Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Остров Мальта

– Мы не можем остаться одни, – сказал Стейнфельд, – но временами кажется, что это так.

Торренс кивнул.

Они сидели на вилле, на острове Мальта в Средиземном море. Вечерний воздух пробирал лёгким холодком, но по сравнению с Альпами климат был почти райский. Глубокая мальтийская зима напоминала раннюю осень в Нью-Йорке.

Вилла на самом деле представляла собой опорную базу Моссада. Аномалию в ландшафте – высокую и узкую постройку. Вокруг на десять акров ничего, кроме деревьев, колючих кустарников и валунов. Строители виллы могли бы сделать её комфортабельно просторной, подобно большинству средиземноморских деревенских домов. Вместо этого они воспроизвели экономный в очертаниях, хотелось сказать – тощий рисунок итальянского городского дома. Три узких этажа, на двух верхних – балконы. Балкон верхнего выходил на север, балкон среднего – на восток. Десятифутовая кирпичная стена с колючей проволокой поверху окружала имение. На деревьях там и сям торчали камеры и устройства инфракрасного слежения. Для целей Моссада вилла подходила идеально: отсюда открывался превосходный вид на поля и оливковые рощи, с балконов можно было отстреливаться, а стена служила дополнительной защитой. К востоку за оливковыми рощами лежало море. К югу, в сорока ярдах за домом, имелось гумно, сиречь замаскированный ангар, куда мог поместиться коптер со вдвинутыми лопастями винтов.

Стейнфельд, Торренс, Клэр, Данко и англичанин по фамилии Чизуэлл сидели за старым деревянным столом на кухне с серыми каменными стенами. Чизуэлл оказался высоким человеком с тонкими каштановыми волосами и меланхоличным лицом, напоминавшим морду бассет-хаунда.

Торренс шевельнулся в кресле, поморгал, почувствовал, как отлипают от ран бандажи. Сидел он на подушках, поскольку моссадовский медик вынул ему кое-какие осколки из ягодиц.

Настало время третьей послеобеденной чашки кофе. Их вымыли, дали чистую одежду, подлечили, накормили, поселили в безопасном тёплом месте. И все они чувствовали себя, как на адском вертеле.

Дневной свет угасал, в комнате с каждой минутой становилось ощутимо темнее. Ни у кого не было сил подниматься и зажигать освещение. Лица присутствующих всё плотнее укутывала вуаль теней.

Стейнфельд сидел напротив Торренса, сгорбившись и держа обеими руками оловянную кружку с кофе. Он крутил её туда-сюда между ладоней, точно гончар.

– Ситуация вот какая: примерно четыреста бойцов прорвались из Франции, Италии, Голландии и Швейцарии. Все они из НС. И мы поддерживаем связь кое с кем из оставшихся: с французскими коммунистами, итальянскими ленинистами, шайками анархистов... все в подполье, трудно сказать, сколько их, ещё труднее судить, получится ли с ними сотрудничать. Но мы с ними в контакте. Особенно хорошая организация у коммунистов. – Он говорил отстранённым, почти грустным тоном.

Ещё более отстранённо ответила ему Клэр, так тихо, что приходилось напрягать слух:

– Разве не... легкомысленно привлекать сюда всех подряд? Складывать все яйца в одну корзину.

Торренс посмотрел на неё и снова задался мысленным вопросом, а не слишком ли много ей пришлось выдержать. Девушка натянула серую пилотскую куртку с многочисленными застежками-молниями, которую ей дали израильтяне. Она сидела, сложив руки на коленях и глядя за окно, где тускнела мандариновая смазанная полоса заката.

