Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Нью-Йорк

– Ну так что скажешь, Чарли-бой? – постучал по столу кредиткой Анджело, дав понять, что платит за всё.

– Не-е, я пас. Я на следующий день всегда себя в полном дерьме чувствую.

Они говорили громко и на стандартном, почти перекрикивая музыку.

– Да ну, ты ж не подсядешь с одного прихода, ты сейчас вдалеке от этой херни. Дава-ай, я не хочу один румом заниматься. Это лучший грёбаный рум во всём бл...ском Нью-Йорке, ничего подобного тут нету, не, ну серьёзно.

– Анджело, ты мне окажешь большую услугу. Ты это знаешь?

Чарли с Анджело сидели в темноте под стробоскопическими вспышками.

На сцене частного ночного клуба танцевали четверо почти обнажённых негров и две пуэрториканки, все – напрямую подцепленные к мышечным синтезаторам, извиваясь под переливы тёмного звука, соединявшего жалобную волынку с электрическим альтсаксом под сальсовую перкуссию; свет исходил из-под сцены, лазерные лучи мелькали по залу цветной фоновой подсветкой, рикошетировали от потной блестящей кожи танцоров, выхватывали из тьмы чёрный потолок, терялись на мрачных задымлённых просторах зала.

Чёрные стены, чёрный пол. Они сидели за чёрным столом у чёрной стены; половина лица Анджело оставалась во тьме, половина – изрисована лазерными экспрессионистскими сполохами.

Чарли с Анджело играли в игру, подобную сексуальной. С наркотическим оттенком. Чарли хотелось рума, но он боялся снова на него подсаживаться, потому что это было бы безответственно перед НС. Поэтому ему требовалось оправдание: типа-де Анджело его втянул.

И Анджело это чувствовал. Анджело знал, что лучший способ затянуть Чарли в рум – поиграть на его чувстве вины, взрастить депрессию, вытащить наружу то, что Чарли пытался не выставлять напоказ. Он сказал:

– Послушай, это же не твоя вина. Это всё Спектор. За него никто не в ответе.

Но, говоря так, он утверждал противоположное. Потому что Чарли испытывал странные чувства к Спектору. Он за ним следил много дней, он выработал определённую симпатию к нему, и неважно, заслуживает парень того или нет. И он этим не ограничился: он заснял Спектора сзади, прячась в грузовичке, когда тот был неподалёку на публике. Они проверили видео публичного выступления Спектора – его оказалось недостаточно, для анимационной матрицы картинка получалась слишком зернистая и нечёткая.

А материалы, полученные Чарли, когда Спектор проходил мимо или спорил с женой в том кафе... с ними уже можно было поработать. Построить компьютерный шаблон с реалистическими движениями и речью, затравку для анимации.

– И что тебя так гнетёт, Чарли? Он же мудак. Лицемер, фашист. Он сам не из ВА, но он им всё время подыгрывает. Антинасильственные законы разработаны при участии ВА, чувак.

– Да знаю я, знаю... Я просто ненавижу телевизионные казни, так, бл..., ненавижу, что меня блевать тянет от мысли, как мы кого-то туда заманили. Я понимаю, что на это были причины. Но всё же... – Он передёрнул плечами. – А потом – Соня. И Бакстер. И Кодзё. Это реальная тошниловка.

– Бл..., да Кодзё ВАшник был, а Соня и Бакстер сами вызвались, их никто не упрашивал. Соня дважды пыталась покончить с собой, когда её подружку Кучи выставили в телеке на казнь. Ты же знаешь Кучи? Соня бы иначе с катушек съехала так и так. А Бакстер, он был, ну, вроде фанатиков-мучеников.

– Ну да, но, может, не стоило так играть на их проблемах, они же по сути больные люди были.

– Иначе бы они всё равно погибли, без нас и ни за что. Слышь, ты так с ума сойдёшь. Давай румом зарядимся, тебе как раз башку прочистит. Айда в Пустую башку, угу? – Он усмехнулся. – В смысле, пропадать – так с музыкой, м-м?

Чарли ещё некоторое время корчил из себя целку, но потом сказал:

– Лады. Только отчёт Смоку напишу, а потом... Встречаемся там.

Чикагская городская тюрьма

Порою можно подкупить человека обещанием денег. Спектор использовал все свои политические таланты, убеждая охранника. Позволь мне передать записку на волю, приятель, и я тебя вознагражу. Я ведь всё ещё сенатор, правильно? Я в седле, правильно? Он лгал, но охранник, видимо, не знал, что дело зашло так далеко.

