Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Резкая перемена тона Унгера заставила Стоунера пожалеть о собственной несдержанности. Чёрт, да он ведь мог бы им подыграть, сделать вид, продержаться на одной с ними карусели достаточно долго... достаточно, чтобы потом безопасно соскочить. Слишком поздно было ломать перед Унгером комедию:

– Ты подумай о последствиях, парень! Среди этих людей и конгрессмены есть.

– Это хромые утки. С ними разберутся.

С этими словами Унгер вышел из кабинета Стоунера.

На следующий день Стоунер обнаружил, что ему сменили уровень допуска. Для этого были придуманы уместные объяснения. Ему сообщили, что, поскольку он больше не работает с делами, требующими «синей» метки, его допуск решено ограничить в целях вящей эффективности. Эффективности, видите ли. Херня собачья.

А теперь он терпеливо стоял в очереди к Элле, и Фрэнклин, поджав губы, поглядывал на Стоунера с обиженным видом. Элла обслужила Спрингдэйла, тот развернулся, увидел Стоунера, подмигнул ему и улетучился.

Чёрт побери, что означало это подмигивание?

Забудь. Уже собственной тени пугаешься. Спрингдэйл с таким многозначительным видом всем подмигивает.

– Привет, Элла, – сказал Стоунер, подойдя к конторке. Он надеялся, что выступивший на ладонях холодный пот не оставит следов на карточке запроса.

– Ты как. ковбой? – Элла не улыбнулась, но в тоне её была лёгкость, несколько рассеявшая подозрения Стоунера. – Всё тот же музон слушаешь?

– А то. А ты слушала того Хэнка Уильямса?

– Пару раз. Чего-то не вставляет. – Она похрустела костяшками. – Ты же меня знаешь. Я рок-н-ролл в любое время дня и ночи готова слушать. Может, это архаично, но не до такой же степени, как тот музон, который тебе вставляет. Лет в тридцать я открыла для себя Брюса Спрингстина и...

Он предоставил Элле удариться в воспоминания, поглядывая на Фрэнклина.

Святошу отвлекли каким-то заказом, и, перестав наблюдать за Стоунером, Фрэнклин набивал запрос. Но он всё же сидит достаточно близко, чтобы подслушать, если задастся целью.

Выхода нет. Лопес настаивал.

– Чем могу помочь? – улыбнулась Элла посреди какой-то древней шутки.

– А... э... да вот. – Он передал ей карточку. И чуть перегнулся через конторку, создавая лёгкое подобие атмосферы конфиденциальности. – Но я в общем-то не за этим. – На шёпот он не сбился: Фрэнклин бы среагировал. – Там синий допуск нужен. У шефа очередной приступ паранойи, ну я и подумал, а вдруг ты мне позволишь проскочить за флажки, чтоб я не ждал, пока мой допуск вернут в надлежащее состояние после этой идиотской проверки.

Вот. Теперь всё зависело от Эллы. Он ещё никогда её ни о чём не просил так настойчиво. Если он в ней не ошибся...

Не ошибся.

– Да канеш, ковбой, какие вопросы. Я всё равно через месяц ухожу на покой, какая мне разница?

– Ты увольняешься? Правда?

– На флоридское кладбище слонов отбываю. В ту часть Флориды, которую глобальным потеплением не затопило. Хотя для слонихи я жутко тощая. Скорей на страусиху похожа. – Болтая, она не переставала отстукивать на клавиатуре его запрос под собственной учёткой. – А кладбища страусов на свете бывают?

– Да перестань. Люди сейчас до ста сорока с хвостом живут.

– Те, кто может себе позволить нужную терапию. А я больничную палату сына наполовину из собственного кармана оплачиваю. Может, стоило бы отключить его от розетки, но я не... у меня рука не поднимается. Да и не собиралась я жить до ста. Лучше ты проживи. Вот.

Она пошаркала к приёмнику пневмопочты, изрыгнувшему минидиск, и принесла его Стоунеру.

– Спасибо. Я твой должник.

– Ты, ковбой, смотри, куда скачешь, – сказала Элла, глядя ему прямо в глаза.

Она поняла. Она знала, что ему не положен допуск к таким файлам, и не только в силу какой-то технической проверки. Она его предупреждала.

