Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Когда Анджело был мальчишкой, его однажды поймали на краже, выбегающим из лавки. Коп круто с ним обошёлся, напугав в буквальном смысле до усеру: Анджело обмарал штаны. У копа это вызвало омерзение (вспышка омерзения на лицах парочки копов: Меня блевать тянет, говорит один).

Анджело ненавидел копов, и теперь, когда у Анджело от этой ненависти совсем крыша поехала (но, ха-ха, Чарли стал его крышей), именно Анджело потянулся к ботинку и отыскал там нож, который пропустили при обыске два копа наверху, вытащил, встал на колени в капсуле, пока коп отвернулся (Чарли сражался за управление телом – чёрт побери, Андж, опусти нож, мы выберемся без...), и это Чарли, то есть Анджело, схватил нож обеими руками и всадил его в толстую шею копа, рассёк омерзительную жирную шею, и брызнула красная, как у всех людей, кровь, похожая на...

Ой, б... Ой, мамочки.

Вон другие копы идут.

Остров Мальта

Та же ночь, в другом часовом поясе, другая разновидность тьмы.

Дэниел «Остроглаз» Торренс шёл через простреленную ветром тьму, ничего не видя под ногами или на расстоянии вытянутой руки, ориентируясь на далёкое световое пятно где-то впереди.

На Мальте близился рассвет. Торренс только что сдал вахту на дороге, ведущей на базу. Данко, зевая и чертыхаясь, явился его сменить с бумажным стаканчиком дерьмового эспрессо в грязной лапе.

Холодный ветер нёс густой запах моря, раскинувшегося в четверти мили к югу. Звуки казались удивительно чёткими и насыщенными. Он слышал, как разбиваются волны о мол под вздохи ветра, как скрипит, слегка покачиваясь на плечевой перевязи, винтовка, как трамбуют землю подошвы ботинок.

Ему казалось, что все эти звуки не имеют к нему никакого касательства. Что в любой миг ветер может вырвать его душу из тела.

Он обрадовался, добравшись наконец до гумна, и заморгал на ярком свету, ступив внутрь. На гумне были припаркованы два коптера, их блестящие выпуклые корпуса выглядели меж пыльных деревянных стен не менее чужеродно, чем летающие тарелки; винтовые лопасти были неподвижно сложены на верхних петлях. Торренс кивнул часовому, спустившемуся из кокпита меньшего коптера по трапу. Это оказался итальянец по фамилии Форсино, по-старомодному длинноволосый, в Америке бы сказали – хипстер; вид у него был усталый и скучающий.

Торренс поднялся по лестнице в пыльную мансарду, слушая, как скрипят на ветру старые деревянные стены гумна, и размышляя, не обвалится ли оно в ночную бурю.

Лайла сидела в мансарде, приспособленной под радиоузел: отслеживала военные частоты и вообще всё, чем интересовалась партизанская разведка, держа одну частоту свободной для переговоров с Уитчером и дружественными группами Нового Сопротивления.

В соседнюю комнату, где когда-то хранилось оливковое масло, убегали провода; там из открытого оконца вырос минирадарный комплекс спутниковых антенн, слушающих болтовню пустоты.

В белом фарфоровом патроне у потолка торчала лампа накаливания без абажура; к ней слетались мошки, а при особо сильных порывах ветра лампочка то и дело мигала. Лайла, в гарнитуре за столом, уставленным мудрёными металлическими ящиками, казалась так же чужда крестьянскому антуражу, как и коптеры на гумне.

Лайла была само внимание и готовность, даже в такой час. Торренс подумал, что её эффективность устрашает. Сняв гарнитуру, она вопросительно уставилась на Торренса.

– Я думал, Клэр сегодня с тобой дежурит, – сказал Торренс.

Не промелькнула ли на лице Лайлы тень недовольства?

– Я её отпустила. Час назад.

– Хорошо, что ты её пораньше отпускаешь.

Лайла промолчала. Казалось, что взгляд её исследует тяжёлую от пыли паутину наверху: та покачивалась при порывах ветра.

– Услышала что-нибудь интересненькое? – кивнул Торренс на радио.

Она покачала головой.

Он отвернулся было, помедлил, обернулся к ней снова.

