Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

С титаническим хлопком надвинулась и закрыла небо многотонная машина-убийца; усиленный синтетический голос из динамиков перекрыл скрежет лопастей вертолётного винта:

– Сдавайтесь, и вас пощадят. Сдавайтесь...

В ответ кто-то выстрелил по коптеру из лёгкого пулемёта; коптер ответил залпом своих минипушек, и пулемётчик вскрикнул. Торренс не сводил глаз с лица Клэр. Её что, ранило? Внутреннее кровотечение?

– Клэр?

Данко и Лайла что-то ему кричали.

– Вон ещё коптеры! – заорал кто-то, и кто-то другой, по-французски.

Он поднял голову и увидел, как приближается целая стая крупных коричневых вертолётов; коптеры открыли огонь. На дверцах кабин красные звёзды. Новосоветчики. Теперь ещё и Новые Советы сюда принесло. А они-то чего хотят? Не то чтоб его это заботило...

У него глаза щипало от поднятой вертолётами пыли.

– Клэр?

Где-то позади взорвалась ракета; взрыв взметнул в воздух несколько бушелей каменистой земли и опрокинул Торренса на землю горячей ударной волной. Он рухнул рядом с Клэр, в голове звякнула и пошла отдаваться резкая нота. В меня попали? В неё попали?

– Клэр?

В следующее мгновение Торренс осознал, что лежит лицом вниз на девушке, а тела их скрещены. Ему дыхание выбило. С трудом продышавшись, он заметил, что вокруг все бегают и стреляют и вообще стоит полный содом. Ему показалось, никто уже толком не понимает, что тут творится; нельзя было сказать, что враг вон там, а НС вот тут: враги появлялись сразу во множестве мест, они были повсюду, но и партизаны НС то возникали, то исчезали из дыма там и сям. Он увидел, как по склону к ним бегут двое ВАшников. Откатил в сторону Клэр, поднял винтовку, попробовал устроиться в подобии снайперской позиции, вжал приклад оружия в плечо и тут же начал стрелять; один из ВАшников упал. Другой продолжал бежать на Торренса, целясь из ручного пулемёта. В любой момент он может выстрелить. Но тут тело пулемётчика охватил огонь; ВАшник, вопя и корчась, рухнул... кто-то всадил в него зажигательную ракету... спустя миг крики солдата стихли, и он остался лежать лицом вниз, молча догорая. Новосоветские коптеры снижались на поле битвы, подобные в отсветах огня огромным золотистым драконам, их винты разгоняли дым.

– Дэн? – Голос Клэр. – Вставай. Прячемся.

Голос едва слышный. Но она была права.

И всё же... Чёрт, да новосоветчики нас в плен решили взять, подумал Торренс. Нет уж. Они Клэр пытать будут, а потом казнят нас всех. Вот как с нами поступят. Сперва выжмут всю инфу до капли, а потом неторопливо, с наслаждением убьют. Надо самому её убить. Спасти от пыток.

Он встал на колени за её спиной и поднял винтовку. Она поворачивалась на другой бок, пытаясь встать, и не смотрела на него.

Он нацелил ствол винтовки ей в голову. Ты им не достанешься.

Он спустил курок.

Ничего не произошло.

Винтовка была разряжена.

Он отшвырнул винтовку и огляделся в поисках другого оружия.

Потом рядом оказался Стейнфельд и стал оттаскивать его.

– Я должен её убить, пока они не... – сказал Торренс. Или подумал, что сказал; он не был уверен. Ему казалось, что тело у него из промокшего картона. Губы не хотели шевелиться; язык разбух. Он выдавил: – Они её схватят...

Коптеры опускались на открытом пространстве меж валунов прямо впереди. ВАшники бежали в укрытие, спасаясь от залпов новосоветских пушек.

Стейнфельд ответил:

– Это не русские. Это блеф. Камуфляж. Это Моссад. Они услышали мою передачу. Они прилетели нас вытащить.

Наверное, Торренс ненадолго потерял сознание. Ну, не больше чем на несколько минут, потому что, когда мгла вокруг рассеялась, он оказался в кабине коптера и услышал, как Стейнфельд говорит:

– Они в пещеру удрали. Они послали десятерых... не думаю, чтоб тут было больше. Давай, Данко.

