Расс занял место слева от Ганцио и спросил:

– Никто не желает мне объяснить, с какой стати ночная смена?..

На столе он увидел кофейник с эрзац-кофе и стаканчики из пенополистирола. Расс налил и себе кофе, отпил и тут же пожалел об этом.

– Мы получили результаты сканирования систем жизнеобеспечения и связи, – заявил Прегер со вздохом. – И мы вынуждены заключить, что... – Он помедлил, выложил руки на стол и некоторое время смотрел на них. Ван Кипс выжидательно взглянула на него. Он продолжал: – ...что подавляющее большинство недавних актов саботажа и вмешательства в комм-сеть нельзя отнести на счёт радикалов. В этом каким-то образом участвует сам Римплер.

Расс почувствовал, как у него мигом вспотели ладони.

Итак, вот и озвучено то, о чём все они так долго пытались не думать.

Расс отметил, что никто не осмелился возразить: Но Римплер же мёртв!

– Очевидно, – с явственной усталостью продолжил Прегер, – мы имеем дело со случаем... – Он вопросительно воззрился на доктора Тэйта.

Тэйт поёрзал на своём месте и сказал:

– Технически мы, э-э, вырезали из Римплера его личность, когда удалили значительную часть мозговой ткани при подготовке мозга к сопряжению с электроникой, но какое-то подобие психогештальта продолжает поддерживать динамическую иллюзию личности Римплера. В настоящий момент можно только строить предположения насчёт того, какой именно психический механизм в этом задействован. Но я почти уверен, что уцелела базовая, скажем так, инфантилизированная часть личности Римплера; она ныне и являет себя в виде слабого электромагнитного поля, каковое путём, э-э, кибернетического телекинеза проецирует себя во все системы контроля на протяжённости узлов жизнеобеспечения Колонии. Этот, м-м, призрак в машине и...

– Срань господня, – выдохнул Расс.

– Именно так, – согласился Прегер. – У нас собралось достаточно запчастей для замены повреждённых узлов СЖО. Мы теперь можем обойтись без Римплера. Но мы не уверены, что он нам позволит даже подступиться к ним. Мы посылали техников, чтобы попробовали его отключить – он перехватывал управление дверными сенсорами и запирал их. Римплер, кажется, пробрался и в компьютеры системы безопасности. Скажем, он в случайном порядке открывает и закрывает КПЗ. Охранникам удалось водворить заключённых на место, но... – Он пожал плечами. – Очевидно, что, если он на такое способен и полностью осознаёт наше положение – а кажется, что так и обстоят дела, – то в его власти отрезать нас от СЖО через запасные системы безопасности. Электроток, нервно-паралитический газ... всё что угодно, вплоть до откачки воздуха из коридоров.

Расс проглотил слюну.

– И вы хотите, чтобы я отыскал безопасный обходной путь.

– Ты специалист по безопасности, ты лучше всех остальных знаешь эти системы.

Расс оглядывал их лица, подавляя желание заорать на них. Потом посмотрел на стоящие перед комитетчиками пустые кофейные стаканчики.

– Вы уже долго совещаетесь. Вы не хотели за мной посылать, пока не были вынуждены.

– Нет времени цепляться за эзотерические совещательные правила, – резко ответила ван Кипс. – Положение отчаянное. Ты можешь нам помочь или нет?

Расс подумал: Я ещё больше отчуждён от них, чем мне казалось. Прегер, видимо, счёл, что Расс симпатизирует радикалам-мятежникам, а значит, им можно пожертвовать. А ведь – ирония и политика обычно шагают рука об руку – он именно затем симпатизирует радикалам, чтобы выжить. Нельзя откладывать. Я должен решиться. Скоро.

Он вытер мокрые ладони о мягкие бумажные брюки. Затем, устыдившись своей реакции, опустил взгляд и увидел, что от пота на ладони остались чёрные разводы красителя.

– Не уверен, что могу вам существенно помочь. Мне кажется, что, попытайся мы туда прорваться, он просто начнёт открывать воздушные шлюзы один за другим.

Это всех проняло. Резкие вдохи, бледные лица, остановившиеся взгляды. Самый страшный кошмар Колонистов. Пустота и холодный вакуум вечно таятся снаружи.

– Но способ, вероятно, существует, – медленно сказал Расс. – Можно отключить энергопитание всей Колонии, оставив только минимум, необходимый для выживания каждой секции: на аккумуляторы положиться. Если основные энергопроводы отключить, Римплеру не хватит энергии контролировать двери, воздушные шлюзы и всё остальное. Тогда можно будет туда ворваться и без напряга его заглушить.

– Минимум, необходимый для выживания, недостаточен для нужд службы безопасности или систем связи, – сказала ван Кипс своим самым резким тоном.

Прегер кивнул в знак согласия.

– Джудит совершенно права. Мы не сможем эффективно охранять Админскую секцию, потеряем связь с эсбэшниками и системами видеонаблюдения в жилой Техсекции. Идеальная возможность поднять очередной мятеж техников. Мы окажемся абсолютно беззащитны перед ними.

Расс фыркнул.

– У нас останутся большая часть оружия и броня, а также натасканные охранники!

– Этого недостаточно, – настаивал Прегер. – Нас слишком мало. Нет. Абсолютно неприемлемый вариант. Нельзя подставлять службу безопасности под удар. Надо отыскать другой путь.

Расс медленно, глубоко вдохнул и ещё медленней выдохнул. Потом сказал:

– Ладно. Я попытаюсь. Я попробую, посмотрю на результаты и попытаюсь прорваться. Если он...

Тэйт перебил его:

– Мне кажется, что он считает Колонию частью себя. Он действительно обезумел – такое впечатление, что он стремится с умыслом изувечить, искалечить себя. Но не покончить с собой. Нет.

– Лучше б ты был прав, Тэйт, – сказал ему Расс.

Китти беспокойно ёрзала на каменной скамейке Снаружи, под памятником, поглядывая вверх через ветви эвкалиптов, вдыхая аромат ментола и размышляя, не расставлена ли на неё тут какая-то ловушка.

Она перевела взгляд на статую. Монумент изображал человека в вакуумном скафандре, но без шлема; его создал с помощью трёхмерного принтера скульптор, пожелавший увековечить техников ВКД, сложивших головы на благо Колонии. О них теперь мало кто вспоминал: лицемеры расшумелись, обещая возвести новый памятник, жертвам аварии РМ-17.