Стейнфельд согласился:

– Да, быть может, мы рискуем, перегруппировывая всех в одном месте. Но фашисты обессмыслили прежние методики нашей работы. Они полностью подчинили себе Францию, Бельгию, Голландию, Германию, Испанию, Португалию, Австрию, Северную Италию и Грецию. Они консолидируют силы своих сторонников ещё в шести странах, включая Англию. С юридической точки зрения контроль их обязан быть временным и служить исключительно целям наведения порядка, но в большинстве стран они успешно внедрили своих марионеток на административные посты. Они пользуются довольно обширной искренней поддержкой белых коренных европейцев, потому что ВА действительно наводит порядок среди хаоса; где бы ни появились ВАшники, дела и впрямь начинают показательно налаживаться, а где уцелели рельсы...

Не было нужды договаривать: восстанавливается железнодорожное сообщение.

Стейнфельд продолжал:

– И, разумеется, белые христиане видят, как ВА изолирует алжирцев, чёрных и прочих иммигрантов в гетто, учиняя облавы на всех негров, арабов или евреев по первому их чиху. Симпатизирующие им белые христиане, само собой, воспринимают это с одобрением. Но даже те, кто до войны числились либералами... – Он пожал плечами. – Джек Смок однажды сказал, что общественный хаос превращает людей в консерваторов. В условиях постоянной опасности, голода и лишений низменные инстинкты заставляют людей подозрительно относиться к любым незнакомцам и, обобщая, любым, кто думает не так, как они. Открытые умы с треском закрываются... – Он вздохнул и помолчал. В комнате сгущался мрак. – Для нас остаются открытыми лишь некоторые пути. Можем сбежать в Штаты и попытаться разбудить общественное мнение там, открыть людям глаза на то, что здесь творится. Американские клевреты ВА манипулируют новостными службами, а цензуру, проводимую ими, заметить нелегко. Журналистам сопровождать натовцев по Европе не разрешается. Люди в Америке не в курсе происходящего здесь. Но Смок и Уитчер с командой работают не покладая рук, они уже пытаются изменить сложившееся положение, а если мы покинем Европу, единственный очажок сопротивления на континенте погаснет.

Стейнфельд настаивал, чтобы Новое Сопротивление оставалось в стороне от любых политических доктрин, исключая, естественно, первоначальный мандат его деятельности, и принимал всех: коммунистов, капиталистов, анархистов, консервативных республиканцев, либералов; всех, покуда они противодействовали Второму Альянсу. Новые рекруты НС иногда присоединялись к движению по собственной инициативе; порою их вербовали члены рабочей социалистической, либертарианской или какой-то другой партии, но со всех и каждого брали ужасно серьёзную и пафосную клятву оставить любые политические разногласия с коллегами по Сопротивлению во имя первоочередной цели – борьбы с Новым Фашизмом. Организация Стейнфельда снабжала разномастных коммунистов и анархистов деньгами и оружием, иногда предоставляла укрытие; те взамен прятали путешествующих активистов НС и временами оказывали содействие в боевых операциях. Координируя акты саботажа, они пытались вывести ВА из равновесия.

Время от времени в рядах НС вспыхивали идеологические споры, хотя и сравнительно вежливые. Некоторые республиканцы ворчали на коммунистов, что зря, дескать, этим последним выделяют так много ресурсов; надо же подумать и о том, что после войны будет.

Но Стейнфельд на это отвечал:

– Коммунисты будут всегда. Я противник любой диктатуры, и диктатуры пролетариата в том числе. Но нам необходимо научиться сосуществовать с коммунистами.

В такие моменты заядлый троцкист Левассье начинал ныть по поводу неуважительного отношения Стейнфельда к достижениям Октябрьской социалистической революции и провозглашал, что фаза диктатуры – лишь временное состояние коммунизма, необходимое для координации революционных реформ; не упускал он и возможности ввернуть к месту цитату из Маркузе о диктатуре масс-медиа и конформистском кондиционировании в так называемом свободном мире.

– Ох уж эта ваша Сеть, – говорил Левассье, – ох уж это ваше телевидение, ох уж этот ваш Интернет, электронные СМИ, банковские компьютерные системы, всё это... всё это сущий ГУЛАГ, вот что!

Политические дискуссии в НС, впрочем, неизменно оставались мягкими и риторическими, а до реальной драки дело не доходило. Реальная драка могла начаться в любой момент, и это понимали все.