Торренс услышал, как Данко с довольным смешком потянулся к пульту детонатора.

Торренсу хотелось сказать: Не надо. Не убивай их. Я знаю, кто они такие. Я знаю, они враги, они моих друзей убили, я знаю, они вроде нацистов, я понимаю, что это значит, но с меня хватит, реально хватит, отпусти их, просто позволь им скрыться, пожалуйста, отпусти их, ну правда, ну сколько можно...

Торренс отстранённо осознавал, что ему в вену воткнута игла капельницы, а моссадовский медик, стоя на коленях у его койки, держит пластиковую бутылочку с плазмой, и Клэр сидит рядом перебинтованная, глядя в никуда, но она жива, о Господи, она жива...

Он услышал смех Данко.

– Hey, pendejos, vaya con Dios![5]5
  Эй, ублюдки, ступайте с Богом! (исп.).


[Закрыть]

И Данко щёлкнул тумблером на пульте детонатора. Пещера взорвалась и похоронила десятерых ВАшников.

Торренс подумал: Хорошо, что они погибли. Я бы радоваться должен, что они мертвы; иначе всё бессмысленно, всё, что я сделал, всё, что до этого произошло, всё это не имеет значения. Прими его. Они должны были погибнуть.

Он ощутил, как восприятие этого факта становится на место где-то внутри; он отвернулся от воспоследовавших мыслей о том, что, приняв это как данность, лишается ещё одной крупицы человечности.

Ещё десять врагов мертвы, и только-то.

Он улыбнулся и снова провалился в сон.

• 03 •

Лион, Франция

Жан-Мишель Каракос стоял у окна, выходящего на разделённое заборами поле лагеря для перемещённых лиц. Его сопровождали бледный доктор Купер и розовощёкий полковник Уотсон. За спиной Каракоса маячил великан-эсбэшник Второго Альянса – росту в нём было не меньше семи футов. Каракос, даже не оборачиваясь, чуял, как эта туша над ним нависает.

Руки Каракоса были в кандалах, соединённых с цепью вокруг шеи.

Каракос, Уотсон и Купер смотрели через поляризованное стекло на кошмар, реализованный с простодушной дотошностью студенческого дипломного проекта.

Куперу, на взгляд Каракоса, было под сорок, хотя с альбиносами о возрасте судить трудновато. Доктор сутулился, и у него наметилось изрядное брюшко; глаза у него были разного цвета, розоватый и голубой, волосы напоминали плесневый налёт, а кожа отливала неприятным восковым блеском. В целом доктор напоминал воздушный шарик в человеческом облике. Поверх твидового костюма он носил синий лабораторный халат.

– Это интереснейший эксперимент, – проповедовал Уотсон. – Любимое детище Куперова разума.

Уотсону было лет пятьдесят с небольшим: высокий крепкий англичанин с круглым обветренным лицом и голубыми глазами, похожими на покерные фишки. Он носил чёрную с серебром униформу офицера Второго Альянса, но в позе его было что-то нарочито небрежное, почти ребяческое, точно полковник последовательно отвергал навязанный регалиями официоз. Его должность начальника тактического департамента облекала множество публичных и непубличных обязанностей. Некоторые считали Уотсона вторым человеком во Втором Альянсе.

– Ну, – протянул Купер с явно неискренней скромностью, – эксперимент в общем-то следует давней социобиологической идее, мы её просто вернули к жизни.

– Итак, вы социобиолог? – уточнил Каракос таким тоном, словно брал у доктора интервью, а не был его пленником.

– Социобиолог? Нет, здесь мы этим не ограничиваемся.

Они стояли у забранного поляризованным стеклом окна второго этажа, выходящего на лагерные сектора под номерами с десятого по двенадцатый. Каракос не знал, где находится; его сюда привезли в большом грузовике без окон вместе с семьюдесятью другими узниками. Поездка отняла лишь полчаса, из чего Каракос заключил, что они ещё во Франции; в этом одном он был уверен. Здание оказалось просторным, тут гуляли сквозняки и отзывалось эхо; конструкционый материал однообразно-белого цвета напоминал пластик, но на самом деле это был упрочнённый алюмосплав.