Он передал через охранника записку Бэрриджу, в которой сообщал о компьютерной подделке улик и требовал отнестись к этой возможности всерьёз, иначе Спектор на прощание разболтает всем компромат на Бэрриджа: то, что ему известно о смерти девочки по имени Джуди Соренсон и о том, где именно она получила товар, от которого впала в передоз.

Через трое суток, в девять часов утра, в сырую холодную камеру Спектора заглянул охранник, отдал ему аудиокапсулу, подмигнул и ушёл. Спектор вставил капсулу в ухо, сдавил пальцами и услышал голос Бэрриджа:

– Генри, существует методика цифрового анализа, которая способна показать, подлинное это видео или сфабрикованное на компьютере. Для начала попробуем подвергнуть сомнению достоверность улик. Разумеется, это нелегко, поскольку ты уже осуждён. Но мы тянем кое за какие ниточки... посмотрим, получится ли завтра-послезавтра исхлопотать тебе особое помилование. А пока не впадай в панику и не упоминай, пожалуйста, при людях нашу общую знакомую[20]20
  Бэрридж дословно говорит our mutual friend; в английском это выражение можно применить к человеку любого пола. Такое же название носит психологический детектив Чарльза Диккенса, оно обычно переводится на русский как Наш общий друг (1865). В этой книге некий Сайлас Вегг шантажирует Никодимуса Боффина случайно найденным вариантом завещания, лишающим того крупного наследства; Диккенс также уделяет некоторое внимание проблемам антисемитизма и критикует лондонских нуворишей за беспринципность, что подкрепляет версию о сознательной аллюзии Ширли.


[Закрыть].

Но прошла неделя, и Спектора начали готовить к казни. Он сидел на скамье, прикованный к пятёрке остальных приговорённых этой недели, и слушал директора тюремной телепрограммы, Спаркса.

Видеотехники прозвали Спаркса Укротителем. Он был коренастый, краснолицый, с вежливой улыбкой и пустыми серыми глазами. Он носил мятый синий костюм из настоящей ткани.

В двух концах узкой комнатушки выстроились охранники с трубками станнеров.

– Сегодня у нас казнь через поединок, – говорил Спаркс. – КЧП считается более почётной, чем обычная бойня, так что вы, чуваки, тоже должны гордиться. Вам выдадут пушки, но, разумеется, с холостыми зарядами.

Тут цепь, сочленявшая Спектора с товарищами по несчастью, так дёрнулась, что он чуть со скамьи не свалился: маленький негр на противоположном краю скамьи разорвал цепь. Вот просто взял и разорвал, а потом ринулся на Спаркса, вопя что-то с таким густым акцентом уроженца Вест-Индии, что Спектор толком не разобрал его слов. Однако самого порыва и субвербального контекста было достаточно: Я невиновен! Я невиновен! И, может: У меня семья!

Больше негр не успел сказать ничего, так как станнеры на миг отключили ему мозги, и он упал на бетонный пол, оставшись лежать там с распростёртыми руками и ногами, как тряпичная кукла.

Охранники водворили его обратно на скамью, и Спаркс продолжил, глазом не моргнув:

– Теперь поговорим о ваших репликах. Будет очень скверно, если вы забудете свои слова...

Спектор не слышал его. Он испытал такое ужасное чувство, что даже страх смерти не мог с ним сравниться. Ощущение вцепилось в него крепкой хваткой.

Дома – в кондо, уже наверняка проданном женой, – он привык открывать дверь звуковым ключом. Ключ издавал три резких сигнала, три чистых ноты с точно выверенными интервалами, дверь воспринимала тональный и интервальный коды, проверяла их и открывалась сама.

А голос человека, который пытался опротестовать приговор, маленького негра... три резких вопля открыли невидимую дверь в сознании Спектора. И оттуда что-то вырвалось. Нечто, с чем он боролся уже много недель напролёт, стараясь удержать под замком. Нечто, с чем он спорил снова и снова, заходясь в безмолвных воплях.

Он защищал Антинасильственные законы по той же причине, по какой в прошлом веке Джо Маккарти ополчился на коммунистов. Это билет. Билет на скоростной рейс поверх избирательных барьеров на высшие посты. Воспламени в избирателях страх преступности. Культивируй в них жажду возмездия. Сыграй на их собственном задавленном стремлении к насилию. И они за тебя проголосуют.