– Она тут одна была, на дежурстве-то?

Лайла ничего не отвечала на протяжении трёх ударов сердца. Потом глянула на него без всякого выражения и сказала:

– Каракос. Когда я пришла, он тут с ней болтал.

Торренса пробил холодок. Он метнулся к столу, открыл журнал, просмотрел список переданных и полученных сообщений... за целый день – ничего.

– Каракос ничего не передавал?

– Нет.

– Уверена?

– Любую передачу санкционирует Стейнфельд в письменном виде. Клэр никому не позволит воспользоваться радио без его ведома. К радио допущены только четверо, и Каракоса среди них нет. Клэр это знает. – При упоминании Клэр в голосе её проскочила оборонительная нотка.

– А что Каракосу тут понадобилось?

– Наверное, заснуть не может, вот и захотел с кем-то поболтать. Откуда я знаю?

– Ладно. – Он отвернулся. Она почему-то отнеслась к нему враждебно, хотя и старалась не выдавать своих чувств. Почему?

Он спустился по скрипучей лестнице, поднимая облачка пыли на каждом шаге и напряжённо размышляя, не обманывается ли ревностью в своих подозрениях насчёт Каракоса. Или я прав?

Через сорок восемь часов предстояло захватить корабль Внук Гермеса. Каракос вызвался участвовать.

Он вышел в ветреную ночь, срезал дорогу к дому, но у чёрного хода спросили пароль. Кто-то посветил ему в лицо фонариком. Он раздражённо моргал, пока часовые не убедились, что с ним всё чисто. Потом вошёл. В доме было тихо; большинство партизан спали. Сверху, однако, доносился мерный скрип.

Повинуясь импульсу, ни о чём не думая, движимый какой-то смутной настоятельной потребностью, он быстро поднялся по лестнице и направился к спальне Клэр – после размолвки она перебралась к себе в комнату. Стукнул в дверь.

Не успела она ещё договорить: «Кто там?», как он распахнул дверь и вошёл.

Они с Каракосом свернулись в обнимку в постели. Свеча романтично затрепетала на сквозняке. В мягком золотистом свете он увидел, что оба обнажены.

Вот свеча-то его и доконала, невесть почему.

– Каракос, сегодня ты своего не добился, – услышал он собственный голос, – но в следующий раз, когда Клэр будет дежурить на радиоузле, ты ведь снова к ней поднимешься зубы заговорить и предложишь подежурить вместо неё? Правда ведь?

– Странно, что у тебя сейчас радиоузел на уме, – ответил Каракос с лёгким смешком, – но если да, то и что в этом такого?

– Дэн, проваливай отсюда.

Голос Клэр был ровным и безжизненным.

Он взглянул на неё. В голос наперебой тщилась прорваться дюжина язвительных реплик, но он ответил только:

– Да, конечно.

Он ушёл. Внутри всё как выжгло. Он думал: Неужели это просто ревность?

Просто ревность, просто ревность, просто ревность?

В ту ночь заснуть ему не удалось.

Как только рассвело, он взял винтовку и пошёл на пляж упражняться в стрельбе.

• 08 •

ПерСт, Космическая Колония. Задворки борделя

Китти Торренс сидела на корточках, прижавшись спиной к стене на задворках борделя. В помещении было сумрачно там, где устроилась Китти, и светло там, где проходило собрание. Стены металлические, заклеенные во много слоёв обрывками постеров и выцветших порнушечных обоев, исписанные вязью граффити.

Борделем в Колонии называли нелегальный ночной клуб, и в определённые дни это прозвание вполне отвечало действительности. Пол комнаты на задах борделя, двадцать на тридцать футов, был застелен матрасами из пенорезины. Китти захотелось прилечь, но она сочла, что лучше не здесь. От матрасов воняло, и она старалась касаться их только подошвами обуви. Она бы предпочла, чтобы собрание проводили в другом месте, но бордель оказался одним из немногих пригодных для встречи пунктов: ряды радикалов организации Лестера за последнее время и так поредели. Админы позволяли клубу функционировать в качестве борделя и не слишком за ним следили; скорее всего, они не заподозрят, что тут может состояться сходка реформистов.

