Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

• 09 •

ПерСт, Космическая Колония.

Пятая точка Лагранжа

Китти вышла из лифта в коридор C13 третьего уровня и увидела за стеклянной перегородкой штурмовика ВА.

Стеклянной или из какого-нибудь пластика? Она не могла судить наверняка.

У лифта она помедлила, опасливо косясь на крупного мужчину в тёмно-серых доспехах, лицо которого было скрыто зеркальным визором. Она не понимала, смотрит ВАшник на неё или нет, и беспокоилась. Он стоял, разведя ноги, заложив руки за спину, и не шевелился. Могло показаться, что он спит, или пялится на неё, или смотрит с недовольством, или... что угодно.

Ей отчаянно хотелось повидать Лестера. Но охранники её пугали. Вперёд, приказала она себе. Эсбэшники же выдали тебе пропуск посетителя, или как?

Она приблизилась к перегородке и заорала, чтобы её услышали по ту сторону:

– Я Китти Торренс!

Охранник указал на интерком, и спустя миг голос его прозвучал из решётки динамика:

– Чем могу помочь?

Удивлённая его вежливостью, она на миг замялась, прежде чем выдавить:

– Я, э-э, пришла увидеть... – Тут она вспомнила, что у неё есть пропуск, а это всё объясняет. Она вытащила карточку из кармана и прижала к прозрачной стене.

Охранник коснулся чего-то на стене слева от себя, и стекло утянулось в потолок.

– Проходите. Справа увидите дверь с пометкой D5, там будет другой охранник, проводит вас.

– Спасибо.

Китти с некоторым беспокойством прошла мимо него, подсознательно ожидая, что охранник обернётся и ущипнёт её за ягодицы. Не дури, сказала она себе. Но звук опускающейся стены заставил её подскочить. Лёгкий щелчок – и перегородка упала на прежнее место.

Она направилась по коридору, считая двери. Живот за последние несколько дней ещё увеличился, спина болела, ходить было чертовски тяжело. Она отыскала D5, коснулась панели, и дверь утянулась в стену. Она оказалась в небольшой серой комнате с металлическими стенами и заговорила с молодым скучающим охранником, сидящим за металлической конторкой. Охранник был розовощёкий блондин, слава Богу, без шлема. Он проверил её пропуск. Она заметила взгляд, брошенный блондином на её раздутый живот. Пожав плечами, он снял у неё отпечаток ладони и что-то сказал в интерком. Выслушав ответ, кивнул сам себе и обратился к ней:

– Пожалуйста, пройдёмте со мной.

Они пошли по длинному узкому коридору к двери, на которой стояло: D5, для посетителей. Охранник открыл её кодовым ключом. Она вошла первой, чувствуя за спиной его неприятную близость. Она боялась, что её вот-вот схватят и заломят руки за спину. А вдруг ордер на её арест уже выписан?

В чересчур ярко освещённой комнатке не было ничего, кроме нескольких металлических стульев вдоль стен да вентиляционной решётки. В одном углу сидела женщина азиатской внешности и, перемежая китайские или корейские слова рыданиями, что-то возбуждённо доказывала азиату в синей тюремной робе с оттиснутым номером. Бумажные пижамы, так это называлось в обиходе. Открылась дверь напротив, и вошёл Лестер в сопровождении охранника. Лестер пытался держаться с достоинством, хотя на нём была ровно такая же синяя пижама.

– Сядьте тут, – сказал конвоир Китти, – у вас полчаса.

Лестер молча озирался, пока не увидел её. Улыбнувшись, вскочил и устремился к ней; она встретила его на полдороги и обняла. Слыша его тяжёлое быстрое дыхание, она спросила:

– Тебе больно, да? Тебя сильно побили?

– Рёбра немножко помяли, не без этого. Перебинтовали меня. – Он обхватил её руками, и они сели в противоположном углу. Охранники стояли за дверью для входа посетителей, болтая вполголоса о глайдерных гонках Снаружи.

Китти с Лестером сели, соприкасаясь коленями и держа друг друга за руки. Они поцеловались. Несколько минут они просто смотрели друг на друга, и Лестер уговаривал её не плакать. Но слёзы выступили именно на его глазах.

Заговорив, они перешли на техжаргон.

– Они тебя били здесь? – шёпотом спросила она.