На самом-то деле проблема насилия его совершенно не занимала. Она стала для него ключом к власти, и только-то.

В глубине души он всё это время понимал, что многие осуждённые обвинены несправедливо. Но отворачивался от них снова и снова. Теперь кто-то решил лишить его такой возможности. Вина, прораставшая в нём, дала полномасштабные метастазы, сжигая его изнутри огнём самоненависти.

Тут появился Берген. Берген поговорил о чём-то с охраной, показал им бумагу; охранники прочли её и пошептались со Спарксом. Спаркс, раздражённый, что его перебили, расстегнул наручники Спектора. Берген хмуро сказал:

– Идёмте, мистер Спектор.

Спектор больше не был сенатором.

Они остановились в коридоре. Неподалёку прохаживался охранник, отчаянно зевая и временами подпирая стену, чтобы предаться просмотру мыльной оперы по карманному телевизору.

Ледяным тоном Берген сообщил:

– У меня приказ отвести вас обратно в камеру и ходатайствовать о повторном рассмотрении дела. Вас выпустят. Вы получили особое помилование. Такое случается реже, чем у кур клыки вырастают. Бэрридж сумел доказать, что видео подделано. Пока что этого не огласили публично, да и судья, который вынес вам приговор, отсутствует, и Бэрридж добился лишь временного освобождения.

– А чё это ты такой расстроенный, Берген? – перебил его Спектор, внимательно глядя Бергену в лицо. Берген не ответил. Спектор продолжал: – Ты всё, что мог, сделал, чтобы мне напакостить и завалить мою защиту. Ты с ними заодно, кто б они такие ни были. Кто бы меня ни подставил. Я это чую. Ну так что скажешь?

Берген тоскливо смотрел на него.

– Давай, колись, сука. Кто это был? Зачем со мной так поступили?

Берген покосился на охранника. Тот всецело ушёл в перипетии мыльной оперы; крошечные персонажи на его ладони мелькали, исполняя миниатюрную хореографию игрушечных конфликтов.

Берген глубоко вздохнул и посмотрел Спектору в глаза.

– Ладно. Мне уже всё равно... Хочу, чтоб ты знал. Мы с Соней и Бакстером работали на одну организацию. Соня согласилась, потому что её любовницу, девушку, с которой она восемь лет прожила, обвинили и судили по видео. Она сильно по ней тосковала. Бакстер согласился, потому что он одновременно был членом другой организации: Братства Освобождения Чёрных – они четверых высокопоставленных активистов потеряли на видеоуликах, подделанных Вторым Альянсом. Я согласился... я всё это спланировал, потому что я слишком часто видел, как умирали невиновные. Мы думали, что если тебя, сенатора, осудят по видео и казнят на публике, а потом мы сделаем правду достоянием общественности, оправдаем тебя посмертно, то это привлечёт внимание ко всей бодяге. Заставит их расследовать вашу подноготную. И ещё: из мести. Мы считали тебя виновным. Виновным в смерти всех тех, кто был казнён ни за что ни про что.

Спектор покивал, как заводная игрушка.

– Ну да, – тихо сказал он. – Я виновен... и меня выпускают. На свободу. А вина падает на ваших людей, вашу организацию. Скажут, что это изолированный инцидент подделки видеоулик, исключение. Заставят меня замолчать. И как только я окажусь на свободе, где всё намного приятнее, я, скорее всего, так и сделаю.

Осознание этого факта надвинулось на него, как стена тьмы, и ударило, словно приливная волна. Скольких же безвинных я погубил ради своей карьеры?

– Да, – проворчал Берген. – Поздравляю, Спектор, сукин ты сын. Соня и Бакстер пожертвовали собой зря... – Голос его упал. Видимым усилием совладав с собой, он продолжил: – Тебя выпускают в...

Но Спектора не отпускала грызущая изнутри тварь. И он понимал, что она его так и не отпустит. Никогда. (Хотя какая-то часть сознания сказала: Не делай этого! Останься в живых! Впрочем, эта часть могла говорить только хриплым шёпотом.)

– Берген, погоди. Ступай к Бэрриджу. Скажи, что ты всё знаешь про случай с Соренсон. Повтори, что я сказал.

– Случай с Соренсон. Что...

