Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Но, посмотрев на Клэр, он не заметил в ней отчаяния. Лишь гнев и страх, но никакого отчаяния, никаких слёз. Он ощутил её руку в своей и сделал это ощущение организационным фокусом распадающегося ума. В этот миг её прикосновение канализировало все его чувства. Стейнфельд и Новое Сопротивление остались где-то очень далеко. Они убегали, прятались, пытались скрыться – вместе; и это ощущение близости, совместных действий, обладало самостоятельной ценностью, пускай и надуманной. Ему казалось, что он взбирается на маленькое безлистное деревце, ставшее единственным убежищем от яростной бури в пустыне.

Впереди, в сужении расщелины, их ожидало ещё трое добровольцев. Они пытались закрепить на треножнике десятифутовую трубу из грязно-оливкового металла, в которой Торренс определил ПЗРК. Рядом у скалы торчал заряженный гранатомёт. Сверху приближались скак и вертолёт.

У Торренса появился выбор. Он мог схватить гранатомёт, отвлечь врагов от Стейнфельда, вызвав огонь на себя, и погибнуть. Или сказать себе: Я капитан, а офицеры нужны, важны для Сопротивления, и если я пожертвую собой, это будет напрасной тратой людских ресурсов. И потом, со мной Клэр. Это я её затащил в НС. Я несу за неё ответственность. Он мог сказать себе всё это... и использовать как предлог для бегства в укрытие.

Безжалостный часовой механизм в недрах личности сделал этот выбор за него. Он оттолкнул Клэр к добровольцам и заорал:

– Бегите к Стейнфельду, я тут разберусь и через минуту буду с вами!

– Торренс, не дури! Прячься!

Но он сгрёб гранатомёт, взгромоздил на плечо (отстранённо размышляя, не погибнет ли сейчас Клэр, решив остаться с ним, не отнимет ли он её жизнь этим жестом самопожертвования за други своя, в конечном счёте эгоистичным, если жест окажется дополнительно оплачен её жизнью...), прицелился в автокоптер... от мельтешения лопастей стало больно глазам... он увидел, как уходит вверх скак, как его крылья вибрируют от ретроградных толчков; он ощутил исходящее от боевой машины тепло, вообразил себе скак чудовищных размеров дамокловым мечом, подвешенным над ними... изменил прицел и выстрелил... граната ударилась в скак и – не взорвалась. Взрыватель глюканул. Твою мать! Он погибнет ни за что...

Пушки автокоптера плюнули огнём, но вертолёт уже отклонился на несколько ярдов к югу, и большая часть снарядов срикошетила от скального карниза над его головой; осколком одной партизанке из добровольцев, молодой негритянке в окровавленной куртке, выбило глаз, женщина вскрикнула и обмякла, а двое уцелевших бойцов выстрелили из ПЗРК. Белая вспышка, гулкий удар и белая дымная верёвка от ракеты. Ракета ударила автокоптеру в правый бок, туда, где располагались тепловые сканеры минипушки. В тот же миг выстрелила главная пушка скакорабля, и хотя прицел её сбился из-за ударных и тепловых волн от разлетавшихся обломков автокоптера, снаряд встряхнул скалу над двумя выжившими партизанами.

Торренсу показалось, что всё поле зрения заполнил, величественно распускаясь, колоссальный огненный цветок, а потом его опрокинуло на спину и...

Торренс пришёл в себя. Он сидел спиной к скале, копчик холодило снегом. В голове металлически жужжало и реверберировало. Вокруг кружились султанчики красного и синего дыма. Красный дым был не настоящий, потому что быстро исчез. Синий дым не исчез, поэтому Торренс счёл его подлинным.

Клэр?

Он повернул голову и прищурился. Она сидела рядом с ним и смеялась. Верхнее левое предплечье девушке распороло, и непонятно было, где промокшая и покрасневшая от крови одежда, а где сама разодранная плоть. Истерический смех терялся в ревущих металлических стонах. Он поднял голову (от этого движения там что-то взорвалось) и увидел, что в небе ничего нет. Куда, чёрт подери, делся скакорабль?