Уотсон любезно поведал Каракосу, как они возвели здание из подручных компонентов всего за две недели после закладки фундамента: так рачительный хозяин устраивает другу экскурсию по своим владениям. В лагере имелось пятнадцать секторов, но отсюда были видны далеко не все; сектора 10-й и 11-й располагались прямо под окном, сектор 12 площадью равнялся двум предыдущим и уходил вправо параллельно им. Сектора разделялись двойным забором с навесными замками и колючей проволокой под напряжением поверху. Пространство между заборами, шириной пять футов, патрулировали ВАшники в шлемах.

Каракос же вид имел обманчиво крепкий, даже брутальный. Был он коренаст и кареглаз – глаза от недоедания сильно запали. За толстыми губами в широком рту торчали свободно расставленные зубы, и дёсны уже начинали отступать от шеек. Каштановые волосы свалялись и лоснились, брови срослись вместе. Он носил стандартную для узника концлагеря оранжевую одежду из полипласта – для лучшей видимости на расстоянии – и жёлтую футболку. Острая каштановая бородка за десять дней отросла, а за месяцы пребывания в заключении до этого он лишился способности различать запахи, исключая вонь собственного немытого тела. Элегантности в нём не осталось. Но, как писал Уотсон в докладе Сэквиллю-Уэсту по результатам экстракционного эксперимента 5F, Каракос был одним из самых эффективных пропагандистов НС. Его яростные нападки на ВА (в ныне закрытой газете Égalité) отличались разнообразием тем и откровенно щегольским красноречием; утверждается, что он тесно сотрудничал со Стейнфельдом, помогая тому планировать первые полевые операции НС.

– Нет, – сказал Купер. – Я не социобиолог, этот этап мы прошли несколько лет назад. – С ехидной ухмылочкой он добавил: – Я социогенетик.

Каракос отметил реакцию Уотсона: резкий взгляд, который Купер счёл бы насмешливым поощрением, в действительности, скорее всего, означал, что Уотсон едва сдерживает неприязнь к альбиносу. В конце концов, Купер сам был продуктом генетической аберрации. Но он оказался полезен ВА.

Есть ли способ вбить между этими двумя клин? подумал Каракос.

Ты хватаешься за соломинку, напомнил он себе.

Но Каракос привык надеяться. Это умение было необходимо для выживания в лагере для перемещённых лиц. Какой чудовищно коварный термин: перемещённые лица. Будто пребывание здесь временно. Будто они могут рассчитывать выйти на свободу.

– Как видите, Жан-Мишель, – начал лекцию Уотсон, – заключённые в трёх секторах разделены, грубо говоря, на три группы по цвету кожи. – Уотсон общался с Каракосом вежливо, дружеским тоном, с какими-то даже отеческими нотками. Словно на том не было оков, словно Каракоса не стерёг профессиональный убийца в зеркальном шлеме.

Уотсон продолжал:

– Фактически в каждом из трёх секторов введён отдельный режим кормления. Чернокожие в секторе 10 получают неплохое питание и некоторые привилегии, вроде сигарет, остальным недоступные. Заключённые с коричневой кожей в секторе 11 довольствуются едой среднего качества и средними же послаблениями. Узники с более светлой кожей – фактически полукровки, содержатся в секторе 12 на грани физического выживания. Теория доктора Купера утверждает, что межрасовая неприязнь имеет инстинктивные механизмы, но инстинкты эти зачастую дремлют до поры, пока не усиливается влияние стрессовых факторов. Вы можете отметить для себя, что в большинстве случаев заключённые для этого эксперимента отбирались вместе с семьями, чтобы усилить их защитные инстинкты. Каждому сектору доведено до сведения, что участники драк понесут суровое наказание – эквивалент социальных запретов в цивилизованных условиях, долженствующих пресекать насилие в урбанизированном обществе. Но доктор Купер считает, что при постепенном повышении интенсивности стрессовых факторов, препятствующих выживанию, все препоны рухнут, и выплеснется открытая агрессия.