– И скажи, что, если он хоть заикнётся об этом видео до завтрашнего дня, ты расскажешь всё, что знаешь про неё, про Соренсон. Скажи, что ты узнал о ней от меня. Он будет молчать.

– Но ордер на освобождение...

– Порви его. Идём – ты обязан объяснить Спарксу, что у тебя в бумагах ошибочка вышла. Скажешь, напутали там что-то.

Спектор вышел на сцену, бегло оглядел камеры и аудиторию за пуленепробиваемым стеклом. Навёл пистолет, заряженный холостыми, на усмехающегося человека в ковбойской шляпе, который направлялся к нему с противоположного конца сцены, держа в мускулистой руке большую пушку.

Спектор шёл прямо на ствол, заряженный настоящими пулями. И слабо улыбался, думая: Это единственный способ освободиться.

Нью-Йорк

Это место, Пустую башку, можно было за два квартала унюхать. В любом состоянии можно было, если опыт есть. Обычные прохожие на улицах, наверное, и не отличили бы запах от фоновой смеси моноксидов, едкого сигаретного дыма, кислотного дождя, пахнувшего разбитой батарейкой, и маслянистой речной гнили. Но нарик бы запросто выцепил из фона дразнящую нотку амил-пара-трипталина[21]21
  Название предположительно отсылает к популярному антидепрессанту амитриптилину. Химического смысла не имеет.


[Закрыть]. Как иголку из стога сена. Он фыркнул и тут же благоговейно посерьёзнел при мысли об иголке из аналогии, об иголке в соске...

Место располагалось на 121-й Ист-стрит, в полуквартале от Ист-ривер. Ночным путникам лучше было побыстрее преодолевать тёмную часть улицы, направляясь к призывно горевшим в конце квартала фонарям, потому что после наступления тьмы из реки выбирались пиявки; слизняки ползали по стенам и карнизам старых зданий, ориентируясь по человеческому теплу: эдакой восьмидюймовой миноге ничего не стоило свалиться на тебя с крыши и с влажным чпок укусить в шею; пиявки вводили жертвам парализующие токсины и, стоило тем рухнуть без сознания, высасывали их досуха.

Когда Чарли свернул на улицу, солнце только заходило; пиявки ещё не могли вылезти из реки, но Чарли всё равно косился на крыши. Там обитали сквоттеры.

С жильём в Нью-Йорке дела обстояли хуже некуда. После Депрессии Размыва большая часть фирм Уолл-стрит перебралась в Токио или в плавучий город, ВольЗону. На рубеже веков бум манхэттенской недвижимости миновал; город просто не мог больше себя обеспечивать[22]22
  Некоторое торможение цен на жилую и офисную недвижимость Манхэттена на рубеже XX и XXI вв. действительно имело место и в нашей реальности, но, как легко догадаться, связано это было с крахом доткомов и, главным образом, терактами 11 сентября 2001 г.


[Закрыть].

Тем не менее иммигранты продолжали прибывать в загнивающий город; Нью-Йорк стал меккой разочарований, вторым Мехико, окольцованным и стеснённым хибарами, лачугами, картонными и пластиковыми хижинами за оградами из консервных и пивных банок, каждая свободная крыша Манхэттена обросла такими несанкционированными жилищами, а иногда многими слоями их, пока не обрушивалась внутрь, в заброшенные тёмные пещеры старых домов, а искалеченные падением сквоттеры попросту оставались гнить в грязи: пожарники и скорая помощь были редкими гостями вне стен охраняемых цитаделей среднего класса и богачей.

Чарли почти достиг цели. Он прихватил с собой ножик и спрятал его в ботинке, потому что знал: если и есть на свете зажопье из зажопий, то вот оно, здесь. Однако пугали его не здешние обитатели, а Место. Ему страшно было закидываться румом в этом Месте. В Пустой башке[23]23
  В рассказе Суитбайт-пойнт, примыкающем к роману Мокруха, у Ширли глухо упоминается человек (или место) – Понуроглавец, ассоциируемый/ое с тайными оккультными обществами и притонами Нью-Йорка; возможно, здесь имеется какая-то перекличка (между Hollow Head и Head Underneath).


[Закрыть].

У него сердце бухало в груди, его трясло, непонятно – от страха или от предвкушения того, что предстояло ему в Пустой башке. Но, стараясь взять себя в руки, он отвёл взгляд от приближавшегося Места, попытался сфокусироваться на окрестностях. Какая-то ёбнутая на всю голову Поллианна[24]24
  Чарли имеет в виду героиню одноимённого классического нравоучительного романа для детей.