Склон скалы над головой Торренса успели равномерно выкрасить в красный цвет. Краска была ещё влажная, свежая. Он долго смотрел на неё и пришёл к выводу, что это кровь.

Оторванная в локте мужская рука валялась рядом на снегу; пальцы руки были искривлены так, словно обладатель её перед смертью играл на фортепиано. Кожа была синевато-белая.

В ушах хихикало, шипело и лязгало.

Потом над ним склонились Кармен и Уиллоу. Лица их были искажены, словно на снимке через «рыбий глаз». Уиллоу выглядел как обычно: тощий бритт с соломенными волосами, плохими зубами и постоянным подозрительным выражением лица. Долговязая Кармен, в армейской лыжной куртке с водонепроницаемой зелёной подкладкой и капюшоном, напоминала панк-рокершу; когда она откинула капюшон, он увидел утыканные колечками мочки ушей и тёмные волосы, по сторонам головы выбритые, а на макушке и затылке собранные в подобие анархистской короны.

– Ты ничего не сломал, бро? – спросил Уиллоу. При каждом слове из его рта вырывались клубы пара.

Торренс обдумал вопрос. Он решил, что Уиллоу говорит о повреждениях костей, и эксперимента ради шевельнулся. Движения принесли боль и головокружительную тошноту. Но ничего подобного ослепляющей боли от переломов.

– Думаю, я в порядке. Я просто... торможу слегка.

– С тобой всё будет окей, – заверила его Кармен.

Истерический смех Клэр прекратился; теперь девушка сидела молча, покачиваясь от боли. Кармен наложила ей жгут, промыла и продезинфицировала рану лекарствами из своей аптечки. Клэр шипела сквозь стиснутые зубы.

– Рана скверно выглядит, но неглубокая, – сказала Кармен. – Артерия цела. Ничего не застряло. Выглядит хуже, чем на самом деле.

Торренсу не хотелось шевелиться. Если ему чего и хотелось, так это прилечь. Остаться здесь. Наверное, поспать.

Он, наверное, что-то такое пробормотал вслух, потому что Уиллоу ответил:

– Мы там лагерь раскинули выше по проходу. Если тут заснёшь, бро, то больше не проснёшься.

Уиллоу помог ему подняться. Торренс застонал.

– Скак... – просипела Клэр.

– Улетел, – сказала Кармен. – Думаю, ему досталось, когда взорвался второй коптер. Но он вернётся. Они вернутся. Грузовиков нет. На дорогу не сунуться. Стейнфельд говорит, надо в горы подняться и спрятаться там.

Остров Мерино, Карибы

Джек Смок постучал по широкому, тонкому, как вафля, компьютерному монитору и сказал:

– Они где-то тут... в десяти милях на северо-восток от итальянской границы.

На плече Смока при каждом его движении слегка топорщил перья крупный ворон с блестяще-чёрным оперением.

Уитчер, стоявший рядом, хмуро разглядывал карту на экране. Кивнув, он отстучал на клавиатуре терминала команду, увеличившую маленький сегмент карты. Сегмент заполнил весь монитор.

– Но тут ничего особо нет. Ни деревень, ни... только дорога...

– И это на большой высоте, прикрытия никакого, не считая скал. Они беззащитны.

Смок и Уитчер были в командном центре места, которое именовали Домом. В основательно укреплённой всемирной штаб-квартире Нового Сопротивления, на острове Мерино где-то между Кубой и Антилами. Стены душного помещения были толстые, давящие, выкрашенные белой краской, и на сером бетонном полу застыли брызги краски там, где маляры поработали небрежно; комнату заполняло оборудование из белого и чёрного пластика или алюминия, и кое-где приходилось изворачиваться и протискиваться между корпусами устройств электронного слежения. В двух концах комнаты у мониторов системы спутниковой связи сидели два инженера, отслеживая перемещения войск НАТО, ВА и Нового Советского Союза, и поддерживали контакт со Стейнфельдом. Инженеры, темнокожий мужчина и женщина, сидели без одежды, если не считать шортов, потому что в комнате было одуряюще жарко. Смок и Уитчер облачились в короткие белые шорты и сандалии. Уитчер надел золотистую пляжную рубашку, потемневшую под мышками от пота до глинистого оттенка. Смок носил цветастую гавайскую футболку, преимущественно голубую. И ещё на нём был ворон.