– Нет. Перед тем, как бросить сюда, били за малейшую провинность. А тут относятся к нам, точно к собакам. Собачники не бьют своих псов, но и особо с ними не нянчатся.

– Она была права. – Китти имела в виду Чу, но не хотела называть её здесь по имени. – Они её ещё не схватили. Тебя... допрашивают?

– Дважды допросили. В первый раз – вежливо. Во второй раз я был готов к пыткам электричеством, может, к допросу под наркотиками, но потом вошёл Расс Паркер и сказал, чтобы отослали меня назад в камеру, что он сам меня попозже допросит. Им это не понравилось. Такое впечатление... – Он покосился на охранников и заговорил ещё тише. – ...что между ВАшниками и старыми эсбэшниками вражда. Это, знаешь ли, довольно интересно. Может быть, получится...

– Лестер... – Она разочарованно вздохнула. – Не могу поверить, что я... послушай, я себя чувствую, как героиня идиотской мелодрамы: Милый, молю тебя, не делай этого! Лестер, я терпеть не могу древнючих женских ролей. Не заставляй упрашивать тебя, хорошо?

Она сердилась. И не знала, на кого: на Лестера, Второй Альянс или всех подряд. Её переполнял гнев, и сдерживаться она уже не могла; ей хотелось кричать и плакать.

– Ну а чего ты от меня хочешь, малышка? – спросил он, погладив её по тяжёлому от беременности животу.

– Хочу, чтоб ты сыграл по их правилам. Можешь себя дядей Томом представить, если тебе от этого легче. Нам нужно выбраться отсюда. Сбежать из Колонии.

Она покосилась на охранников и, похолодев, увидела, что оба смотрят на неё.

Ей хотелось плюнуть им в лица, но она лишь отвернулась к Лестеру и прошептала:

– Я тоже в полной жопе, Лестер. Но у них пушки, а у нас нет. Они про тебя знают. И... про других.

Он глубоко вздохнул и смежил веки. Удерживавшаяся там слеза стекла по лицу мимо носа. Он едва слышно рассмеялся и утёр её.

– Я плачу. Совсем нюни распустил, э?

Она покачала головой, чувствуя, что вот-вот и сама разрыдается.

– Дело в том, – сказал он прерывающимся голосом, глядя в пол, – что способа убраться отсюда нет, пока не снята блокада, а может, и после не будет. Они не хотят, чтобы на Земле знали, что здесь творится. Они не хотят, чтобы политики им досаждали. В смысле, ты же понимаешь, где я? Я в тюрьме внутри тюрьмы внутри другой тюрьмы. Я в кутузке, я скован – здесь – узами своей черноты, и я заперт в Колонии, а вокруг ничего, кроме вакуума. – Он покачал головой. – Выхода нет. Терять нечего.

– А как насчёт этого? – Она взяла его руку и приложила к своему животу.

Оба почувствовали, как шевелится ребёнок. Он улыбнулся.

– Как он там?

– Он? Это девочка будет!

– Ты на УЗИ ходила? Я думал, мы хотели сюрприз себе устроить.

– Я просто знаю, и всё.

– Чушь. Это пацан будет.

– Девочка.

– Мальчик.

Они немного посмеялись, и им стало лучше. Потом Китти расплакалась.

Он обнял её и прошептал:

– Не знаю. Должен быть способ. Через этого парня. Через Паркера... попробуй с ним поговорить. Я не могу с ним увидеться, меня не пускают. Я уже просил.

Она отстранилась от него спросить:

– А как насчёт адвоката?

– Их всех назначает ВА. А даже и будь адвокат моим союзником, они ни хера не могут сделать в условиях военного положения.

Она пожала плечами.

– Не думаю, что мне позволят увидеть Паркера.

Они снова обнялись, но тут подошёл конвоир Китти и постучал её по плечу.

– Вставай, время вышло.

У него воняло изо рта.

– Ещё полчаса не прошло, – сказал Лестер, и Китти увидела, как он с трудом сдерживается.

– А мне начхать. Не хочу я тут стоять и смотреть на эти неестественные чмоки-чмоки недочеловеков...

Лестер вскочил и заорал, замахиваясь на него кулаком:

– Ты чё сказал, членосос?!

Охранник ударил его парализующей дубинкой, которую держал наготове. Слишком быстро всё случилось, и Китти не заметила, куда именно пришёлся удар; крови не было, но Лестер упал на колени, парализованный.