[Закрыть] высадила чахлые деревца на тротуаре, расчистив от грязи квадраты, где некогда росли старые деревья. Кислотный дождь, впрочем, нещадно изгрыз листья и ветки, оставив только стволы, голые и безжизненные, как старомодные телеантенны. Крыши местами озарял свет факелов, оттуда доносилась какофония звуков, переливаясь через края на улицу, словно сомнительной ценности жирное варево из забытого на огне котелка.

Пахло горящим дёготным деревом, воняло собачьим кормом и собачьим дерьмом.

Потом Чарли обнаружил, что стоит прямо у входа в Пустую башку. С почерневшего от времени и грязи викторианского фасада скалились херувимчики, превращённые кислотным дождём в гаргулий. Стёкла в окнах выбиты, кирпичные стены испещрены тёмно-серыми полосками кислотной эрозии.

Здание справа от Пустой башки аж кренилось под тяжестью сквотов, а с крыши дома слева мерцали огни костров в бензиновых канистрах. Крыша же Пустой башки оставалась тёмной и ровной, и в её одинокой чистоте было нечто величественное для этого квартала. На Пустую башку никто не рисковал залезать.

Он глубоко вздохнул и сказал себе: Не торопись, наслаждайся каждым моментом, коли уж припёрся. И вошёл. Он надеялся, что его встретит Анджело.

Он поднялся по лестнице к двери и подождал, пока его просканирует камера. Ей предстал Чарли Честертон с тройным ирокезом, каждый гребень – своего цвета; лицо тощее, куртка утыкана шипами, на переносице – дизайнерские зеркальные очки. Он услышал сигнал, возвещавший, что дверь разблокирована. Открыл и, вдохнув аромат амил-пара-трипталина, ощутил, как сводит внутренности от подавляемого наслаждения. Зашагал по освещённому тусклыми красными лампами коридору: толстая чёрная обивка стен, манящий смоляной запах АТ становится сильнее. Анджело здесь не было; он уже поднялся наверх. Чарли сомневался, что Андж справится сам.

Девушка за кассовым окошечком в конце коридора была в лыжной маске, а голос её отдавал саркастической вежливостью ресепшионистки. Взяв у Чарли кредитку, она выдала ему приёмник костяной музыки[25]25
  Название жанра отсылает к хоррор-роману Грега Бира Кровяная музыка (Blood Music, иногда переводят Музыка, звучащая в крови), который считается также одним из ранних примеров киберпанка.


[Закрыть] и впустила в следующий коридор. Сменив тон, она велела ему занять седьмой номер на первом уровне.

Он дошёл до седьмой двери, повернул ручку, переступил порог и тут же почувствовал это: предвкушение, нетерпение, химически индуцированное чувство принадлежности – четыре равно приятных ощущения окатили его коалесцирующей волной. Обычный пустой номер вроде гостиничного, ступеньки на противоположном конце комнаты, мягкий розовый свет, своеобычная загадочная вязь граффити на стенах.

Он втянул ноздрями воздух, глубоко, и почувствовал, как наркотик, распылённый в комнате, принимается за работу; розовый оттенок стал сочнее, края комнаты размягчились, а собственное сердцебиение уподобилось далёкому барабанному бою. Хребет оплела колючая проволока тревоги (где Анджело? он же обычно в первой комнате зависает, боится во вторую сам заходить, а впрочем, хер с ним), но её тут же смело парализующим ударом обострённых ощущений. Приёмник костяной музыки утонул в его ладони; он вытер с него пот и подключил к музыкальному проводку, выходившему из хряща левого уха, и музыка пробила его дрожью. Музыку эту он скорее ощущал, нежели слышал: слуховой нерв воспринимал далёкий мерный барабанный бой, басы, искажённый визг синтезатора, но в основном музыка передавалась по его костям, доставая до позвоночного столба.

Музыка дрожи, словно мурашки в костях: тошнотные ощущения, вспышки озноба и жара, как при гриппе, но тошнота эта казалась заботливой, успокаивающей, вирусы словно интимные места облизывали, хотелось кончить и вырвать одновременно. Он видел, как танцуют на рок-концертах глухие под вибрации громкой музыки: музыки, которую они не слышали, но воспринимали. Примерно так же сейчас происходило и с ним, но ощущение было глубже и брутальнее. Музыка вырвала его из ступора и толкнула вперёд. Он поднялся по ступенькам.