Чувствуя, как пересохло во рту, он ответил:

– Обязательно. А ты во Флориде не катайся на доске с бухты-барахты, возьми сначала хоть пару уроков.

На негнущихся ногах он побрёл к себе в офис, ощущая буравивший спину взгляд Фрэнклина.

Вернувшись к себе, он выдвинул ящик стола, нашёл бутылку и налил себе «гленфиддича», который берёг на особые случаи.

Залпом выпив, он подошёл к двери и заперся.

У него ушло минут пять, чтобы присобачить к монитору рабочей станции регистратор. Штука эта имела форму прямоугольника, была прозрачной и идеально ложилась на экран. Она бы вполне сошла за антибликовый фильтр, если б не предательский проводок, тянущийся из нижнего уголка к серой металлической коробочке. Файлы с информацией о Втором Альянсе были, по идее, защищены от копирования, но регистратор теперь считывал всё, что появлялось на экране, следуя движениям глаз Стоунера и восстанавливая картинку по световым узорам.

Он вставил минидиск и погрузился в чтение.

То же самое. Второй Альянс как крупнейшая транснациональная полицейская корпорация, размером с приличную армию, антитеррористическая деятельность, допросы по санкции ЦРУ, и так далее, и так далее, прокрутить экран, и так далее, и так далее. Следующий раздел. И следующий.

Пошли свежие отчёты с европейского ТВД, нашпигованные кросс-ссылками на базу данных ЦРУ по социалистам и партизанам, противодействующим ВА. Трое ликвидированы во Франции, двое в Бельгии. Урон от действий НС, ответные атаки, и так далее, и так далее, гм... гм... Следующий раздел трактовал о планах ЦРУ поддержать учреждение Организации Европейского Государственного Самоуправления.

А это ещё что? А это, мать твою перемать, что ещё такое?

Следующий раздел оказался зашифрован кодом, который знали всего три человека. Стоунер тоже его знал. Это означало, что он пока опережает Унгера на шаг.

Стоунер ввёл декодирующую последовательность и подождал. Когда процедура дешифровки завершилась, у него возникло чувство, будто кто-то со всего размаху приложил ему сапогом в живот.

ОРЕГОС представлял собой «многонациональный каркас единого централизованного европейского государства». Диктатура Второго Альянса, и лидеры националистов – его марионетки. Немногие уцелевшие в Европе социал-демократические правительства будут распущены, после войны им не позволят продолжить деятельность.

Стоунер считал себя твёрдым сторонником капитализма, и даже разбавленная сахарной водичкой социал-демократическая версия социализма его нисколько не прельщала. Но ОРЕГОС никакого выбора не оставлял. Вообще никакого. А те, кто продолжит требовать свободы выбора, будут систематически уничтожаться.

И вот ещё:

«Реалистическая оценка расовой ситуации в Западной Европе показывает, что расовые меньшинства представляют угрозу политической и экономической стабильности...»

Далее выдвигалось предложение установить политику ограничения прав чёрных, арабов, индийцев, евреев-леваков (немногого не хватило, чтобы распространить эту идею на всех евреев) и прочих «хронически проблемных национальностей», выслав их из Европы или подвергнув «процедуре трудового перевоспитания». Поработив, перевёл на обычный язык Стоунер.

Идентифицированные неблагонадёжные субъекты подлежали ликвидации.

Он уставился на слово ликвидации.

Второй Альянс оценивал относительную численность неблагонадёжных в среднем по «субрасовым общинам» равной сорока процентам.

Сорок процентов? Они намерены истребить сорок процентов неевропеоидов Европы?

А зачем останавливаться на достигнутом?

Он стал прокручивать документ дальше, чувствуя, как руки дрожат на клавиатуре. Он нашёл то, что искал. Графики продвижения плана.

Первый этап плана во всех районах, контролируемых ВА, завершился восьмидесятипроцентным успехом.

Первая стадия состояла в облавах на «неблагонадёжных представителей расовых меньшинств» и ликвидациях потенциальных смутьянов. Если человек был идентифицирован как активист мятежной группы, из заключения ВА он живым не выходил.