Лестер, представительница Нового Сопротивления, Хасид Шоод и Бен Фриланд сидели кружком, скрестив ноги, и толковали о своём. Китти бы присоединилась, не чувствуй она себя слишком отчуждённо. На собраниях её легко было вывести из себя. Чу, представительница НС, была серьёзная, резковатая нравом китаянка в глуповатом синем прыжкостюме младшего пилота. Волосы у неё были тёмные, блестящие, коротко стриженные, макияжем она не пользовалась, а из украшений носила только серебряную серьгу. Чу не снимала руки с синей, наполовину застёгнутой полотняной сумочки, которую везде с собой таскала. Сумочка заставляла Китти нервничать.

– Если потребовать расследования, выступив группой, – грустно объясняла Чу, – мы обнаружим себя; они узнают, что мы работаем сплочённо. Если потребовать расследования в индивидуальном порядке, они всё равно нас выявят: теперь уже поодиночке.

– Они уже знают о нас, – возразил Лестер. – Меня вызывали к Рассу Паркеру. Они за мной следили.

– Они про тебя знают, возможно, про Шоода, но про меня с Фриландом, скорее всего, ещё не пронюхали. Я очень, очень осторожна.

Она говорила скучным монотонным голосом, но так настойчиво, что Китти не могла оторваться от её слов.

– Ой, не знаю, – протянул Фриланд. – Не думаю, что они меня по арфиду вычислили. Разве что через Сонни, моего брата... впрочем, я ни во что такое прежде не влезал.

Он был крепкого сложения, коротконогий, но широкоплечий, в белом прыжкостюме корабельного техника, покрытом пятнами смазки и грязи. Причёска Фриланда состояла из трёх полос, окрашенных в цвета его земной общины, профессии и технарского ранга. На стандартном английском он говорил с трудом и неохотно. В катастрофе РМ-17 он потерял брата.

– Это много времени не займёт, – сказал Шоод. – В конце концов нас так или иначе вычислят. Обо мне, скорее всего, уже известно, потому что Силла сильно расшумелась в профсоюзе... – Он с трудом проглотил слюну на упоминании о Силле. Шоод был плотный темнолицый пакистанец с печальными тёмными глазами, в аляповатом бумажном костюме с красными и жёлтыми полосками, выцветшем от двухдневной носки. Программист, с «острым, как бритва», умом (по характеристике Лестера). На РМ-17 у него погибла жена.

А я так близка к тому, чтобы потерять Лестера, подумала Китти. И всё почему? Да потому, что Лестер зачастил на такие вот собрания.

– Чем дольше мы пробудем в подполье, тем лучше, – заявила Чу.

Лестер замотал головой.

– Вот поэтому они и пошли на то, чтобы всех запихать в этот гребаный ремонтный модуль и уничтожить. Потому что в большинстве своём эти люди никак не декларировали своей политической активности. И лишь немногие почуяли, что дело дурно пахнет. Нет, ну, в общем, многие подозревают, что с этим взрывом что-то неладно, но не уверены. Потому что не могут утверждать наверняка, что в модуль загнали оппозиционеров. Если бы убитые активисты в открытую заявили о своей позиции, Второй Альянс не осмелился бы их уничтожить; испугался бы спровоцировать новое восстание.

– Возможно. Но для наших целей, – пожала плечами Чу, – секретность единственно пригодна. Требовать расследования бесполезно. Ничего не выйдет. И ВА поймёт, кто стоит за этим. Нет. Единственный путь – переворот. Мы знаем, что у Второго Альянса свои планы на Колонию. ВА стремится полностью подчинить её своим людям. Остальных депортируют или... или? Если Новые Советы потерпят поражение в войне с НАТО – а кажется вполне вероятным, что вскоре русским придётся выбирать между поражением и упреждающим ядерным ударом, – фашисты превратят Колонию в своё волчье логово. Сам Рик Крэндалл сюда явится. Колония станет... его башней из слоновой кости. Крэндалл не мыслит себе способа управления Колонией, отличного от полной диктатуры. Мы обязаны сорвать их планы, или потеряем всё. Начнём со сбора оружия – с большой осторожностью, в полной тайне, – и стратегической работы. А потом ударим, когда они меньше всего будут ожидать нападения. Необходимо захватить Админскую центральную. Иного пути нет.