– Ну да, – сказал Каракос, – голодным людям свойственно злиться. И нападать на всех вокруг. Но с расовым разделением это никак не связано.

– У нас имеется контрольная группа на другой стороне, в секторах с тринадцатого по пятнадцатый, – не пытаясь скрыть снисходительный тон, ответил Купер. – В этих секторах расы перемешаны: светлокожие с чёрными и так далее. Мы обнаружили, что участники контрольной группы реагируют на стрессовые факторы, осложняющие выживание, не так однородно, как те, кто заточён в окружении расовых соплеменников.

– Даже если это так, – пожал плечами Каракос, – результаты вашего эксперимента не доказывают превосходства одной расы над другой.

– Мы провели и другие эксперименты... – начал Купер сердито.

Уотсон нетерпеливым хлёстким жестом заткнул его.

– В долгосрочной перспективе не имеет значения, какая раса возьмёт верх. Для начала вы должны понять, что экспериментом этим подготавливается почва для более грандиозных опытов во всемирном масштабе. Под определённым социальным давлением достаточной интенсивности можно разжечь межрасовую войну...

– Полковник... – предостерегающе протянул Купер.

На лице Уотсона мелькнула довольная ухмылка. Он меня использует, чтобы поддразнивать Купера, подумал Каракос.

Уотсон жизнерадостно продолжал:

– Вопрос расового превосходства имеет лишь академическую ценность – во всяком случае, для меня. Что действительно важно, так это врождённые программы межрасового противостояния, которые активируются в условиях социального стресса любого рода, и единственным верным решением подобного конфликта становится окончательное решение довести его до логического конца...

Каракос недоверчиво покачал головой.

– Я всегда предполагал, что вы стремитесь...

– Поработить их? – усмехнулся Уотсон. – Или ограничиться обычной эксплуатацией других рас? – Он фыркнул. – Этот метод утратил эффективность. Слишком много неконтролируемой информации о мультикультурности утекло, отравляя низшие расы амбициями и стремлением к неповиновению. Нет, в долгосрочной перспективе единственно верным решением является геноцид. Множественный геноцид. О, покамест низшие расы нам нужны, по экономическим соображениям. Но мы уже начали работу по выведению субрасы рабочих, которые будут на биологическом уровне лишены способности восстать против нас. Мы называем их рабокровками. Эти субъюгатные существа, понимаете ли, вообще недостойны будут называться людьми. Не умнее собак или лошадей, но в том, что касается грязной работы – работы для техников и прочего скота, – подлинные саванты.

Купер, казалось, сейчас задымится. Даже молчаливый эсбэшник ВА за спиной Каракоса без устали топтался на своём месте.

Нарочито бесстрастным тоном Купер сказал:

– Полковник, вы, кажется, наслаждаетесь собственными речами, несущими полное пренебрежение безопасностью...

Уотсон взглядом заставил Купера замолчать. Взглядом не особенно суровым, но опять-таки подобным удару бича.

– Говоря с Каракосом, я говорю с чистой доской.

Каракос понимал, что Уотсон имеет в виду. Экстрактор.

Это означало, что его сотрут.

Они уже подвергали его допросу под экстрактором. Но ничего полезного не дознались: со времени его поимки штаб-квартира Сопротивления сменилась, а все партизаны, с которыми он был знаком, давно бежали из Франции. Он понятия не имел, где сейчас Стейнфельд и остальные.

Но в следующий раз ВА его сотрёт. Не только его личность и убеждения, но и всё, что ему было известно и что могло пригодиться Сопротивлению. А сейчас он узнал тайну величайшей важности. Если бы раскрыть её остальному миру...

Каракоса аж затошнило от навалившейся ответственности. Надо каким-то образом передать весточку на волю. Потому что Уотсон ведь не сумасшедший. Он, вероятно, социопат, но отнюдь не безумец. Просто его план выглядит непрактичным: истребить все расы на Земле, кроме европеоидов – и подчинённых европеоидам рабокровок. Чудовищно непрактичным.

А может, и нет.