Первый этап выглядел хреново. Второй этап обещал быть ещё хуже. Мысль же о третьем этапе повергала его в ужас.

Где-то на Сицилии

Уотсон приказал себе этим вечером таки сесть за работу. Он начинал жалеть о принятом решении. Но когда его посещали мысли на всё забить, он воображал себе лицо Крэндалла... и написанное на этом лице выражение: «Ты теперь расходный материал, Уотсон».

Уотсон сидел в командном центре сицилианской базы Второго Альянса и читал доклады, присланные со всей Западной Европы. Он постоянно зевал и отхлёбывал кофе, но это не слишком помогало преодолевать жуткую усталость, ударившую его, подобно гильотине, ещё в десять вечера.

Вокруг жужжали консоли и лампы дневного света. Время клонилось к полуночи. Уотсон работал в полном одиночестве, если, конечно, не считать телохранителя. У него болели глаза от мониторов, и строки очередного доклада расплывались, теряя смысл. Приходилось мысленно возвращаться к ним.

Сорок тысяч новобранцев Второго Альянса после успешных тренировочных сборов расквартированы в четырёх европейских столицах. Ещё четыреста партизан арестованы в Риме и триста – в Афинах. Все приговорены к смерти. В Дрездене и Руане евреи и мусульмане помечены арфидами и согнаны в гетто. Отчёты с натовского фронта: Новые Советы снова хлынули через границу Нового Варшавского пакта в Германии, просочились через Бельгию в северную Францию. Новосоветчики располагали на этом участке ТВД значительным ассортиментом тактических ядерных ракет, но пока избегали применять их.

Аналитики считали, что, предприняв последнее отчаянное наступление, в случае неудачи Новые Советы запросят мира. Или переведут войну в атомную стадию.

Как бы там ни было, а ряды натовской группировки заметно поредели под напором русских. Может, у Новых Советов что и получится.

Разум Уотсона блуждал. Он поймал себя на мысли: Как долго ещё Крэндалл останется мнителен насчёт собственной безопасности? Представим, что это возможно, что удастся подослать убийцу в логово Крэндалла. А как насчёт его личных экстракторов? Специалисты Крэндалла в рутинном порядке стирали память всем, кто вступал с Крэндаллом в тесный контакт.

Но гребаный альбинос недавно разработал совсем новую технологию, потенциально позволявшую окружить определённые участки человеческого мозга дымовой завесой. Экстрактору доступны три уровня человеческого сознания. А если добавить четвёртый? Ложное дно биософта. Неврологическое подсознание, уровень доступа, на котором человека помимо его воли можно запрограммировать убить Рика Крэндалла в нужный момент; в миг, о котором Крэндалл не узнает, пока тот не настанет.

Уотсону требовались услуги американца с военным опытом. Надо будет как-то скооперироваться со специалистами по экстракции, но не местными. Нельзя также отряжать на это дело собственного подчинённого. Камуфлирующий слой изменит его поведение, и старые друзья могут заподозрить неладное. Это должен быть кто-то посторонний.

Американский солдат, подумал Уотсон. Из тех, кого в случае исчезновения сочтут дезертиром. В северной Франции таких сейчас навалом.

Отлично. Пора в Руан. Он всё равно собирался наведаться туда с инспекционным визитом. О да, там его ждёт ответственная работа.

Крэндалл приказал ему оставаться на Сицилии. Поездка будет рискованной. Но он и так уже смирился с грядущими рисками. Чтобы получить всё, надо всё поставить на кон.

Где-то в Средиземноморье

Ожидание во чреве кита.

Торренс сидел в полумраке на металлической лавке, вдыхая запахи ржавчины и нефти, и наблюдал за Каракосом.

Сорок партизан НС укрывались во чреве танкера Даниэлла, в отсеке размером со школьный спортзал, отделённом тонким металлическим потолком от камуфляжного слоя нефти. В дальнем конце зала на тросах висел двухместный миникоптер с колёсным разгоном.