Шоод переглянулся с Чу и, к большому удивлению Китти, кивнул.

– Да. Мы должны принять силовой вариант.

Лестер беспокойно посмотрел на него, потом оглянулся на Китти. Переведя взгляд на Фриланда, он наконец выдавил:

– А ты что думаешь?

Фриланд ответил:

– Это самоубийство. Но и покоряться им – тоже самоубийство, как ни крути. Так что – да. Пускай заплатят за всё.

– Да, – сказала Чу, – любой путь противостояния им опасен. Но самоубийствен ли? Нет, если всё тщательно продумать. Если распределить нескольких агентов по точно выбранным местам, узлам нервной системы Колонии. Пробраться туда – самое сложное. Но как только мы этого добьёмся, как только захватим компьютерную секцию и системы жизнеобеспечения, люди объединятся под нашим знаменем.

– А если нет? – сказала Китти, поднимаясь: у неё затекли ноги и ныла спина. Она пару раз согнула и разогнула колени, скорчила гримаску. – А что, если... если все слишком напуганы? Они же не знают... – Кто ты или кого мы представляем? По дипломатическим соображениям она избрала последний вариант. – ...кого мы представляем. Если нас сочтут террористами, то и к системам жизнеобеспечения Колонии не подпустят. Люди откажутся нас поддержать.

– С таким риском необходимо считаться. В числе прочих. Я рискую уже тем, что явилась сюда поговорить с Лестером и Шоодом. Я своим прикрытием рискую. Но я обязана рискнуть им сейчас.

Лестер медленно, словно бы размышляя вслух, проговорил:

– Полагаю, люди нас поддержат.

Китти мысленно вскричала: Лестер, чёрт бы тебя побрал, мы же договаривались, что убираемся отсюда, чтоб не увязнуть в дерьме по самые уши! Мы обязаны спасти ребёнка! Но вслух не сказала ни слова.

– Люди встревожены, – говорил тем временем Лестер. – Многие подозревают, что взрыв произошёл не случайно.

Жилищная реформа, которой мы требовали, не реализована. В Техсекции так воняет, что дышать нечем, а вот у Админов воздух чистый. Еда хреновая, её не хватает. Комендантский час... короче, люди с ума сходят от клаустрофобии. Новосоветская блокада мешает посещениям с Земли, а комендантский час не даёт хоть как-то развеяться в краткие периоды свободного времени. Мы тут взаперти скоро друг другу глотки перегрызём. А сегодня чуть не засыпались...

Чу резко посмотрела на него.

– Сегодня? Ты о чём?

– Нас охранник остановил. У нас было разрешение в медцентр для Китти, поэтому нам позволили пройти. Но вид у него был недовольный, словно он не хотел нас пропускать.

– Он проверял по арфидам?

– Да, думаю, что так. Но пропустил.

Чу вскочила.

– Ты известный агитатор. Пропуск выдан твоей жене, а тебя бы вообще пускать не должны, сюда, в такой час, если только... – Она оглянулась на дверь и резко, властно скомандовала: – Уходим, и быстро. Я буду на связи.

Они поднялись, встревоженно глядя, как она стремительной походкой пересекает комнату, замирает на пороге и выглядывает наружу. Внешняя дверь скрипнула и затворилась за ней. Чу исчезла, будто её и не было.

– Ей легко говорить, – заметил Лестер.

– Может, нам и вправду лучше сматывать удочки, – мрачно отозвался Фриланд.

У Китти кишки скрутило от напряжения, внутри взметнулась тошнотная волна.

– Лестер, мне сейчас плохо станет. Здесь туалет есть?

– Демонтировали. Придётся тебе сходить в общественный, вниз по коридору. Ступай, малышка, я скоро.