Каракосу было известно, что в лаборатории Второго Альянса «Новая жизнь» проводятся генетические эксперименты с микроорганизмами. В средневековье один-единственный микроорганизм, штамм бубонной чумы, уничтожил от трети до половины тогдашнего населения мира. Разумеется, штамм действовал без оглядки на расы. Но представим, что кому-то удалось разработать расоселективный вирус или микроб? Поговаривали, что в двадцатом веке ЦРУ подошло совсем близко к разработке заразы, которая убивала бы только славян... вроде новосоветчиков. Но проект был закрыт, поскольку слишком много среди американцев оказалось людей с примесью славянской крови, и его сочли непрактичным.

А если ВА разработал более эффективные гены? Для убийства только чёрной расы, только евреев или только китайцев.

– А с Новыми Советами что собираетесь делать, э? – поинтересовался Каракос.

– Новые Советы проиграют войну, – ответил Уотсон. – Мы их поглотим. В расовом отношении они достаточно близки к нам, чтобы...

– Полковник Уотсон, – влез Купер, на сей раз тоном старательного студента, – представьте: вдруг что-то пойдёт не так? Скажем, это здание будет атаковано, и он каким-то образом сбежит? Он...

– О нём очень скоро позаботятся, Купер, уверяю, – резко бросил Уотсон. Он явно терял терпение, раз не посчитал нужным присовокупить почётное доктор.

Каракос подумал: Они балансируют на грани конфликта. Попробуй этим воспользоваться.

– Я так понимаю, ваш множественный геноцид прямо сейчас кипит и булькает в лабораториях «Новой жизни». – Удар наугад. Он пытался говорить абсолютно уверенно.

Уотсон и Купер уставились на него. Уотсон побелел почти так же, как и Купер. Он начал:

– Мы тебя экстрагировали, ты ничего не знал о... – Потом фыркнул и насмешливо-сочувственно покачал головой. – Ты со мной играешь. – Синевато-серые глаза его прежде казались водянистыми, а сейчас, пока он смотрел на Каракоса, вода превратилась в лёд. Он понял, что к нему пытались подлизаться. Пытались им манипулировать, а это было всё равно что смачно харкнуть Уотсону по эго. Уотсон продолжал: – Не стоит тебе затевать такие игры, знаешь ли. Ты в моей власти. Ты мне принадлежишь. Я с тобой могу поступить, как мне вздумается. И не думаю, чтобы ты до конца отдавал себе отчёт в возможных последствиях.

У Каракоса желудок свело.

– Я привёл тебя сюда, – сказал Уотсон, – чтобы определённым образом подготовить почву для тебя. Или подготовить почву в тебе. Экстрактор тебя изменит, о да. Мы тебя сотрём, перестроим от пяток до макушки, но обычная химическая установка новой личности меня не удовлетворяет. Мне казалось, что тебя следует подготовить. У меня такое чувство, что где-то в глубине души ты и сам отчасти сочувствуешь нашему стремлению к генетической чистоте, и зерно это, зароненное в тебя, резонирует с красотой происходящего здесь – красотой, проистекающей из истины.

– Вы меня готовите... в мистическом смысле?

– Вероятно, в духовном, да. – Уотсон слегка расслабился. – Мне всегда... казалось, что на той стороне тебя недооценивают. Я бы хотел сперва попытаться переубедить тебя обычным способом. – Он пожал плечами. – Странные импульсы время от времени преследуют меня. – Он глянул вниз. – Ага. Четвёртая стадия эксперимента. Взгляни-ка, Каракос.

Каракос заставил себя взглянуть. До этого момента, боясь не совладать с гневом, он избегал присматриваться к секторам лагеря. Теперь он увидел, как узники кучкуются группами, придавленные грузом истощения почти до полной неподвижности. Увидел, что у привилегированных заключённых есть одёжки; остальных унижали, раздевая и подвергая пытке холодом. Увидел, как в поисках тепла те прижимаются друг к другу или раскачиваются, сидя на корточках, а матери из последних сил баюкают младенцев. Увидел юношу с лицом, словно бы затянутым серой пеленой полнейшего безмысленного отчаяния; остальные меж тем уныло оглядывались, шизея от надоедливого постоянства. Взглянуть в эту сторону: забор, запертые ворота, охранники, колючка; взглянуть в ту сторону: ещё один забор, колючка, охранники; взглянуть вон в ту сторону: стена и матовое окно, за которым, как знали узники, стоит кто-то из тюремщиков и наблюдает за ними; развернуться, оглянуться, увидеть забор, охранников и стены. Снова по кругу: забор, запертые ворота, охранники, колючка... Сколько бы раз ни повторять, цикл неизменен.