Смок молча проклинал боязнь кондиционеров, характерную для Уитчера. Стоило упомянуть при Уитчере кондиционеры, как тот начинал мрачно проповедовать о «смертоносных мутациях легионеллы». Но Смок начинал свыкаться с проявлениями уитчеровой ипохондрии: человек этот с лёгкостью ртути перетекал из ипостаси экспансивно-раскованной в обличье мрачного замкнутого бурчали. Уитчер был ангелом-хранителем Нового Сопротивления, миллиардным спасательным кругом, и если эксцентричность каким-то образом оттолкнёт его от поддержки НС, движение, скорее всего, погибнет.

Смок считал, что они слишком зависят от Уитчера. Вероятно, Стейнфельду следует несколько дистанцироваться от него, заручившись сторонней поддержкой.

– Смок, – внезапно произнёс Уитчер, – а как там мальтийцы? Мы могли бы сбросить кого-нибудь с воздуха.

Смок покачал головой.

– И получим очередную группу бойцов НС в окружении врага. Мы слишком малочисленны, чтобы помогать Стейнфельду таким образом. Если сбрасывать туда людей, то с большой высоты, а воздушное пространство там отслеживается тремя армиями. Были бы у нас вертолёты, что-нибудь достаточно компактное, чтоб проскользнуть мимо их радаров, но вместительное для сорока человек...

Он пожал плечами.

Уитчер скорчил гримасу.

– Мы пытались.

Он отрядил туда корабль, замаскированный под танкер, с шестью коптерами на борту в нефтехранилищах. Одного из американских оперативников НС схватили и допросили под экстрактором. Этот человек знал про танкер, поскольку надзирал за возведением фальшпереборок. Экстрактор, созданное усилиями молекулярной биологии устройство для считывания информации из человеческого мозга, рассказал ВА про танкер и его цель. ВА дёрнул за нужные ниточки, заявив, что танкером управляют террористы, и натовцы попросту затопили его в пятидесяти пяти милях к западу от Гибралтарского пролива.

– Возможно, стоило бы предпринять диверсию, отвлечь внимание ВА, – сказал Уитчер.

– Я об этом думал. Но мы перехватили их полевые переговоры. Они идентифицировали Стейнфельда. Они уверены. Он – их первоочередная цель.

– Ну и что нам делать?

– Надеяться, что Стейнфельд выберется сам.

– Хочешь сказать, что мы ничем не можем ему помочь?

– Похоже на то, – голос Смока был монотонен и лишён всякого выражения. Но он поднял руку и потрепал ворона по голове, словно утешая птицу.

Юго-Восточная Франция

Торренс проснулся под конец дня, но в пещере уже наступили сумерки. Пещера была узкая, глубиной от силы сорок-пятьдесят футов, с высоким потрескавшимся потолком, неустанно поглощавшим дым лагерных костров. Торренс сел и огляделся.

Он находился в дальнем конце пещеры, сидел на спальном мешке. Клэр лежала рядом на таком же мешке и спала. Ему захотелось потянуться, взъерошить ей волосы, но будить он её не хотел. Кроме того, они ведь никогда не занимались любовью, и подлинной физической близости между ними не было.

Огонь потрескивал и шипел. Перекошенная пирамида тонких искривлённых сучьев понемногу оседала в жёлтую огненную топку. Раненые лежали рядом с костром. Их оказалось семеро. Один стонал, другие вели себя подозрительно тихо. Было похоже, что двое уже мертвы. По ту сторону костра сидел маленький испанец, Данко, и глядел в пламя, баюкая на коленях древний АК-47. Лицо у Данко было тёмное и мрачное, брови – высокие и ершистые, бородка маленькая, треугольная, а губы алее, чем у дьявола. Он был одет в какое-то рваньё и кутался в потёртую коричневую кожаную куртку; на голове торчала фуражка.

Торренс глянул на часы и увидел, что кристаллическое стекло пошло грубыми звездообразными трещинами; цифры застыли.

Он потянулся и закусил губы от боли. Болело так, словно он сломал пару рёбер, отбил пару внутренних органов и получил много мелких царапин.