С трудом лавируя между матрасами, поскальзываясь на мягкой ненадёжной поверхности подстилок, Китти пробралась к двери и вышла в коридор. В соседней комнате, в одиночестве, сидел сутенёр. Макияж его смазался, бумажное платье пошло грязными разводами. Лицо осунулось, пустые глаза смотрели в никуда, к губам прилипла начинка блинчика. Волосы свалялись в грязно-жёлтые колтуны. Он заряжал в инъектор, пристёгнутый к щиколотке, демерол-амфетаминовую смесь; Китти видела через бумажную одежду его дряблые, похожие на белых червяков гениталии. Когда-то этот человек был пилотом; он завербовался по двухлетнему контракту, и срок соглашения вскоре истекал. Он уже год промышлял сутенёрством и не мог слезть с иглы. Накачавшись наркотой, он обожал цепляться к трансвеститам.

О трансвеститах даже шлюхи Колонии были весьма низкого мнения.

От этого зрелища терзавшие Китти рвотные позывы только усилились, она отвела взгляд и вышла через полуоткрытую дверь в коридор с тыльной стороны борделя. Чу даже не потрудилась закрыть эту дверь. Китти снова свело кишки, да так, что она поневоле пригнулась к металлическому полу узкого коридорчика. До туалета она добиралась почти бегом, насколько позволял живот. Не теряя там ни секунды, она распахнула дверь кабинки с вакуумным унитазом и выблевала в него.

Ей тут же стало легче, но потом накатило смущение. Да уж, невеликой красавицей она нынче кажется: растолстела, как свиноматка, блюёт направо и налево. Неудивительно, что Лестер... стоп, да брось, он не поэтому...

Но она заставила себя подойти к зеркалу и некоторое время истратила, прихорашиваясь. Через пять минут, оставшись довольна результатом, вымыла лицо и вышла в коридор.

В коридоре оказался Лестер: его волокли два штурмовика ВА. Дальше по коридору ещё трое тащили Фриланда. Тот сопротивлялся. Его угостили дубинками с инвертором отдачи; Фриланд напружинился, потом обмяк и повис на руках штурмовиков. А где Шоод?

Но... Лестер. Они Лестера сцапали.

Лестеру руки заломили за спину и сковали пермапластовыми наручниками; по затылку текла кровь. Она подумала только: Чу была права.

Она уставилась им вслед. Эсбэшники вошли в лифт. Двери сомкнулись за ними. И за Лестером.

Вот и всё.

Она его потеряла.

Нью-Йоркская городская тюрьма

Чарли выжил, а вот Анджело погиб.

Анджело оставил его. Вышел с потом, переварился и слился в унитаз с мочой. Выжег его изнутри.

Но Чарли оказался там, где оказался, поскольку неврологический Анджело, действуя через Чарли, напал на копа. Чёрт побери, это Анджело его сюда привёл.

Камера была полностью автономная, с роботизированной охраной, из новейших; человека-охранника Чарли не удостоился. В камере с ним сидел другой парень, невысокий, молчаливый, с поднятой дыбом причёской, по виду – китаец. Из одежды на сокамернике имелось окровавленное ЯБлоко: тем утром его приволокли с публичного антинасильственного избиения.

Лицо китайца покрывали кровоточащие ссадины и синяки. Когда парня сюда бросили, Чарли уже провёл в камере всю ночь без сна и как раз успел проглотить скудный завтрак. Чарли пытался не смотреть на китайца, конвоируемого мусорным баком на колёсах, но не сдержался и таки взглянул новоявленному сокамернику в избитую физиономию.

Он задумался, что бы оставили от Чарли Честертона в случае смерти того копа. А впрочем, какая разница? Нападения на копа вполне достаточно.

Ты по уши в дерьме, Чарли.

В тюрьме было холодно, уныло и гулко. Как в огромной, медленно поворачивающей жернова костедробилке.

Чарли мерял шагами крошечную пластибетонную камеру. Тут хватало места, чтобы пройтись вдоль стены и развернуться, но не более. Поворачиваясь, он испытывал боль: когда копы увидели, что он напал на одного из них, то малость озверели, уложили и врезали дубинками раз десять. Чарли ещё повезло закрыть голову руками. Копы успели только выбить из него дух и сломать несколько рёбер, как появился сержант и остановил их, сказав:

– Этот говнюк ещё получит по заслугам.

Поэтому ходьба доставляла ему боль. Но он должен был как-то сбрасывать внутреннее напряжение и боялся сесть, да и холодно тут было.