Китти, рыдая, встала между ними и крикнула:

– Хватит! – И тоже упала на колени, обхватив мужа руками.

Подошёл другой охранник.

– Время вышло, леди. Ступайте, он очухается.

Он взял её под локоть и вежливо вывел через дверь для посетителей. Она стонала и вырывалась, но охранник не обращал на это внимания. Через несколько минут Китти уже стояла в лифте, едущем обратно в Техсекцию: сотрясаясь от рыданий и с трудом поддерживая тяжёлый живот.

Но, проезжая мимо Админской секции, она обернулась к панели, нажала кнопку остановки и пустила лифт вверх.

Она решила, что пора нанести визит Админам.

Увидеть Расса Паркера.

Руан, Франция

В Руане снова дождило, и Уотсон заскучал. Старый город обладал своеобразным шармом – все эти узкие мощёные улочки и здания восемнадцатого века в стиле рококо. Но сейчас Уотсон направлялся в заброшенный супермаркет, который ВАшники переоборудовали под тюрьму; здание располагалось в новой части города, пришедшей за время войны в полный упадок – небоскрёбы опустели, улицы завалены обломками и мусором.

Девять часов утра. Он позавтракал засохшими круасанами, апельсиновым соком и чрезмерно сладким растворимым кофе из пакетика. Есть ему хотелось по-прежнему. Всё утро лил дождь; и он ещё усилился, когда Уотсон вышел из офицерского автомобиля на расчищенную дорожку, ведущую между груд мусора к супермаркету. Здание казалось игрушечным в сравнении с двумя зажавшими его небоскрёбами. Вокруг высились десятифутовые кучи обломков, наваленные ВА в качестве заградительного барьера от партизан.

Уотсон, который облачился в самый роскошный свой мундир, представил, что шествует по красной ковровой дорожке. На голове у него была фуражка самолично разработанного образца с начищенным до блеска козырьком. С козырька стекали капли, когда Уотсон прошёл к металлическим дверям и предъявил охране удостоверение. Его мигом пропустили.

Внутренность супермаркета больше напоминала загон для скота. Стеллажи убрали, заменив с одной стороны рядами клетушек. Между клетушками была натянута колючая проволока и расхаживали охранники. По царившей здесь вони стало ясно, что биотуалеты в переполненных клетушках не справляются с наплывом узников. Он сделал себе мысленную пометку проследить за тем, чтобы их вычистили, потому что разлагающиеся отходы представляют опасность для здоровья охраны.

Высоко справа на одной стене имелось односторонне прозрачное окно, за которым располагались административные помещения тюрьмы. Когда-то там был пост наблюдения за продавцами.

Он поднялся туда. Он искал Чилроя.

Чилрой обнаружился в отсеке для допросов номер 9, за работой. Он был высоким, мускулистым молодым человеком, следил за фигурой и питанием. Весёлый, дружелюбный, всегда готовый услужить тем, кто мог ему помочь в продвижении по службе. Уотсону он не нравился: полковника раздражало наигранное радушие юноши, а ещё то, что Чилрой никогда не забывал выставить остальным напоказ, как он тяжко и старательно работает. Уотсон отдавал себе отчёт, что побаивается карьерных амбиций Чилроя.

– Полковник Уотсон! – воскликнул радостно Чилрой: лицо молодого человека озарилось улыбкой, стоило ему зарегистрировать присутствие вышестоящего. – Это честь для меня, сэр!

– Привет, Чилрой. А ты живчик, как всегда, э?

– Мне урезали нагрузку, сэр. Не больше четырнадцати часов в день.

Комната была маленькая: тут, наверное, когда-то держали провинившихся грузчиков. Стены покрашены в характерный для подобных мест зелёный цвет. В центре – стол для врачебного осмотра. К столу, под режущей глаза лампой, был прикован ремнями обнажённый еврей-хасид с нездоровой пастозной кожей, бородатый, кудрявый, заросший по уши, с классическим шнобелем. Словно сошёл со старых немецких пропагандистских плакатов. Уотсон скорчил гримасу. Евреистей еврея ещё поискать надо было, да-а. Человек мотал головой из стороны в сторону, бормоча что-то на французском и иврите, изо рта у него текла кровавая пена. Чилрой коснулся дёргавшегося еврея раскалённым добела электропаяльником, и кожаные путы заскрипели от приложенных к ним усилий. Юноша заметил спокойным тоном учителя, демонстрирующего закалку стали на уроке физики:

– Кое у кого из них, кажется, просто мозги не так устроены, чтобы в экстрактор засовывать, химия не та; да и дорогая эта аппаратура, вот мы и вынуждены вернуться к старым, проверенным временем методикам.