В отдалении завывал корабельный двигатель. Рядом с Торренсом устроились Уиллоу с Данко: время от времени электрические фонари выхватывали из сумрака их мрачные лица. Кармен сидела рядом с Уиллоу. Из одежды на ней, помимо штанов и ботинок, имелся только бронежилет с прорезями для сосков. Кармен как раз собирала после чистки и смазки «энфилд»[27]27
  Британский карабин калибра 0.577, имевший распространение в середине XIX века. Даже для ретрофутуризма Песни под названием Юность это оружие кажется несколько архаичным.


[Закрыть], который сняла с трупа какого-то британского солдата в перевёрнутой бронемашине недалеко от Парижа и переделала в гибрид карабина с ручным пулемётом. Теперь «энфилд» можно было заряжать стандартными натовскими боеприпасами калибра 5.56. Весило оружие самую малость, а работать могло как в полуавтоматическом, так и в полностью автоматическом режиме. Торренс люто завидовал Кармен. Ему самому пришлось довольствоваться древней десантной винтовкой FN-FAL и старым «смит-и-вессоном» калибра 0.45. Данко с Уиллоу о чём-то вполголоса переговаривались, в просторном полупустом трюме гуляло эхо.

– Чрево старого говнюка-кита, – говорил Данко, – ну, ты в курсе, эта история en la Biblia[28]28
  в Библии (исп.).


[Закрыть]. Хона поймал большую рыбку, и она его проглотила.

Он произносил имя «Иона» как «Хона».

Данко опустил на пол свой старый девятимиллиметровый «стерлинг» со щелчком, подобным клацанью акульих челюстей.

– Хона был крутой мужик, – сказал Уиллоу, – меня ж, е...ть вашу мать, скоро в кисель переварит. Сколько мы тут сидим? Часов семь уже?

– Ближе к пяти, – пробормотал Торренс, – будем у цели ещё через полчаса.

На противоположной скамье сидели Лайла и ещё с пару десятков партизан. Торренс обнаружил, что возвращается взглядом к бледному светловолосому Фарксу, девятнадцатилетнему пацану, который то и дело о чём-то шушукался с Гельмутом Кельхаймом, опытным немецким наёмником. Кряжистый темнолицый Гельмут держался уверенно; Фаркс, бледный, тонкий и явно не в себе от страха, ярко контрастировал с ним. Фаркса пугала даже не угроза смерти: он опасался, что принял неверное решение, вступая в ряды НС. Решение это стало следствием идеалистического импульса, поскольку реальной ненависти – необходимой, чтобы всецело отдаться делу НС, – он не испытывал. Кельхайм, в отличие от Фаркса, ненавидел ВА всеми фибрами души: у него это было личное.

Рано тебе, пацан, сюда соваться, подумал Торренс, шёл бы мамочкину сиську сосал. Гордыня не позволит тебе сбежать, а мы слишком отчаянно нуждаемся в людях, чтобы завернуть тебя по этому адресу.

Потом Торренс задумался о Клэр. Он надеялся, что она за него переживает. Поймав себя на этой мысли, он удивился собственной глупости, но не оставил надежды.

Он покосился на стальную дверь, через которую в урочный миг следовало выброситься в открытое море.

Восемь надувных плотов из чёрного каучука лежали стопкой у двери; каждый плот был оборудован шумопоглотителем и в спущенном виде размерами не превосходил сенокосилки. За плотами виднелись свёрнутые кольцами нейлоноволоконные лестницы, магнитные фиксаторы для подъёма на борт и кошки.

Всё готово, всё чисто. Они как следует натренировались. Проблема в том, что тренировочное судно никто не оборонял.

А ещё в Каракосе. Каракос сидел в полумраке, отвернувшись от Торренса и думая Бог знает о чём.

– Я считаю рискованным включать его в команду, – говорил Торренс Стейнфельду с Левассье. – У меня нет доказательств, но его в любом случае нельзя подпускать к...

– Мы с Каракосом знакомы больше лет, чем у тебя волосков на яйцах, – пренебрежительно заметил Левассье по-французски. Его культя дёрнулась так, что не оставалось сомнений: будь та рука здорова, он бы раздосадованно отмахнулся от Торренса кулаком.

– Если потакать подобной паранойе и малейшим предчувствиям, – отозвался Стейнфельд, – мы покойники. Нас раздавит психологической тяжестью. У Каракоса опыт морских операций. Он нам нужен.