С каждой следующей ступенью восприятие костяной музыки улучшалось, он разбирал слова, слова Жерома-X у Чарли в черепе:

 
Шесть разновидностей тьмы
на меня этой ночью прольются,
шесть разновидностей тьмы
со мной без труда разберутся [26]26
  Вся сюжетная линия, связанная с Пустой башкой, переработана из рассказа Шесть разновидностей тьмы (Six Kinds of Darkness), входящего в ранний сборник Ширли Heatseeker. Первоначально связи с трилогией рассказ не имел. Песню, приписанную здесь Жерому-X, Джон Ширли, по собственному признанию, часто исполняет в кругу друзей.


[Закрыть] .
 

Чарли вошёл в следующую комнату.

Здесь использовали электростимуляцию нервных окончаний; металлические решётки на стенах излучали сигналы, стимулирующие деятельность нейронов, инициировали приятные нервные импульсы. Другие сигналы посылались напрямую в дорсальную зону гипоталамуса, входя в резонанс с мозговыми центрами наслаждения.

Чарли вскрикнул и упал на колени, исполненный ребяческой благодарности. Комната благосклонно засияла; грязная, сто лет не убиравшаяся комната с запятнанными спермой стенами, обшарпанными потолками, освещённая единственной лампочкой с едва красневшей нитью накала. Как обычно, Чарли приходилось сдерживаться, чтобы не лизнуть стены и пол. В этой комнате, в этом шоуруме, он становился фетишистом, исполняясь обожания к потрескавшимся деревянным половицам и математическому абсолютизму узора решёток, закрывавших вделанные в стены серые металлические передатчики. Если их выключить, комната показалась бы убогой, да что там – уродливой, грязной и вонючей; но стоило их включить, как интерьер обретал сложную, подчёркнуто эротичную структуру, исполненную аллюзий на игрушки для БДСМ, а вонь становилась изысканным благоуханием.

(Ибо Пустая башка воплощала саму суть наркомании. Это здание само было как шприц, кальян или нюхалка.)

Включилась вторая фаза стимуляции: передатчики принялись возбуждать двигательные зоны и ретикулярную формацию в стволе головного мозга, нервные пути экстрапирамидальной системы, сформированными с компьютерной дотошностью для лучшего резонанса с костяной музыкой.

Он начал танцевать. Закружился по комнате, чувствуя, как его затягивает в хореографический водоворот (вспышка впечатлений: сплетаются накачанные гениталии, мужские и женские, мужские и мужские, женские и женские, безголовые тела извергают потоки огнеопасной, но прозрачной розовой слизи, торсы, подобные существам с картин Магритта, слепо тычутся своими органами в соответствующие мокрые мягкие зоны партнёра), как стекает по ногам в штанинах сперма, он танцевал и танцевал, не в силах остановиться, словно охваченный приступом сладостной эпилепсии, он стал марионеткой, которую направляли к лестнице, на следующий этаж, в последнюю комнату...

Как раз на пороге третьей комнаты передатчики отключились, и Чарли, задыхаясь, перегнулся пополам, цепляясь за балясины перил; размалёванные чёрной краской стены закружились над ним. Он глотнул воздуху и взмолился, чтоб ему хватило сил удержаться от визита в третью комнату, потому что знал: третья комната его выжжет, раздавит чуть не насмерть и высосет досуха. Он сумел отключить приёмник и стал размышлять. В миг усталости и нерешительности он поймал себя на мысли: а где Анджело? Анджело, что ли, на полном серьёзе попёрся в третью комнату один? Игла и Сосок провоцировали у Анджа личностные сдвиги. Если он пошёл туда один, коротышка Анджело Демарио с причёской в стиле рокабилли, склонный хорохориться, как петух, то – мог и сломаться, полностью потерять себя... а как, интересно, здесь поступают с жертвами личностного сдвига на передозе? Наверное, выбрасывают трупы в реку.

Другой клиент Башки в соседней комнате издал вопль экстаза, смешанного с ужасом, и Чарли бросил размышлять: так зрелище другого человека за едой провоцирует чувство голода. Собрав остатки сил, он снова активировал приёмник и шагнул внутрь.

Костяная музыка колотилась в его скелет, становясь всё громче, ведь прохождение через две комнаты его ослабило. По телу Чарли катились волны тошноты.