Китаец молча сидел на койке и мрачно следил за прогулкой Чарли. Кроме двух откидных коек, в камере имелся туалет без сиденья. С трёх сторон – невыразительные белые стены, в одном месте украшенные охряной надписью: ГОВЕННЫЕ СВИНЬИ. Автор надписи воспользовался фекалиями.

С четвёртой стороны камеры от потолка до пола протянулись стальные прутья с острыми краями: даже руки толком не просунешь. Камерах в двух вниз по коридору какой-то нарик с устрашающей регулярностью, примерно через каждые десять минут, завывал, колотя башкой о стену:

– Вамасетем говиньи вамотавлю!

На техниглише, снова и снова. Ваша мама сосёт всем, говённые свиньи, я вам этого так не оставлю. Ваша мама сосёт всем, говённые свиньи, я вам этого...

– Завали е...ник! – завопил Чарли где-то через час. И добавил на техниглише: – Тедастся мозитьену – оняжнили! – Что означало: Тебе не удастся мозги выбить о стену – они и так уже сгнили! Нарик перестал колотиться о стену, кретински захихикал и продолжил:

– Вамасетем говиньи...

– Говённые свиньи, – пробормотал Чарли, выслушав мантру безумца в трёхсотый раз. – Теперь-то мы точняк запомним, кто в этой камере до нас сидел. – Он мотнул головой в сторону фекальной надписи. – Херовая дизайнерская наркота, видеонакачка – и окончишь свою жизнь-жестянку говённой свиньёй.

В этот миг китаец единственный раз за всё проведённое вместе с Чарли время открыл рот и произнёс:

– Скорее всего, он уже и так свихнулся оттого, что о стенку колотится. Черепно-мозговая, знаешь ли.

Чарли поморщился и отвернулся, смежив веки.

Когда за ним придут? Антинасильственные законы предписывали осудить его и вынести приговор в течение семидесяти двух часов с момента задержания, поскольку Чарли обвинялся в покушении на убийство. Таким образом, у него оставалась пара дней самое большее. Но он ведь на копа напал. Избил, может, даже убил. Возможно, его случай сочтут приоритетным. А коль скоро он напал на копа, его бы всё равно приговорили к смерти, даже выживи потерпевший. Так, в новой редакции, предписывали Антинасильственные законы.

Конечно, после этой истории с сенатором (и учитывая, что НС поспособствует утечке в СМИ информации о том, как сенатора обвинили облыжно) Конгрессу придётся пересмотреть и смягчить Антинасильственные законы. Но это займёт несколько месяцев. Если даже действие АНЗ будет приостановлено, Чарли это уже не поможет.

У него было право на единственный звонок. Он выбрал связника в НС – но на том конце гребаной линии так долго не брали трубку, что Чарли не успел и слова сказать, как связь прервалась операторским сообщением: Пожалуйста, вставьте ещё пятьдесят неопенсов для продолжения разговора. После этого время вышло, появились копы и вытащили его из кабинки.

НС даже не знает, где он. Не в курсе, что с ним случилось...

Он услышал, как по коридору, скрипя колёсами, едет мусорный бак.

Чарли воспрянул духом: а вдруг Новое Сопротивление всё же прислало ему адвоката или взяткой купило ему свободу, или...

Но мусорный бак сказал лишь:

– Чарльз Честертон, пожалуйста, выйдите из камеры. Вас ожидают судебный процесс и приговор. Следуйте за мной.

Бак говорил безлично-вежливым мужским голосом, и в старом вокодере потрескивало.

Формой и размерами робот напоминал обычный уличный бак для мусора, с тем отличием, что у него имелись глазок камеры, динамик спикерфона и два сопла. Одно для слезоточивого газа, второе, надо думать, для какого-то нокаутирующего воздействия. Роботы-охранники – крутые штучки, увесистые, и даже если ухитриться опрокинуть такого прежде, чем он на тебя наедет, выход из блока камер всё равно останется заблокирован, а в коридоре снаружи всегда дежурят охранники из плоти и крови, с пушками, дубинками обратной отдачи и хлыстами. А стоило какому-нибудь умнику сцепиться с мусорным баком, робот тут же передавал сигнал тревоги на контрольный пост, включались сирены, и это значило, что тебе скоро задницу на фашистский флаг порвут.