– Мы допускаем ошибку, посвящая его в это дело, – сказал Торренс.

– Ты от ревности совсем ошалел, – фыркнул Левассье, озвучив всеобщее мнение.

И вот он, Каракос, сидит, глядя во тьму. Уиллоу перехватил нацеленный на Каракоса взгляд Торренса.

– Снова призраков высматриваешь, Остроглаз?

Торренс проигнорировал его реплику и не отозвался на кличку.

– Я себе снова инфекцию в мочевой пузырь занесла, – пожаловалась Кармен, закинув ногу за ногу, – а тут тупо негде поссать.

– Иди нассы Уиллоу за уши, – сказал Торренс, – там всё равно в черепушке-то пусто.

Никто не засмеялся.

Корабельные двигатели покашляли, поплевались и замолчали. Корабль двигался теперь по воле волн, выходя наперерез Внуку Гермеса.

А е...сь оно всё веником, решил Торренс и зарядил винтовку.

Троянский конь по имени Даниэлла дрейфовал в сторону Внука Гермеса, западным курсом. Корабль Второго Альянса, вышедший с базы на испанском побережье Средиземного моря, возле Малаги, продолжал держать курс на восток. В десять минут второго ночи радар Внука Гермеса зафиксировал приближающуюся громаду Даниэллы. Автоматика радара послала сообщение вахтенному, который, в свою очередь, пинганул Даниэллу и запросил связи. Даниэлла предоставила ему идентификационный код, совпадавший с её визуальными характеристиками зарегистрированного нефтяного танкера. Компьютерный поиск показал, что танкер американского происхождения, а ныне приписан ко флоту испанской компании, импортирующей нефть из Персидского залива.

Первый помощник капитана Даниэллы объяснил, что корабль мирно плыл себе в Персидский залив, как у него движки отказали, а следом и электросистема. Замыкание вырубило не только двигатели, но и главный якорь. Корабль не мог ни сменить курс, ни опустить якорь, и двигался точно наперерез Внуку Гермеса. Тем не менее механики Даниэллы рассчитывали в скором времени устранить неполадку.

Вахтенный офицер Внука Гермеса имел приказ ни в коем случае не менять курса, за исключением чрезвычайных ситуаций, поскольку на маршруте корабля, как считалось, оставались необезвреженные подводные мины. Выслушав доклад вахтенного, капитан решил не расценивать эту ситуацию как чрезвычайную. Засим Внук Гермеса продолжил сближаться с Даниэллой.

Кораблю ВА не было необходимости резко менять курс, предотвращая столкновение: небольшого манёвра вполне хватит. Вахтенный ВАшник принял решение повернуть на двадцать градусов. Корабли неслышно проскользнули друг мимо друга во тьме. Даниэлла превратилась в чёрную громаду позади, на подсвеченном звёздами кобальтовом фоне моря.

Вахтенный офицер Внука Гермеса, юный и самоуверенный, и думать про Даниэллу забыл.

Торренс закусил губу от качки. И задумался, не может ли корабль ВА в конечном счёте всё же ускользнуть из ловушки. ВАшники никуда не спешили – но маленькие двигатели плотов всё равно уступали им скоростью.

Они отделились от корпуса Даниэллы, когда два корабля всё ещё следовали параллельно. Лица партизан и их оружие скрывала чернильная тьма.

Вражеский корабль громоздился впереди озарённой огнями скалой. Смаргивая солёные капли с ресниц, они слушали шум его двигателей и чувствовали, как поднятые Внуком Гермеса волны колотятся в бортики плотов, с досадной неторопливостью следующих к нему.

Торренс различил на соседнем плоту фигуру Стейнфельда и увидел, как тот оглядывается через плечо на Даниэллу. Снайперы с инфракрасными прицелами уже готовы к работе. Вскоре вылетит миникоптер.

На Внуке Гермеса вахтенный офицер попивал кофе, когда из интеркома донёсся возбуждённый вопль часового с палубы. Тот нёс какую-то чушь насчёт людей на плотах.

– Что там? – не понял вахтенный. – Плоты спустить надо? Или к нам кто-то дрейфует на плоту? Кораблекрушение?