– А что ты пытаешься из него вытянуть?

– Э-э... – Чилрой глубоко задумался.

Уотсон восхитился. Парень забыл, зачем пытает узника!

– Ага, – оживился Чилрой, – мы пытаемся выяснить, где его раввин. Раввин активист, из партизан.

– Его раввин? А досье на него есть?

– Да, сэр, мы по вайфаю вам переслали. Надеюсь, что файл дошёл. Новосоветчики снова глушилку запустили.

– М-м, да ладно, не суть важно. Ты не трать на него времени. Он того не стоит.

Не то чтобы Чилрой для этой работы не годился. Он просто слишком юн. У него чуйки нету. Он социопат, патологически неспособный проникнуться настроением других, и для такой должности идеален. Он сросся с ней. Но в конце концов Уотсону придётся выяснить, выучил ли Чилрой положенные уроки.

Кратчайший путь к тайнам пытаемого – подрыв его самооценки. Психологические унижения куда эффективней физических, если заставляют пленника отождествить себя с палачом. Физические пытки тоже приводят к такому результату, но в долгосрочной перспективе психологические пытки всегда эффективнее. Уотсона инструкторы ЦРУ обучили и тем, и другим.

Однако в настоящее время пытаться втолковать Чилрою эту мудрость бесполезно, хоть Уотсон и испытывал к нему нечто вроде отцовской симпатии. Даже при всём своём презрении к юноше. Как ни крути, приятно видеть за процессом обучения молодых. Попозже, попозже. Сейчас на повестке дня кое-что другое.

Уотсон сказал:

– Чилрой, ты же понимаешь, что используемая тобой методика отнимает значительное время. – Тело еврея было всё в шрамах и пузырях. – И этот человек способен до некоторой степени сопротивляться ей. Куда быстрее его можно сломать, показав, как пытают его семью и особенно детей. У евреев родительский инстинкт высокоразвит. – Он глянул на часы. – Я хочу увидеть американца.

– Да, сэр. Сюда, пожалуйста.

Они прошли вниз по коридору к двойной двери с обивкой. Чилрой открыл засов, снял цепочку и вытащил пистолет из кобуры.

– Этот человек опасен. Он под наркотиками и в наручниках, но...

Уотсон покивал. В камере обнаружился одурманенный американский солдат, Хейс. Он сидел на полу, прикованный наручниками к железной, уходящей в потолок трубе, и смотрел в обгоревшее окно старого склада. Левая рука его была в лубке, и на ней недоставало нескольких пальцев. Глаза налились кровью, густые волосы растрепались. Он дёрнулся.

– Его зовут Хейс, сэр.

– И армия не знает, что он здесь?

– Насколько мы можем судить, нет. Он дезертировал.

– Хейс! – резко произнёс Уотсон.

Хейс глянул на него. Потом на наручники. Потом снова на Уотсона.

Уотсон понял, о чём тот думает.

– Теперь понимаю, почему ты вытащил пистолет, – пробормотал Уотсон.

– Да, сэр. Он убийца. Он из спецподразделений, их наркотой накачивают. Сейчас чуть поутих, мы ему кровь прочистили от амфетаминов и гормонов, которыми его американские военные нашпиговали. Но...

Хейс что-то пробормотал: казалось, он говорит не с Уотсоном, не с Чилроем и не с собой, а с полоской света, косо падающей из окна.

– Он говорит с птицей, полковник. С воображаемой птицей. Ему чудится, что там попугай на карнизе. Наш патруль обнаружил его на улице. Он бродил и разговаривал с воображаемой птицей по-английски. Мы его по ДНК пробили.

– Ясно.

Не исключено, что Хейс уже непоправимо помешался. Но пускай наркотики полностью вымоются из организма. Питание получше, программа детоксикации... возможно, что-то и удастся с ним сделать.