Поэтому, когда робот подкатил к его камере и скомандовал замку открыться, а узнику выйти через проход, возникший между прутьев, Чарли повиновался.

– Выйдя из камеры, поверните налево быстрым прогулочным шагом, – сказал мусорный бак.

Чарли вышел, и стоило ему подумать о скором приговоре, как желудок скрутило судорогой. Мусорный бак, жужжа, катился перед Чарли по коридору, пока они не повернули налево. Бак пропустил Чарли вперёд и поехал за ним на расстоянии вытянутой руки. Дверь камеры, лязгнув, закрылась.

Камера на стене у потолка поворачивалась, отслеживая, как он идёт к воротам блока. Живой охранник выпустил его в следующую секцию. Чарли набрался мужества спросить:

– А... тот парень, которого я... он умер?

– Нет ещё. Но ты не думай, мудила, что тебе это сильно поможет. Так, поворачивайся, настало время браслетиков.

Нет ещё.

Через двадцать минут он оказался в зале суда, размером со спальню его квартиры. Ему показали видеозапись нападения на копа, имя которого, как выяснилось, было Артур Энтони Джеспеччо. Плавающая камера над капсулой узника противно жужжала, да и усилить контраст они не позаботились. Впрочем, Чарли сперва и не поверил, что это он сам на видео в соседнем окошке, сидит в извергнутой пневмотрубой капсуле, согнувшись в три погибели, аки вампир в гробу. Что это он сам конвульсивными движениями колет ножом копа. Он выглядел непохожим на себя. Он двигался, словно другой человек. Словно он был Анджело.

Физически же он оставался Чарли Честертоном, и судье это было известно. Желчная матрона, у которой от работы молоточком, наверное, туннельный синдром начинался (суд постановляет...), выслушала сбивчивые объяснения Чарли и лишь пожала плечами с презрительным вздохом, когда тот заявил, что был не в себе. Затем пробормотала себе под нос так тихо, что пришлось напрячь слух (словно сочтя его недостойным траты воздуха):

– Закон больше не считает умопомешательство смягчающим обстоятельством, независимо от причин, вызвавших его.

И вынесла стандартный приговор за покушение на убийство, предпринятое в состоянии наркотического дурмана. В заключение судья намекнула, что ей чуть-чуть не хватило, чтобы осудить его ещё и за убийство Анджело. О такой возможности Чарли и вовсе не задумывался. Молоточек ударил по столу.

Смерть, предваряемая публичным избиением.

Он вышел из комнаты на негнущихся ногах. Глотку так сжало, что даже крика не удалось бы из себя выдавить.

А потом до него дошло: прежде чем казнить, его подвергнут избиению. Это значит, что его на некоторое время отправят в госпиталь, чтобы Чарли прилично выглядел во время казни на следующей неделе.

Госпиталь. Тюремная больничка. Но, быть может, при переводе туда получится сбежать? Цепляйся за эту возможность. Ухватись за неё. Пускай она и тонкая, эта соломинка, но хватайся за неё и держись.

Держись, повторял он про себя, когда его провели в комнату для видеорегистрации с пустыми стенами и слепящими потолочными лампами. Второй конец наручников пристегнули к металлическому кольцу в одной из стен.

– Что бы с тобой ни делали, – посоветовал ему какой-то коп, – не обсирайся. Эти ребята реально звереют, если перед ними обосрёшься.

Затем его оставили в одиночестве. Он ненавидел конвоиров, но боялся оставаться один и не хотел, чтобы те уходили. Но они вышли, закрыв за собой дверь в стене слева.

В комнате была ещё одна дверь, прямо напротив Чарли. Чарли уставился на неё.

Дверь открылась. Появился крупный мужик в зеркальном шлеме с резиновой дубинкой.

Зеркальный шлем, подумал Чарли. Класс! Мне придётся смотреть себе в лицо, пока этот чувак будет его уродовать.

– Вы, гребаные больные вуайеристы! – заорал Чарли, обращаясь к скрытым камерам. Он знал, что всё им сказанное будет вырезано, кроме признания вины.