Даже отсюда Каракос видел, как истощены недоеданием непривилегированные узники; у них запали животы, потрескались губы, на лицах проступила печать унылого отупения. Но все они время от времени метали яростные взгляды в сторону другого сектора.

Ворота распахнулись, четверо ВАшников ворвались в непривилегированные сектора, выбрали наудачу нескольких узников и стали избивать.

– И, разумеется, – каркнул Каракос, – узников из привилегированных секторов обычно не бьют.

Узники кричали, разбегались и цеплялись друг за друга, пытаясь скрыться от охранников с бичами и парализаторами.

– Вы начинаете понимать, – отметил Купер, – как быстро заключённые впадают в животное состояние. Обратить их очень легко.

– Животное? – Каракос не поверил услышанному. Он с трудом сдерживался, чувствуя, как разгорается внутри желчно-гневное пламя, готовое пропалить сердце. Ему захотелось броситься на Купера.

Но он не двигался. Как если бы стоял на вершине флагштока, едва удерживая тело в равновесии. Он не осмеливался шевельнуться. Он просто стоял у окна, дрожа, не в силах даже утереть заливающий глаза пот, пока Купер отдавал в микрофон приказы охранникам; и вот охранники открыли межсекторные ворота.

Теперь в сектор 10 можно было попасть из секторов 11 и 12. Охранники отступили. В секторах не осталось никого, кроме узников.

Мало-помалу орава заключённых одиннадцатого и двенадцатого секторов стала выплёскиваться в десятый сектор, надвигаясь на перепуганных, загнанных в угол чернокожих.

Вначале процесс шёл медленно, однако уже через десять минут вспыхнула драка, а через пятнадцать минут четверых или пятерых негров затоптали насмерть.

Каракос кашлял и задыхался. Не от омерзения – это чувство в нём давно отмерло, – а от нечеловеческого, бездумного гнева на то, каким образом с этих людей ободрали всё человеческое и преобразили в новые формы, не содержащие ничего, кроме жажды насилия.

Уотсон снял с пояса телефон и сказал в него:

– Комната 44 готова для Жана-Мишеля, не так ли? Отлично.

Надо заставить их меня убить, пронеслось в голове у Каракоса. Иначе они меня используют, и я стану частью вот этого.

Вот этого... вот этой людской массы, где мужчины разрывали на куски других мужчин. И женщин. И детей.

Каракос лишился остатков самоконтроля. Он спрыгнул с флагштока, развернулся к охраннику и, забыв про свои оковы, попытался кинуться на того со стиснутыми кулаками. Он вскрикнул от отчаяния, когда кандалы сковали его, и снова, когда что-то укололо его в руку. Он обернулся и увидел Купера: доктор сделал ему инъекцию. Он успел подумать: Они собираются меня использовать. Вослед этой мысли явился ужас, затмивший сознание, и тьма стала непроглядной.

Вашингтон, округ Колумбия

– И что сказал Унгер? – поинтересовался Хауи.

Стоунер пожал плечами.

– Не слишком много. Так, расплывчатый трёп о том, что прояснились неожиданные обстоятельства, и всем надо внимательно продумывать свои шаги, ну, ты меня понял, Кимосабе...

Хауи рассмеялся.

Два аналитика ЦРУ сидели в баре на Коннектикут-авеню в Вашингтоне, округ Колумбия. Бар нельзя было отнести к особо модным. Был тут древнючий музыкальный автомат двадцатого века, который играл энносотые переиздания Пэтси Клайн и Джорджа Джонса – старую добрую кантри-музыку двадцатого века вместо минимоно-зомбачьих напевов, хаотика, скатада или ангст-рока. Пол паркетный, а не бетонный или пластипрессовый, местами отсырел и потрескался от времени. Стулья в баре были не из пены, умевшей принимать форму тела, а из поцарапанного, заклеенного по углам скотчем ПВХ. Вместо видеоэкрана за барной стойкой висело зеркало.