 
Тьма полярная, безбрежная,
два месяца ночи застряли в стволе,
тьма затмения неспешная:
забуду с ней про свет на всей земле.
 

Анджело в комнате не оказалось; Чарли с эгоистичной радостью снял куртку, закатал левый рукав и направился к чёрному резиновому соску, выступавшему из металлической груди на широкой стене. Подойдя, он прижал к соску локтевой сгиб и почувствовал, как направляемая компьютером игла вонзается в вену, принося с собой заказанный Чарли наркотик.

Генетическую и нейрохимическую эссенцию женщины. Они утверждали, что эссенция синтетическая. Чарли бы и задницы крылатого ангелочка не дал за это в тот миг: наркотик облёк его величественными волнами интимного сопричастия. Он обонял, осязал, вкушал женское естество, погружаясь в восприятие женской самости (барыги заявляли, что эта мнимая личность базируется на какой-то настоящей, но не обязательно физической).

Он чувствовал, как женская личность надвигается и теснит его: в кои-то веки можно отдохнуть от собственного Я, найти забвение в ком-нибудь другом. Так люди идентифицируют себя с вымышленными персонажами, но в данном случае слияние оказывалось бесконечно правдоподобней...

О чёрт. Это не она. Это он. И Чарли тут же узнал его – Анджело! Они зарядили его очищенной нейрохимической микстурой Анджело: его личностью и памятью, его отчянием и подавляемыми мечтами. Вспышками восприятия он видел себя таким, каким видел Чарли Анджело... и понимал, что это не продукт синтеза; вот как, значит, поступают здесь с окочурившимися от передоза тупорылыми клиентами – прячут в какой-нибудь чан, расщепляют тела, очищают личность, на молекулярном уровне связывают с синткоком и вкалывают другим клиентам... Чарли...

Он не слышал собственных криков: их заглушала костяная музыка (Тьма, как в железном бочонке, под крышкой плотной на болтах.) Он не помнил, как выбежал из номера (Ещё три разновидности тьмы описать я тебе не смогу), пронёсся по коридору (О Боже, изгони мой страх, шесть разновидностей тьмы сотворивши), вышиб дверь и вывалился на улицу, помчался прочь под издевательский хохот сквоттеров на крышах.

Они с Анджело неслись по улице, двое в одном теле. Чарли твердил себе: Ну всё, я завязываю. Я точно завязываю. Бл..., я себе своего лучшего друга вколол. Я теперь не отмоюсь. С меня хватит.

Он взмолился Господу, чтоб так и получилось.

О Боже, изгони мой страх.

С крыш по обе стороны улицы в него метали бутылки. Осыпаемый осколками стекла, он продолжал бежать.

Он испытывал странное ощущение. Адски странное.

Он чувствовал своё тело, но не так, как обычно. Ему оно казалось тяжким грузом, довеском. Несомненно чужеродным придатком. Слишком оно крупное было. Такое тяжёлое, неуклюжее, метаболизм низкоскоростной, ленивый, и...

Таким казалось Анджело его тело.

Но ведь Анджело тут нет. Хотя вот же он: появился снова. Чарли ощущал Анджело в форме устрашающе чужеродной мембраны между собой и окружением, искажавшей все звуки и образы.

Он с кем-то столкнулся, увидел чужие лица, искажённые мембраной, причудливо вытянутые, как в зеркале; лица глядели на него с удивлением и ужасом.

Вероятно, они испугались странных чувств, отражённых на его лице, и безумного бега.

А может, они не его видели, но – Анджело. Может, Анджело проступил на поверхности, оттёр его с лица и просочился наружу. Он почти чувствовал это. Да. Он чувствовал, как Анджело сочится из пор кожи, капает с носа, лезет из жопы. Всплеском включился звук: Эй, чикса, не хочешь со мной на видео подцепиться? Ответ чиксы: Да ну, Андж, х...я там полная, я в прошлый раз два дня потом валялась без задних ног. Не люблю, когда мне картинки в башку заливают, лучше нам просто... как это? заняться сексом? (Прикосновение её руки.)

Господи-и, я в Анджело растворяюсь, я теряю себя, подумал Чарли. Надо бежать, пока он из меня с потом не выйдет.

Снова всплеск.