– Постарайся расслабиться, – ласковым голосом предложил человек в шлеме. Больше он не сказал ничего. И приступил к делу.

Лэнгли, штат Вирджиния

Корти Стоунер старался не бросать по сторонам беспокойные взгляды, когда входил в секретную секцию архива с запросом прикрытия. Сделай вид, что это часть рутинного задания, и только-то.

Секретный архив был закрыт от внешнего мира на все замки, поэтому, несмотря на яркий свет и хорошую работу кондиционеров, место это всегда вызывало у Стоунера приступы клаустрофобии. За конторкой сидели двое, Элла и Фрэнк, и к ним тянулись две очереди. Чёрт побери. Он намеревался попытать счастья у Эллы. Очередь к Фрэнклину была заметно короче. Если сейчас повернуть к Элле, это может показаться подозрительным.

Наблюдатели по ту сторону потолочных камер отслеживают любые подозрительные движения внизу. Это их работка – выискивать мельчайшие странности в происходящем здесь. Самые крохотные аномалии. Возможно, сам Унгер сейчас заглядывает в экраны.

Но всё же надо стучаться к Элле.

Стоунер встал в очередь к Элле, пристроившись за толстозадым Спрингдэйлом в фальштвидовом костюме.

Фрэнклин покосился на Стоунера. Фрэнклин был молод, но из-за присущей ему чопорности манер казался преждевременно постаревшим и умудрённым. Сегодня он облачился в свежераспечатанный костюм-тройку, и золотые часы к этой одежде совсем не шли. От внимания Фрэнклина не ускользнул выбор Стоунера. Возможно, он обиделся. Такие вот клерки способны не одну щепотку перцу в суп сыпануть. Чёртов ханжа.

Стоунер посмотрел через головы впереди стоящих людей на Эллу. Та согнулась над консолью, бормоча себе под нос коды, которые вводила распухшими от артрита пальцами. Элле было восемьдесят четыре, она работала в Агентстве ещё с двадцатого века. Тощая, бледная, как смерть, несмотря на явный избыток макияжа, в толстых роговых очках и с копной синих волос на голове. Движения её были быстрыми, как у клюющей зёрнышки птицы. От сидячей работы у неё искривилась спина, да и остеопороз своего не упускал.

Элле давно бы полагалось выйти на заслуженный отдых, но в Лэнгли её считали символом, талисманом, знаком преемственности с корнями ЦРУ. Кроме того, она по-прежнему отлично управлялась со своей работой.

Элла не забывала платить друзьям добром за добро. И совсем не боялась Компании.

Ему требовался доступ к файлам по ВА. «Синяя» метка, совершенно секретные материалы. Ничем меньшим Лопеса с Брюммелем не купить. Доступа к «синим» файлам с наружного уровня компьютерной сети не было. Эти данные отпускались для чтения аналитиками с высшим уровнем допуска на одноразовых чипах, защищённых от копирования. А у Стоунера отобрали высший допуск четыре дня назад: Унгер постарался.

– Эй, Кимосабе, – сказал Унгер тогда, – ты помнишь наш разговор?

– Ну да. Но... – Стоунеру нелегко было изображать из себя дурачка. – Я всё равно не понял, чего вы от меня хотите. В смысле, ты только и сказал: Держи в уме нашу беседу и проверь на неблагонадёжность вот тех и этих. А потом вы мне какой-то бесконечный список впарили.

– Ты не понимаешь, о чём я, Кимосабе? – Под маслянистой шутливостью Унгерова тона проступил металл. – Я думаю, ты понимаешь, о чём я. Я про командную игру. Чувство локтя. Командных игроков не рассоришь.

Стоунеру изменил обычный здравый смысл, и он ляпнул наобум:

– Ну, похоже, что ты просишь меня покопаться в файлах и поискать поводов к понижению или даже увольнению из правительственного аппарата всех чёрных, вогов, евреев или либералов. Но я не уверен, что правильно тебя понял. Это же чушь какая-то. Это не укладывается в стандартные критерии отбраковки...

– Стоунер, критерии выбраковки изменились, когда нам открыли глаза на то, что творится в этой стране.