Хауи со Стоунером сидели в старой щелястой деревянной кабинке, пили пиво «Одинокая звезда», импортированное из Техаса, и болтали. Бар пустовал, если не считать завсегдатая на стуле в дальнем конце стойки, болтавшего с крашеной блондинкой-барменшей, и постоянно чихавшего мужчины в четырёх кабинках дальше по залу. В Вашингтоне было восемь часов вечера, Стоунер вымотался на работе, но где-то внутри странное нервное возбуждение искало выхода и не находило.

Хауи был крупный мужик лет пятидесяти, бочкообразного сложения. Он носил бифокальные очки на носу и четыре золотых перстня на левой руке. Голову Хауи венчала колоссальных размеров ковбойская шляпа ослепительнобелого цвета, залихватски скошенная на затылок. Хауи так вырядился шутки ради, зная пристрастие Стоунера к музыке кантри. Правый глаз Хауи заменили на электронный имплант; двигалось глазное яблоко чуть-чуть иначе, нежели естественное, но вполне правдоподобно. Даже поддельные кровеносные сосуды на белке изобразили. Но если внимательно присмотреться к зрачку, можно было увидеть, как перекрываются лепестки диафрагмы.

– Унгер этим утром в бухгалтерии был, – сказал Хауи. Хауи некогда работал оперативником, а ныне числился в отделе внутреннего учёта и финансового оборота ЦРУ. – Говорил, что у него спецпроект, под который понадобились срочные средства, а дерика нет, попросил вызвать нашего супервайзера. Ну что за хрень собачья? Думает, Фенч ему бабла подкинет без отмашки сверху. Он спятил. – В голосе Хауи прозвучало нечто большее, чем просто неприязнь одного клерка к другому; что-то личное, угрюмо-болезненное.

– А от меня ему только и надо было, в плане документов, что файл Куппербайнда, – сказал Стоунер, следя за лицом Хауи.

– И только-то. – Это не был вопрос.

– Он про тебя упоминал.

Хауи смотрел на траченную молью лосиную голову над барной стойкой. Теперь его взгляд вернулся к Стоунеру и сфокусировался на собеседнике; искусственный глаз затратил на это лишнюю долю мгновения.

– Как там твой имплант, Хауи?

– Порядок. Но у меня траблы с остаточными изображениями. Эта штука словила какой-то телеканал, и я смотрел, как по офису футболисты бегают. А тут влезает передача с одной из этих, ну, ты в курсе, антинасильственных казней, и парню башку разнесло к ебеням прямо на глазах у зрителей. Между прочим, я как раз в нашей гребаной кафушке обедал. У меня совсем аппетит пропал. Может, лучше было с повязкой?.. А что Унгер про меня наплёл, чтоб ему провалиться?

– Сказал, ему говорили, что ты мой хороший приятель. Я подтвердил. Он сказал: Чувство локтя, Стоунер. Чувство локтя. Я сказал: Э? И он: Внимательнее выбирай себе друзей, Кимосабе. Выбирай людей, которые движутся вверх, а не вниз. – Стоунер сделал паузу, ожидая реакции Хауи. Хауи лишь сидел с каменным лицом, неподвижно глядя в свою кружку. – Что за кошка между вами пробежала, Хауи? О чём это он?

– Он про новую программу оценки кадрового потенциала. Они думают, няшное название поможет её отбелить. – Он грустно улыбнулся, словно отпустил какую-то шутку.

– Продолжай.

Хауи покачал головой.

– Он мудак, но совет тебе дал хороший, бро. Не надо тебе знать большего.

– Надо-надо. Продолжай, чувак. Блин, да я на твоей племяннице женат, Хауи. Давай выкладывай.

– Ладно, – вздохнул Хауи. – Ты сам напросился. Но ты сочтёшь меня параноиком, предупреждаю. Ты никогда не задумывался, отчего меня сослали в бухгалтерию после восемнадцати лет полевой работы, гм?

– Конечно, задумывался. – С лёгким смущением, поскольку подразумевалось, что Хауи крупно проштрафился.