– Нет, сэр... чёрт побери, там люди на плотах с...

Голос часового оборвался на середине фразы.

– Эй? – позвал вахтенный. – Ты чего?

Ответа он не получил.

Но тут дежурный по радару известил его о приближении небольшого коптера.

– Ну и?

– Вертолёт прямо над нами, сэр.

Вахтенный наконец додумался нажать кнопку тревоги.

Снайперы сняли троицу часовых, и коптер сел на палубу; команда выбросила четыре лестницы, зацепив их за перила. Верхние секции лестниц прицепились к корпусу магнитными фиксаторами, но нижние остались болтаться вдоль борта, подпрыгивая на уровне ватерлинии.

Данко выжал максимум возможного из слабого моторчика своего плота, подогнав лодчонку на шесть футов к лестнице. В сумраке и брызгах ту едва можно было разглядеть. Торренс, забросив винтовку через плечо, во второй раз за ночь сказал себе: А е...сь оно всё веником.

И прыгнул к лестнице из полимерной сетки.

Он плюхнулся в холодную морскую воду, та сомкнулась вокруг, и Торренс тут же пожалел о своём беспечном решении пренебречь спасательным жилетом. Ему с необычайной яркостью представилась картинка: он сам, барахтается в море, бьёт руками по воде в драматическом одиночестве посреди холодной безбрежной пустоты, и жить ему остаётся несколько минут, не больше, пока холод и усталость не возьмут своё.

Но тут же пальцы его отыскали гладкую синтетическую верёвку, он уцепился за нижнюю секцию лестницы, как, в буквальном смысле, утопающий за соломинку, что было сил подтянулся, чувствуя ногами всю тяжесть цепкой морской пучины, и повис на лестнице: ему показалось, что руки сейчас вывернутся из плечевых суставов.

Потом ему каким-то образом удалось подняться на несколько ступенек: он задыхался, отплёвывался, но лез. Он слышал команды Стейнфельда. Утвердив ногу на ступеньке, он исхитрился развернуться и поймать брошенную Уиллоу верёвку. Торренс привязал верёвку к лестнице. Второй конец верёвки оставался на плоту. Он откачнулся к соседней лестнице, поймал ещё одну верёвку и привязал другой плот. Наверху завывали сирены и рявкали стволы.

По волнам заскакали пули, несколькими выстрелами ВАшникам удалось повредить плоты, но лодчонки пока не тонули. Ответный огонь с Даниэллы страховал лезущих на борт партизан. Торренс увидел, как по одной из лестниц ловко взлетает Каракос – как бравый бобёр, етить его мать, ну и хрен с ним. Он заставил себя отрешиться от мыслей о Каракосе. Просто загоняй паранойю подальше, и всё будет в порядке. У тебя полно работы.

Данко и остальные обогнали его. Он прикинул шансы на то, что, стоит ему самому подобраться туда и высунуть голову над бортом, как ему тут же выбьют мозги. Шансы были довольно высоки.

Он переместился вдоль шпигатов, увидел выкрашенный серой краской планшир и стал подбираться к нему. Жаль, что нельзя подниматься и проверять винтовку на ходу. Может, морская вода по крайней мере не повредила его «смит-и-вессон» калибра 0.45.

Он задержался ровно на столько, сколько требовалось, чтобы вытащить одной рукой пистолет из куртки и взять его в зубы. После этого он продолжил восхождение. В любую секунду над бортом мог появиться ВАшник и обстрелять лестницу. У Торренса одежда промокла насквозь и отяжелела. Он достиг поручней, схватился одной рукой, другой вытащил из зубов оружие и подтянулся. За освещённой резким электрическим светом надстройкой тянулась серая мрачная палуба. В поле зрения Торренса лежали четыре трупа, и ещё один человек полз по палубе, оставляя за собой кровавый след. Ещё на палубе стоял миникоптер, но его ветровое стекло в нескольких местах оказалось пробито пулями. Один из членов экипажа скорчился у коптера и безмолвно мотал головой от боли.