Его мутило, у него болело всё тело, в желудке урчало от голода. А вот дезориентации и паники он совсем не испытывал.

В пещере появился насупленный Левассье, что-то бурча себе под нос; он принёс пакет супового концентрата и кастрюлю снега для растопки. Торренс постарался не смотреть на еду. Вполне возможно, что еды осталось только для раненых.

Но поели все. Бонхэм, сидевший по ту сторону костра вместе с Данко, ел жадно, не сводя глаз с Торренса и Клэр. От запаха пищи Клэр проснулась. Пока партизаны болтали над мисками супа и консервными банками, Торренс по кусочкам складывал мозаику. Они отыскали пещеру в полутора милях над дорогой. В строю оставалось двадцать пять человек.

Прилетали два скака ВА, вероятно, разведчики. Часовые божились, что не выдали себя. Сгустились облака, мешая спутниковой разведке. Стейнфельд вызывал по шифрации другие отряды НС[3]3
  В оригинале стоит «ВА», что является очевидной ошибкой.


[Закрыть] и Моссад. Ответа он пока не получил.

Командование ВА, скорее всего, разослало по всему району отряды. Они прочёсывают эту местность триангуляцией и скоро окажутся здесь.

Ну и что нам делать? подумал Торренс. Далеко отсюда не убежишь: раненых много, а запасов мало.

Стейнфельд мрачнел.

После трапезы – единственной за сутки – Торренс вызвался в часовые. Облака, разойдясь было в середине утра, снова сгустились, из них начинал присыпать снег с дождём. Торренс перебегал от одного места наблюдения к другому: все жутко неудобные, на голой скале рядом с узкой пастью пещеры, кругом галька и покрытая серым снегом наледь. Из пещеры вырвался слабый дымок, но его, к счастью, вскоре унесло леденящим ветром. Ветер жёг нос и уши, с плеча мёртвым грузом свисал автоматический дробовик.

Торренс испытал неописуемую признательность Стейнфельду, когда через час после заката (а похолодало уже реально) тот выслал ему на смену сурового мертвенно-бледного француза, Сортонна.

Торренс пошёл искать Клэр и обнаружил, что девушка сидит, скрестив ноги, на спальном мешке и чистит ружьё, морща лоб от сосредоточенности. Данко днём раньше показал ей, как это делается.

Теперь Данко, улыбаясь, смотрел, как Торренс садится рядом с Клэр и отогревает руки и пальцы в колющем внезапном тепле костра.

Некоторое время оба молчали, потом Клэр спросила:

– Небо расчистилось?

– Нет. Ты про Колонию думаешь?

Она поколебалась, потом кивнула, не отрывая хмурого взгляда от ружья. Она без единой ошибки разобрала и собрала его.

– Никаких новостей оттуда. Когда я убегала, там всё балансировало на грани анархии. А Новые Советы смыкали кольцо блокады. Я даже не уверена, висит ли там всё ещё эта жестянка. Мне бы хоть взглянуть...

– А её видно невооружённым глазом? – спросил он.

– Если знать, куда смотреть. Она похожа на звезду.

– Я думаю, ты тут себя не в своей тарелке чувствуешь. Вступить в НС – не лучший способ заново акклиматизироваться на планете.

Она уставилась на чёрные от сажи ладони и сломанные, подведённые грязью ногти. Пожала плечами и огляделась.

– В общем-то... – Грустная усмешка. – Мне в этой пещере даже комфортно – коридоры Колонии не слишком от неё отличаются... Вот только, о Господи, знала бы я... – Она осеклась и зажмурилась.

– Ты бы хотела знать, погиб ли он? – спросил Торренс.

Спустя без малого десять секунд она очень медленно кивнула.

– Погиб ли папа.

Они почти два часа не разговаривали. Костёр догорал; тьма смыкала кольцо вокруг отряда. Стейнфельд, Левассье и Данко о чём-то негромко совещались у другого костра, ближе к выходу.

Большинство остальных партизан спали.