– Я тебе кое-что расскажу. Я вот тоже об этом задумался. У меня двенадцать благодарностей от начальства было, и я счёл, что этого хватит. Я подал заявление о переводе на офисную работу. Думал, что смогу претендовать на какую-нибудь вкусную должность в Лэнгли, вплоть до начальника департамента. Хотел обеспечить семью. И они меня перевели, всё правильно... в гребаную бухгалтерию. Е...ть-копать, человече, я старший офицер, я прошёл тренировки, у меня невъебенный полевой опыт, классное образование, я стую любого из пяти сотрудников, которые выше меня по рангу. И знаешь что? Я магистр психологии, я... – Он осёкся и сделал жест, которым мог бы отогнать надоедливое насекомое. – А им было наплевать. Они сказали, что программа ОКП определила во мне несомненные таланты финансового работника. Я заглянул в отчёт программы ОКП. По идее, она должна анализировать результаты нового исследования эффективности персонала и всякое такое. Но дело в том, что такого исследования предпринято не было. Вообще не было. Унгер и дерик пытаются скрыть этот факт, но дела их говорят сами за себя: покамест под ОКП попадают только чёрные, латиносы, восточники, евреи и те, кто хоть самую малость неравнодушен к политике. И никто больше.

Стоунер уставился на него и медленно покачал головой в знак недоверия.

– Ты намекаешь, что программа оценки кадрового потенциала служит прикрытием для расовой дискриминации? Что с её помощью ниггеров выбрасывают на улицу? Хауи... на дворе двадцать первый век. Даже ЦРУ вынуждено считаться с исками по части расовой дискриминации...

– Правда? После всего того, что втихаря собрались пропихнуть через Конгресс... Ну, программа ОКП – это так, для разминки. Они увольняют чёрных, где только могут. Или... помнишь Уинстона Поста?

– Высокого чувака, который раньше был баскетболистом?

– Угу. Это он первый разнюхал, что исследование эффективности персонала – полная липа. Он начал жаловаться, угрожал, что в суд подаст. И где он сейчас?

– Да ну. Обычное ДТП. С каждым может случиться. Тормоза отказали, так совпало.

– Чертовски удачное совпадение. А машинка-то была совсем новая, с чего бы тормозам отказывать? Восемьсот миль пробега. Его жена говорит, что вызвала скорую, но те приехали только через полчаса без малого. Она их спросила, почему так долго, и они ответили, что какие-то чуваки, похожие на копов, но без формы, мешали им проехать и угрожали. Ну а Уинстон тем временем истекал кровью.

– Иисусе. Это звучит как...

– Ага. Но ты никому не говори, что слышал это от меня. Я увольняюсь как можно скорее. Я сойду с карусели, бро.

– Может, и мне бы стоило.

– А чего вдруг? Раз Унгер потрудился тебя предостеречь, значит, он считает, что тебя стоит перетащить на другую сторону. Они полагают, что ты будешь им полезен. У тебя же репутация, талант аналитика. И ты не либерал, если уж быть честным. Они знают, что ты коммунистов на дух не переносишь.

– Иисусе Христе, Новые Советы блокируют атлантические порты, бомбят Панамский канал, осаждают Космическую Колонию, они, бл..., половину Европы захватили, а ты меня упрекаешь, что я коммунистов на дух не переношу?

– В любом случае, вы с Унгером в одной лодке – он тоже ненавидит красных и всех, кого они считают социалистами. Поэтому они хотят, чтобы после грядущей чистки в Агентстве ты остался с ними. А когда они прополют остальное правительство, очередь дойдёт до всей этой гребаной страны...

– Эй, да ты никак параноиком заделался?

– Именно так. Именно. А ты знаешь, кто стоит за программой оценки кадрового потенциала? Наши друзья из Второго Альянса. ВА. Пост видел меморандум – это всё по их рекомендации затеяно. Разве есть на свете расисты похлеще ВА? Ты же читал доклад Куппербайнда. И где сейчас Куппербайнд? Стоунер, позволь, я тебе кое-что скажу, друг мой. Эти ублюдки только начали. А когда возьмутся за дело как следует, вы все белого света не взвидите. Белого, ты понял?