Глядя на Хейса, Уотсон исполнился уверенности, что с ним и вправду что-то получится сделать. В любом случае, его личность и так требовалось основательно перестроить. И, разумеется, ему потребуется новое лицо.

Полковника Уотсона пронзило тошнотворное чувство дежа вю. Так предначертано. Этот человек родился, чтобы стать его оружием.

Хейс издал глубокий гортанный рык, словно дикий пёс под ударом хлыста.

– Думаю, – сказал Уотсон, – с ним всё будет в порядке.

Каракос рассеянно прошёл на гумно, миновав двоих мужчин, закатывающих в укрытие миникоптер. Вертолёт был весь в царапинах от пуль. Он поднялся по скрипучей деревянной лестнице на радиостанцию, надеясь, что обнаружит там Клэр.

Но думал он только об этом парне, Бонхэме.

– Я говорил с Пирсом перед его смертью, – сказал этим утром Бонхэм на корабле, в трюме. – Я помогал в лазарете и... Короче, я был последним, кто с ним говорил. Ты, кажется, удивлён? Ты думал, что он умер, угу? Ты так торопился добраться до радиорубки, что начал тормозить, хе-хе. Он рассказал, что это ты в него выстрелил. Для этого может быть только одна причина. – Он понизил голос. – Ты из Второго Альянса, друг мой.

– Мне бы следовало убить тебя за подобное оскорбление.

– Каракос, ты со мной дурака не валяй, ладно? Пирс не бредил. Он был уверен. И я тоже. Но, впрочем, ладно. Думаешь, мне по вкусу эта идиотская операция Стейнфельда? Политика меня не интересует, чувак. Я устал.

Каракос выжидал, внимательно слушая. Он размышлял, удастся ли в случае чего убить Бонхэма на месте и выдать это за несчастный случай. Никто не станет особо тосковать по нему. Бонхэм был тощий, с крысиным личиком – его действия лишь усиливали сходство с крысой, – и слабак по виду. К такому легко проникнуться неприязнью.

– Я устал быть узником, – сказал Бонхэм. – Я хочу обратно в Штаты. Я думаю, ты можешь мне помочь. Обеспечить мне пропуск от ВА, гарантировать безопасность. Взамен я мог бы поделиться с тобой информацией, которая им, полагаю, понравится. Я знаю имена командиров Нового Сопротивления в Колонии. Кроме меня, их знают только Стейнфельд, Уитчер и Смок. Если ты поможешь мне, я помогу тебе. Баш на баш. А я обязуюсь держать язык за зубами о...

– Заткнись уже, – прошептал Каракос, оглянувшись в сторону квадратного проёма в металлическом потолке трюма. Там возник Торренс.

У него ещё будет время подумать насчёт Бонхэма. Этот человек опасен, доверять ему нельзя. Но информация о Колонии действительно может оказаться крайне полезна.

Когда Каракос вызвал штаб-квартиру ВА с борта Внука Гермеса, то получил указания, в сухом остатке сводящиеся вот к чему: Выжидай, наблюдай, собирай любую информацию о запланированной атаке. Изучи инфраструктуру НС, особенно в части их подпольной деятельности в Европе, Штатах и вообще везде. Собери как можно больше данных о мальтийской базе. Когда настанет время, мы её уничтожим, но тебя предупредим задолго до этого.

И, вероятно, от Клэр уже можно добиться какой-то информации о планах Стейнфельда.

Она была наверху, на радиостанции. Вместе с Лайлой.

Женщины воззрились на Каракоса, оторвавшись от дешифратора. Лайла спрятала дешифратор в ящик и выключила экран. Она мне не доверяет?

– Привет, – сказал Каракос. Он глядел на Клэр: под глазами круги, лицо бледное. Она тоже не спала этой ночью.

– Привет, – сказала она и притворилась, что работает с ноутбуком.

На миг повисло молчание; лишь ветер печально вздыхал за окном.

Затем Каракос спросил:

– Могу я с тобой поговорить, Клэр?

Она помедлила, но покачала головой.

– Нет, я... у нас новые данные. Надо Стейнфельду передать поскорее.

Просто отговорка. Она не хотела общаться с ним наедине. Значит, вот как. У неё приступ вины после проведённой с ним ночи. А может, это Лайла его оговорила перед Клэр: вон как смотрит, того гляди, продырявит взглядом.