Торренс и Клэр сидели рядышком на спальном мешке, подняв колени и греясь друг у друга. Внезапно девушка шепнула:

– Тут становится холодно. Но я... в общем, я не очень чувствую холод. Просто ощущение, каких много, и всё. Я сбежала из Колонии, спасаясь от войны, я покинула место, где всё рушилось и летело к чертям, оставила свой многолетний дом, и... б..., ты на меня только глянь, ну?

– Ты могла бы отправиться в Штаты. Стейнфельд наверняка это организует. – Если мы выберемся отсюда живыми, мысленно добавил он.

Она покачала головой.

– Второй Альянс захватил Колонию. Поработил всех. Их уже достаточно задело, что я в первый раз сбежала от этих членососов. Если второй раз им попадусь, мне не жить. Я хочу остаться здесь и сражаться с ВА. И, клянусь памятью папы, я хочу отомстить Прегеру. – В темноте выражения на её лице было не разобрать. – Возможно, мне стоило остаться в Колонии. Драться с ними там.

– А что бы случилось, останься ты там?

– Меня бы арестовали. Допросили. Скорее всего, убили бы. И всё бы подстроили так, словно это мятежники нас прикончили, я так думаю.

– Ну и чего ты себя изводишь, что не осталась? Ты бы не смогла им противостоять. Ты была в ловушке, тебя в угол зажали.

– Чувства – штука иррациональная. В смысле, как часто человек чувствует вину за то, что был не в состоянии контролировать?

Он был вынужден признать её правоту.

– Я понимаю, о чём ты.

– А сегодня меня... я себя так чувствую, будто меня тупо вые....ли. Эти штуки, они ведь даже не люди, и они охотились на нас... безмозглые нелюдские летающие железки... – Голос её упал. – Я так перепугалась... думала, что у меня сердце из груди вылетит.

– И я.

– И ты? – Она, кажется, удивилась.

– Я испугался до усрачки.

Он потянулся к ней и коснулся её руки. Почувствовав её ответное движение, он начал было отводить руку, но она развернула свою руку ладонью вверх, сжала его руку, склонилась к нему и уткнулась головой ему в плечо.

Торренс испытал неимоверное желание обнять её – и отдался этому порыву. Она обняла его в ответ.

Он чувствовал, как тело девушки содрогается от тихого плача.

Он долго баюкал её в объятиях, стараясь не задеть раненую руку, пока не стало слишком холодно без спальника.

– Полезли накроемся, – прошептал он. – И поспим, – это он добавил, чтоб она знала, что он не собирается к ней приставать.

Она кивнула. Они разулись и залезли в двойной спальник. От обоих кисло воняло потом. Но это уже давно не имело никакого значения.

Они обнимали друг друга, отгоняя холод и страх.

Он почти уже соскользнул в сон, когда почувствовал её движение – можно сказать, слепой тычок губ. Его член напрягся; она тоже это ощутила и вжалась промежностью ему между ног. У обоих всё болело, девушку жгла рана предплечья – но это лишь делало ласки осторожнее, а облегчение пронзительнее. Она расстегнула блузку и прижала к грудям его потрескавшиеся руки.

После возни с застежками-молниями и кнопками штанов, отнявшей несколько минут, они соединились; Клэр оседлала его и с тихими, почти плачущими вздохами стала раскачиваться. Внутри у неё было очень тепло и очень мокро. Кончая, она вжала его лицо себе между грудей, и он поразился – искренне поразился – неожиданной изысканной роскоши этих ощущений в звериной берлоге на мёрзлом краю поля битвы.

В десять часов утра Стейнфельд, Левассье, Данко и Торренс собрались на военный совет. На мерцающем синем экране карманного компьютера отображались карты. Они сопоставили данные о перемещениях войск ВА, НАТО и Новых Советов. Вывод был неутешителен. Покидать убежище – вероятное самоубийство. Оставаться здесь – значит ожидать казни.

Они решили пробираться через горы. Раненых придётся оставить – или убить. Об этом не говорили вслух – и так понятно. В глазах Стейнфельда застыла неподдельная печаль.

Прежде им ещё не приходилось прибегать к такому шагу. Торренс задумался, сумеют ли они себя принудить.

Вопрос остался без ответа, поскольку, не успели партизаны собраться в путь, как появился враг.