Торренс полез через борт; на палубе они с Уиллоу оказались одновременно, Уиллоу поднимался по соседней лестнице. Вылезая, Торренс увидел, как от грибообразного оголовка трюмовой вентшахты блеснул выстрел. Он дёрнулся влево, в сторону носа, и открыл беспорядочный ответный огонь; мокрая одежда мешала движениям, и Торренс хотел только удержать противника от новой атаки.

Перебрасывая через плечо винтовку, Торренс завернул за угол стальной надстройки, ушёл с линии огня. Сунул пистолет в карман куртки, проверил винтовку и высунулся из-за угла.

В двадцати пяти футах от него из стального люка вылез человек в форме наёмника ВА, но без обуви. Они с Торренсом заметили друг друга одновременно.

Уиллоу нарезал круги вокруг человека, стрелявшего от вентшахты, Данко прикрывал товарища лихорадочным винтовочным огнём. Уиллоу удалось забраться ВАшнику за спину и снять выстрелом в голову. Тем временем через борт лезли всё новые и новые бойцы НС. Заняв палубу, партизаны рассыпались по отведённым Стейнфельдом позициям. Лайла выкрикивала команды своей группе; ещё дальше что-то орал сам Стейнфельд. Пули свистели над головами и рикошетировали от металла.

Босоногий боец Второго Альянса, ошалев от происходящего, завозился с пулемётом, запихивая туда ленту, а потом увидел Торренса, и недоумение сменилось ужасом. У парня в паху выступило тёмное пятно. Торренс помедлил, невольно вообразив себя на его месте, представив, как у него застревает лента, а враг надвигается, и защиты от выстрелов никакой, и на таком близком расстоянии противник никак не промахнётся...

Не думай, идиот, а делай! Он прицелился в ВАшника...

– Не надо! – завопил тот.

...и спустил курок. В груди солдата, прямо над сердцем, возникла дыра, его отбросило назад на переборку, он сполз по стальной стене, оставляя за собой длинный вертикальный кровавый след, напоминающий надгробный памятник.

Торренс отвернулся и побежал дальше; застрелив ещё двоих, он испытал тошнотворное удовлетворение, смешанное с ужасом.

Преимущества неожиданности больше не было, но партизаны сохраняли инициативу, а кроме того, ими ведь командовал сам Стейнфельд.

Торренс остановился у трапа, ведущего вверх по надстройке в сторону мостика, вытащил из водонепроницаемого пакетика гарнитуру и нацепил её. В маленьких наушниках прозвучал скрипучий голос Стейнфельда:

– Группы два и три, направляйтесь к главному палубному кормовому трапу. Группы один и четыре, вы отвечаете за ют и полубак.

Прогремел взрыв, по палубе раскатилось гулкое эхо: это одна из групп НС швырнула в люк сейсмическую гранату. Основные силы врага ещё застряли внизу, и Стейнфельд пытался задержать их там, пока НС не перехватит управление кораблём и не возьмёт в плен капитана.

Торренс выжидал в тени какой-то крупной металлической хреновины, названия которой не помнил, напротив люка. Появились его напарники по группе: Кармен, Фаркс, Кельхайм и Уиллоу. На бегу они пригибались, уходя от пуль, Фаркс аж побелел от страха, его грудь учащённо вздымалась. Как бы гребаный пацан в обморок не упал, подумал Торренс и тут же краем глаза уловил движение наверху. Подняв голову, он увидел крупного парня в броне ВА и шлеме, который целился из M-30 в Кельхайма и его спутников.

– Наверху! – заорал Торренс и открыл огонь, обстреляв ВАшника последними шестью зарядами своей винтовки. Выстрелы отбросили штурмовика назад, но броню продырявить не смогли; снова утвердившись на ногах, штурмовик немедленно открыл ответный огонь из M-30.

Уиллоу бежал по палубе, стреляя в штурмовика и заставляя его отступать. Тут Фаркс вскрикнул, и Кельхайм чертыхнулся. Торренс обернулся и увидел Фаркса, лежащего на боку; юноша перегнулся пополам, сгибался и разгибался, сгибался и разгибался снова и снова, как червяк на раскалённом камне. Его ранили в живот. Фаркс истошно застонал от боли, Кельхайм упал на колени рядом с ним, схватился за бедро и стал рассматривать рану; вид у него был панический. Торренса удивило, что Кельхайм так встревожен раной в бедро, но он тут же сообразил, что немец опасается за гениталии.