Анджело, если ты свяжешься с этими людьми, тебе копы или ВАшники твою пустую башку расхерачат. Голос Анджело: Ma, отстань, ты не понимаешь, что на свете творится, они скоро всю страну запугают, они нам твердят, что скоро атомная война, и раз так, то мы все обязаны президентше анилингус делать: она типа единственная, кто нас от русских защитит, е...ть-копать... Голос мамы: Анджело, не смей так говорить при сестре, чтоб я от тебя больше этих словечек из ящика не слышала!

Слишком тяжёлое это тело, слишком крупное, но бежать – прикольно, не могу больше бежать, но надо, так он скорее с потом выйдет...

Теперь сквозь звуковые всплески пробивались зрительные образы: Растянутый движением моментальный снимок дорожки, мимо которой они проезжают в охраняемой зоне дорогого квартала, штурмовики ВА в зеркальных шлемах патрулируют квартал парами, провожают их машину обвинительными отражениями, авто поворачивает за угол, и мир обрушивается: впереди КПП! требуют новые федеральные арфиды, они показывают карточки, их пропускают – какое облегчение, ордер на их арест ещё не выдан... образы расплываются, потом снова в фокусе лицо: лицо человека, идущего к машине. Чарли. Долговязый, тощатина, надутый самоуверенный дуралей...

Господи, подумал Чарли, вот какого на самом деле Анджело мнения обо мне? Ну и ну!

(Б..., что за чушь, Анджело мёртв, чувак... Анджело... лезет из него...)

Ему стало плохо, он остановился блевануть, пристыжённо озираясь. Ой, блин: на него двинулись два копа. Обычные копы, без шлемов, в синих мундирах и пластиковых фуражках, лица нависают над ним, так что лучше б у них шлемы были, ей-ей; лица молодые, но надменные и уродливые, трясут головами от омерзения, один говорит:

– Ты чем накачался, чудик?

Он попытался ответить, и вылетели слова: вперемешку его и Анджело. Рот его заполонили маленькие неутомимые зверьки: слова Анджело.

Копы понимали, что с ним. Поняли, как только услышали.

Один сказал другому (снимая с пояса наручники, а тем временем Чарли превратился в машину для рвоты, ни бежать, ни отбиваться, ни спорить он не мог, а мог только блевать):

– Хоспади, меня тоже блевать тянет, как подумаю. Люди себе вкалывают вытяжку из чужих мозгов. Не, ну ты прикинь, а тебя разве блевать не тянет?

– Ой, да. Похоже, что этого чувака уже тоже тошнит. Давай-ка его по трубе спустим на анализ крови.

Он ощутил змеиный укус наручников, почувствовал, как его небрежно обыскивают, не заметив ножа в ботинке. Ощутил, как его волокут к полицейскому киоску на углу, одному из новых, подключённых к системе пересылки заключённых. Суют тебя в эдакий гроб (его запихнули в грязную, провонявшую потом, плохо обитую капсулу, закрыли, и он задумался, пока его закрывали, что случится, если он застрянет по дороге: где тут, блин, дырки для воздуха? так и задохнуться недолго) и спускают по пневмотрубе через киоск под землю (он ощутил, что падает, потом в него вцепилась инерция, а следом вгрызся ужас застрять здесь наедине с Анджело, ведь для них двоих тут места нет: ему пригрезился гниющий труп Анджело в одной с ним капсуле, ведь Анджело мёртв, Анджело мёртв) в полицейский участок. Отчёт о задержании уличные копы прикрепили к капсуле. Другие копы прочтут отчёт, вытащат тебя из гроба (крышка со скрипом откинулась, о, благословен будь свежий воздух, даже если это воздух полицейского участка), разденут догола, пробьют по ДНК, заставят подписать какую-то фигню и бросят под замок... именно это с ним в данный момент и происходило. А потом, надо полагать, состоится публичное антинасильственное избиение. Во прикол-то.

Чарли увидел унылое скучающее лицо копа постарше и потолще. Коп отвёл взгляд, пролистал отчёт, не удосужившись вытащить Чарли из капсулы. Но теперь появилось пространство для манёвра, и Чарли показалось, что он сейчас лопнет от присутствия Анджело в себе, если не освободится из наручников, не вылезет из капсулы. Поэтому он подтянул колени к груди и принялся трудиться над наручниками, используя ножик; ему было больно, но он достиг своего, и руки освободились.

Вспышка воспоминаний Анджело: Жирный коп склоняется над ним, кричит, цепляет за шею, трясёт. Пальцы смыкаются на горле...