Снаружи заколотились вертолётные лопасти, и усиленный электроникой голос бухнул в пещеру, выговаривая с идиотской официальностью:

– Мы представляем международную корпорацию охранных услуг «Второй Альянс» и действуем по поручению Организации Североатлантического Договора. Выходите без оружия, руки за голову. Если сдадитесь в плен, вам не причинят вреда. Повторяю, если сдадитесь...

Об этом не могло идти и речи. Их подвергнут экстракции. От экстрактора ничего не утаишь. Враги узнают всё, что знает Стейнфельд, а это будет означать аресты, сотни арестов...

У Стейнфельда сделался почти счастливый вид. Раненых не придётся бросать.

Они глядели на Стейнфельда.

Стейнфельд произнёс:

– Готовьтесь к обороне.

• 02 •

Если смотреть с Земли, она была похожа на звезду, а внутри...

У Дэна «Остроглаза» Торренса была сестра. Он полагал, что девушка в безопасности, в той же коттеджной крепости в пригородах Нью-Йорка, где обитали их родители.

Но сестра Дэна Торренса, Китти, успела выйти замуж, пока братца носило по Европе. Её избранником стал техник, вдобавок чёрный. Она эмигрировала на ПерСт, в Космическую Колонию, к своему мужу Лестеру, технику-связисту по профессии. Как раз незадолго до новосоветской блокады Колонии.

Она вышла замуж, но её лучший друг-феминист настоял, чтобы Китти не меняла фамилию. Поэтому её до сих пор звали Китти Торренс.

Работа Китти на ПерСте была проста и омерзительна. Она следила, чтобы не забивались отводные трубы рециклера. Телосложения Китти была крепкого, широка в плечах, с каштановыми, коротко остриженными волосами, непримечательными чертами, чуть крупноватыми руками и ногами. Однажды ей вдогонку кинули «эй, кобылка!» Она не обиделась. Она была обычная женщина, не особенно сообразительная. Зато сильная и целеустремлённая, с красивыми голубовато-сиреневыми глазами, и Лестер её боготворил.

Центр переработки отходов представлял собой исполинское помещение, похожее на стойло, с серыми алюминиевыми стенами в оплётке чёрных труб толщиной футов шесть каждая. Стыки труб отсвечивали тусклым серебром. Над головой противно жужжали лампы резкого дневного света, из прохудившихся стыков там и сям поднимались вонючие испарения, и в целом здешняя атмосфера была мутноватая, как стакан джина, оставленный на пару дней.

У Китти ныли ноги, ей хотелось пить. Губы запеклись и потрескались. В комнате царило постоянное удушливое тепло и подванивало несвежей одноразовой одеждой. Жара, шум и вонь были постоянными спутниками этого места, и после долгого пребывания здесь странно было высовываться в коридор, с его прохладным и чистым воздухом, к тому же гораздо более тихий.

Трубы ревели круглые сутки. Ревели и стонали, пока одноразовая одежда и прочий мусор, накопившийся за предыдущие два дня, разогретые тем же химическим процессом, какой превращал их в жидкость, булькали и оползали по трубопроводу. Никто не знал, почему трубы издают столь правдоподобные патетические стоны, почти человеческие, но суеверные техники шептались, что там заточены призраки Самсона Молта и профессора Римплера – надо полагать, потому, что Админы попросту скормили их рециклеру. Техники помоложе и своеобычно посуевернее при этих стонах шептали: Сетедруг, прикрой меня...

Четыре самых крупных трубы выходили из правой стены и спускались к фильтрам первого уровня, откуда, в свою очередь, тянулось сплетение труб поменьше. Вдоль труб и вокруг огромных фильтровальных установок тянулся узкий мостик, а Китти прохаживалась по нему, проверяя, не забились ли трубы. Колонисты предпочитали пользоваться одноразовой одеждой, потому что прачечные занимали бы слишком много места и расходовали бы непозволительно много воды, а кроме того, на провоз грузов с Земли были наложены строгие ограничения по весу, и на одежду в частности. В каждой жилой секции или зоне отдыха стоял свой одёжный принтер; раз в неделю туда загружали блоки исходного сырья, словно стопки бумаги в копировальную машину. Конечно, в Колонии кое-кто носил и настоящую одежду, здесь даже бутики имелись. Но большинство предпочитали экономичную и несложную в изготовлении одноразовую. Её можно было напечатать в любом стиле, на какой в тот или иной день запрограммировали принтер. Поносил дважды и выкинул. По мусоропроводу одежда попадала в отстойник, где её вымачивали в разлагающем растворе и преобразовывали в бесформенную слизь вместе с остальным переработанным мусором; основные компоненты его по инерции и волею центробежной силы вращения Колонии перекачивались в рециклер, вдоль огромных труб которого тянулся узкий мостик, где и прогуливалась сейчас Китти.