Он мог и подождать. Клэр полезна; если всё правильно сделать, она так настроит остальных, что Торренса не будут воспринимать всерьёз.

Со временем он снова её заполучит. Она сильная женщина, которой подсознательно хочется расслабиться, оставить всё, смягчиться. С такими он умел обращаться. В его руках Клэр станет оружием, оружием, которым он с охотой воспользуется.

Остров Мальта

На Мальте выдалось ветреное утро. Трое мужчин стояли на гудронированной площадке доков мальтийской верфи. Это были Стейнфельд, Торренс и Данко. По обе стороны площадки вздымались металлические корпуса недостроенных кораблей; погрузочные краны напоминали скелеты абстрактных моделей динозавров.

Они стояли в самом центре доков, в узкой полоске солнечного света между теней, отбрасываемых кораблями. Их то согревало солнцем, то остужало ветром.

Справа от Торренса, под частичным прикрытием кранов и прочих сухогрузных устройств, а также сплошного брезентового покрова, находился Внук Гермеса. Стейнфельд постарался как следует замаскировать судно от шпионских спутников.

С корабля сняли значительное количество загадочного груза, который теперь хранился на складах НС. Команда сидела под замком в ожидании допроса.

Торренс страшно устал. Он не спал уже – сколько? Тридцать шесть часов? Сорок восемь? Он не был уверен. От солнца у него болели глаза, зато шею пригрело. Он посмотрел вдоль линии доков, надеясь, что появится Клэр и спросит, как он. А что, если она уже с Каракосом?

– Дэн, ты явно не выспался, – заметил Стейнфельд.

– Что делал Каракос во время захвата? – спросил Торренс вместо ответа, потирая переносицу.

– Он отвечал за радиорубку, – устало сказал Стейнфельд. – А почему ты спрашиваешь?

– Он сам попросил?..

– Да. Он сказал, что примерно себе представляет, где она.

– Он отправился туда один?

– Нет. Конечно, нет. – Но Стейнфельд держался неуверенно.

– А кто с ним был?

Помедлив мгновение, Стейнфельд сказал:

– Пирс и Грим.

Торренс констатировал:

– И оба погибли.

– Убиты ВАшниками.

– Почём ты знаешь?

Данко фыркнул.

– Торренс, Каракос – борец за свободу. Он сражается из любви к родине. Это такое чувство, ну, ты не поймёшь.

Торренс зыркнул на Данко. Тот лишь ухмыльнулся.

Ему захотелось расквасить Данко ухмыляющийся рот. Но Торренс сдержался. В последнее время всё большее число партизан НС охладело к нему – или он к ним. Не усложняй ситуацию.

Торренс обернулся к Стейнфельду.

– Сегодня утром я работал на палубе и оказался у люка, за которым был Каракос. Он был в трюме.

– А я-то думал, с какой стати ты напросился на эту работу. Чтобы за ним присматривать, э? – Стейнфельд разочарованно тряхнул головой, бороду его растрепало ветром.

– В любом случае... я подслушал их с Бонхэмом разговор.

– А что там делал Бонхэм? – с оскорбительным равнодушием влез Данко.

– Стейнфельд отправил его помогать в разгрузке корабля, – нетерпеливо объяснил Торренс. – Я не слышал большей части беседы. Но Бонхэм предлагал Каракосу какую-то сделку, и Каракос сказал, что обдумает его предложение. Меня интересует, что такого мог Бонхэм предложить Каракосу, чтобы тот заинтересовался? И какую цену Каракос может уплатить, чтобы Бонхэм согласился?

Стейнфельд глубоко вдохнул и выдохнул, издав раздражённый свист.

– Ты же сам сказал, что не слышал всего разговора. Ты мог услышать только то, что тебе хотелось услышать.

– Стейнфельд, вы с Каракосом старые друзья. Ты не хочешь признавать, что с ним что-то не в порядке.

Стейнфельд бросил:

– Торренс, твои суждения по этому вопросу с необходимостью ещё менее объективны, нежели мои.

Торренсу припомнились комната в свете свечи и обнажённая Клэр в объятиях Каракоса.

Торренс ответил:

– Может быть. А может быть, и нет.

Он развернулся и пошёл прочь, устало размышляя: Может, они правы? Может, я просто ревную?

Он пообещал себе оставить подозрения.

Если получится.