Торренс выхватил из патронташа свежую ленту и стал перезаряжать винтовку. Лента застряла. Застряла на середине пути. Стоило ему это сообразить, как навстречу выдвинулся хмурый человек средних лет с автоматической винтовкой и прицелился в Торренса. Тот увидел мысленным оком парня, у которого застряла лента при перезарядке, испуганного парня, кричащего: «Не надо!». Он успел ещё подумать: По крайней мере, я не обоссусь...

Из-за угла появилась Кармен и выстрелила ВАшнику в голову. Дважды, без колебаний. Торренс вытащил ленту и вставил её снова, на этот раз верно.

Блин, подумал он, но я реально чуть не обоссался.

Уиллоу продолжал обстреливать ВАшника на трапе, пока Кармен не прошипела ему:

– Пускай высунется, я тут пушку на разрывных нашла.

Она забежала за угол надстройки, выстрелила в кого-то невидимого Торренсу, понеслась дальше, взбираясь на трап. Ей нужно было подобраться как можно ближе к ВАшнику, чтобы пробить его броню, и Торренс опасался, что тот увидит её первым.

Штурмовик выстрелил прямо вниз, в Торренса, и умудрился промахнуться; Торренс увидел мерцающее отражение световой дуги над переборкой в его шлеме. Пуля оцарапала краску, Торренс невольно дёрнулся. Тут же выстрелил в ответ, выбил из переборки искры – а потом подоспела Кармен, слева, с маленьким пистолетом, стреляющим разрывными пулями, способными пробить броню ВАшников. Штурмовик заметил её и развернулся, перенацеливаясь. Она выстрелила. Он выстрелил в тот же момент. Он снова промахнулся, она – нет. Броня штурмовика разбухла на глазах, и ВАшник с воплем рухнул на спину.

Юный Фаркс вытянулся неподвижно, и Торренс не сумел отогнать мысль: Пустая трата людских ресурсов.

Кельхайм сбрызнул бедро анестезирующим спреем и вскочил, развернулся было выкрикнуть кому-то вопрос, поправил на голове гарнитуру – и гарнитура взорвалась в его руках, а с нею и голова Кельхайма. Вот он стоял в гуще боя, своеобычно уверенный, и что-то кричал товарищам, а в следующее мгновение его череп разлетелся на осколки от выстрела из штурмовой винтовки откуда-то с нижних уровней надпалубной надстройки. Его снял наёмник ВА, коренастый латиноамериканец с M-18.

Торренс высунулся из укрытия, чтобы лучше прицелиться в него. Отомстить за Кельхайма. Латинос-ВАшник перебросил винтовку под рукой и опустил ствол, метя в Торренса.

Один из самых мерзких моментов. Когда видишь человека, которого хочешь убить, и он тебя видит, и тоже хочет тебя убить, и тебя некому прикрыть, и вы недалеко друг от друга, а исход вашего противостояния – вопрос жизни и смерти, сложный, многофакторный, причём некоторые из этих факторов абсолютно тебе неподвластны. Тут вопрос не только в быстроте реакции и меткости выстрела. С равным успехом вопрос может оказаться и в том, у кого жизненной энергии осталось больше – и готовности убивать.

Или удачи.

Они выстрелили одновременно, пули рассекли воздух. Торренс несколько миллисекунд ожидал тошнотворного удара. Потом увидел, как противника закрутило на месте, и ВАшник упал.

Торренс постоял мгновение, чувствуя, как молотом колотится в грудь сердце и невидимые когти царапают кишки. У него руки затряслись. Соберись, дурачина.

Волна облегчения прокатилась по его телу, когда через помехи в гарнитуре прорвался голос Стейнфельда:

– Внимание всем группам: мостик наш. Примерно половина бойцов противника уничтожена. Сохраняйте занятые позиции. Если можете, отрядите кого-нибудь от своей группы на мостик с докладом. Думаю, дело сделано.

Торренс глубоко вздохнул; малая толика спокойствия вернулась к нему.

И тут же была сметена новой мыслью.

А где Каракос?