Китти была на пятом месяце беременности, но требовалось присмотреться, чтобы это углядеть. Она одевалась так, чтобы скрывать живот. Она опасалась, что её уволят, если узнают о беременности, но начальница смены была из техников, знала, каково им приходится, и понимала, что Китти с мужем позарез нужны рабкреды.

Каждые пять шагов Китти делала паузу и отводила в сторону заслонку обзорного окошка, прорезанного на верхушке очередной трубы; оттуда в неё частенько летели плевки гнусной слизи, поэтому Китти наловчилась отскакивать подальше, чтобы слизь и разлагалка в неё не попадали. Опершись о поручень, она рассматривала слизевые плевки с безопасного расстояния и, если замечала что-то подозрительное, прочищала забившееся место специальной мешалкой, закреплённой под окошком. Затем возвращала заслонку на место и переходила к следующему стыку. Добравшись до фильтровальной установки, перебиралась на следующий уровень. Дойдя до стены, начинала всё сначала по кругу. И так целый день.

Она считала, что эта работа всяко лучше, чем в Говночистке у Мэри Бет. Рабочих мест в Колонии вообще было мало, потому что транспортное сообщение между Землёй и ПерСтом резко усохло, а сама Колония сильно пострадала от вандалов в ходе мятежей. Коммуникационные передатчики были повреждены, и обитатели Колонии ждали, пока с Земли доставят запчасти. Меж тем муж Китти и его коллеги делали, что могли, поддерживая в худо-бедно рабочем состоянии системы видеонаблюдения. Колония не позволит никому из своих жителей умереть с голоду, так сказали Админы; впрочем, кто не работает и не получает кредов, тот тоже ест – таким выдавали суточные пайки сквернейшего вкуса, которых, однако, постоянно не хватало. Админы ссылались на тяжкие переходные времена. Придётся-де затянуть ремни на несколько дырок. Но это скоро пройдёт.

В конце концов, мятеж удалось подавить. Эсбэшники Второго Альянса в зеркальных шлемах кишели повсюду. Прегер и Админский Совет забрали себе всю власть. Профсоюзы были распущены. Действовало военное положение.

Но акты саботажа почему-то продолжались. Неизвестные вандалы вмешивались в работу телесети – по звуковому каналу раздавался жуткий хохот, а по визуальному плыли искажённые картинки, смешанные со статическими помехами. Складские роботы заглючили и испортили запас воздушных фильтров. Морозилка в кладовых отключилась сама по себе, и её двадцать четыре часа не могли починить, что привело к порче почти всей провизии НЗ. А ведь от мародеров-техников вроде бы и следа не осталось...

А интересно, подумала она, что случится, если Новые Советы выиграют войну на Земле? Захватят ли они Колонию или просто собьют её с небес?

Её вдруг остро затошнило; кислая вонь из трубы словно сгустилась, жара стала ещё удушливей. Китти поневоле прервала обход и прислонилась к поручням мостика, отвернувшись от труб и отдыхая. Господи, как она хотела этого ребёнка, именно от Лестера. Прекрасного маленького мальчика, с кожей цвета карамели, как у папы; но сейчас ей пришлось об этом пожалеть – теперь факт беременности надо скрывать. Если это вскроется, её, несомненно, уволят и потащат в службу контроля рождаемости, чтобы определить, имела ли она вообще право беременеть. Лестер чёрный, а заправляет тут всем Второй Альянс, так что, вероятно, ей бы такого разрешения не дали. Нашли бы какой-то предлог отказать. Остаётся только скрывать беременность до того момента, когда ребёнок станет... свершившимся фактом. Но в такие моменты... её постоянно тошнило, она чувствовала себя погрузневшей и усталой...

Она увидела начальницу смены, миссис Чизуолд, в дальнем конце мостика у фильтровальной установки; та глядела на Китти с явной тревогой, явно подумывая, не отпустить ли ту с работы.

Китти улыбнулась и отлепилась от поручней, делая вид, что просто остановилась отдохнуть. Пошла дальше, принуждая себя заглядывать в бесконечную подземную реку слизи. Ум её блуждал, и в какой-то миг она обнаружила, что думает о брате, гадает, что с тем сталось в Европе. Дэнни. Бедный Дэнни. Он, наверное, уже мёртв.

Юго-Восточная Франция

Торренс думал: Нам, скорее всего, осталось жить в лучшем случае до заката.

Они с Клэр и Данко скорчились в мелком кратерообразном углублении на вершине глыбы размером с дом, ожидая, пока автокоптеры ВА зайдут на очередной круг. Резкий зимний солнечный свет бил в глаза, ветер колол и резал, как ножом, заставляя дрожать мелкой дрожью. У Торренса окоченели руки, сжимавшие дробовик. Клэр, сидя за ПЗРК, поплевала на ладони, чтобы согреть.

– Как они нас нашли? – вслух размышлял Данко, сканируя собиравшиеся на небе облака тёмными пронзительными глазами. Он произнёс и ещё что-то, но последние слова утонули в ружейном огне: группа Уиллоу снова отстреливалась от наземных отрядов ВА.

– Вероятно, по инфракрасному излучению, – сказал Торренс. – Тут отличные для этого условия. Помех совсем немного, другие источники тепла редки. Это неважно. – Он услышал в своём голосе подобие смирения и подумал: Как будто я уже мёртв.

– Нет, это важно, – сказала Клэр. – Тот же метод они могут применить и против остальных беглецов Сопротивления...

Торренс кивнул. Она права. Она всё время оказывалась права.

Он услышал, как со скрежетом катятся с кручи камушки, и оглянулся. Бонхэм с Саидом – палестинцем, чья раздробленная правая рука едва держалась в грубом лубке, – вытаскивали раненых из пещеры, используя спальные мешки как волокушу, под прикрытие очередного скопления валунов. У Бонхэма вид был такой, словно он уже помышляет сдаться, и это наверняка отвечало действительности. Саид выглядел истощённым, лицо его пожелтело, губы бессильно отвисали; морщась от боли, он тянул раненого партизана левой рукой.

Природа предоставила им превосходное место для обороны. Валуны, доставленные сюда древним ледником, расположились на площади около акра вокруг входа в пещеру, образуя заслон в форме неправильного полумесяца, рога которого были обращены к пещере; лабиринт скал, гранитных и базальтовых, серых и матово-чёрных, иззубренных и узловатых очертаний, в основном же – примерно кубических или скошенных на манер черепичных крыш, высотой от десяти до двадцати футов; между скалами пролегали извилистые каменные коридоры, и «пол» каждого коридора был усыпан камнями поменьше вперемешку со снегом.

Партизаны смотрели на восток; солнце стояло почти над головами, там и сям посылая зайчики на стволы штурмовых винтовок, закреплённых тремя остальными отрядами НС в импровизированных каменных бойницах; ещё четыре были вкопаны в землю перед входом в пещеру.

Клэр с Данко отвечали за ПЗРК. Торренс был с ними, потому что тут была Клэр. Трое сидели в засаде, выглядывая вертолёты – но те летали слишком высоко для прицельного выстрела.

ВАшники высадились из пары транспортных вертолётов, длинных, пузатых, с двумя комплектами лопастей каждый; десант выбросили ниже по склону горы для лучшей предварительной рекогносцировки. Вероятно, около сотни наёмников ВА, без тяжёлой брони или зеркальных шлемов, но хорошо вооружённые. Теперь они с двух сторон приближались ко входу в пещеру. Не составляло труда забросать партизан НС ракетами с неба, но Торренс предполагал, что ВА требуются живые пленники для допросов.