– Если сейчас эвакуировать ядро НС в США, – говорил Стейнфельд, – мы ослабим остальные отряды Сопротивления. Но ВА зажал континент в такие тиски, что нам всё тяжелее им противодействовать. Люди напуганы. – Жест его мог показаться отчаянным. Трудно было сказать наверняка; лицо Стейнфельда укрывала тень. – Они начинают перевербовывать наших.

– И что нам остаётся? – спросил Торренс.

В комнате ещё потемнело.

Стейнфельд глубоко, прерывисто вздохнул.

– У фашистов две европейских штаб-квартиры – Париж и Палермо. Сицилианская штаб-квартира одновременно служит коммуникационным центром и одной из основных воздушных баз. В согласии с нашими разведданными, полковник Уотсон и пять других высокопоставленных чинов Второго Альянса в начале марта прибудут в Палермо для оценки ситуации на европейском фронте. Проведут спутниковую телеконференцию с Крэндаллом. Если они сочтут, что ситуация сложилась подходящая, то перейдут ко второй фазе плана по завоеванию Европы. Они провозгласят учреждение эдакой Организации Европейского Государственного Самоуправления. ОРЕГОС объявит себя ядром новой экономической и политической структуры и выразит намерение защитить жителей Европы от напастей новосоветского и американского господства и от превратностей войны. Это...

– Это же новая Ось! – вспыхнул Данко. – Муссолини, Гитлер, Франко и Тодзио[6]6
  Таково традиционное в русской исторической науке написание фамилии японского военного министра и премьера времён Второй мировой войны. По современным правилам практической транскрипции японских фамилий следовало бы писать Тодзё. После капитуляции Японии Тодзио совершил неудачную попытку самоубийства, был заточён в тюрьму и казнён по итогам Токийского процесса.


[Закрыть], в прошлом веке. А теперь у нас Ле Пен, Синсера и другие марионетки ВА.

– Да, – только и сказал Стейнфельд. И добавил: – Фактически они провозгласят образование нового фашистского государства.

Целую минуту все молчали. Потом Торренс произнёс:

– Ты хочешь атаковать их штаб-квартиру в Палермо, я правильно понял?

Стейнфельд хмыкнул скорее утвердительно. Шевельнулся в кресле (бородка его печально нахохлилась), потом вернулся к прежней позе.

Торренс глянул в окно. Последние проблески шафранового света быстро таяли. Одинокий оранжево-красный луч сверкнул из-под облака на горизонте. И вдруг погас: солнце опустилось глубже. Как будто кто-то выключил фонарь.

Стейнфельд проговорил:

– Я планировал крупный согласованный рейд, рассчитанный так, чтобы совпасть по времени с их конференцией. В идеале следовало бы убить Уотсона и кого-нибудь ещё из высших чинов, уничтожить спутниковые тарелки и трансмиттеры, а также любые летательные аппараты, которые в этот момент будут на земле. Это не остановит их, но замедлит. Чем дальше мы сумеем оттянуть образование ОРЕГОСа, тем больше шансов у нас появится предупредить людей о том, что они задумали.

Чизуэлл заметил:

– Ты так говоришь, как будто это что-то совсем простое, Стейнфельд. Осмелюсь напомнить, что остров будет защищён, как никакая другая их база. Не думаю, что у нас хватит людей или летательных аппаратов для твоей задумки. Если только мальтийцы помогут...

– Они социалисты, поэтому противостоят ВА, – сказал Стейнфельд. – Но не очень активно, даже не осмеливаются заявить об этом в полный голос. Они предоставляют нам убежище, но не помогают ни оружием, ни войсками, ни транспортом. Моссад выделит нам некоторое количество самолётов, коптеров и амфибий. Но они тоже вынуждены действовать втайне. Они существенно ограничены в масштабах помощи, какую могут нам оказывать. Уитчер делает всё, что в его силах, но через атлантическую блокаду пробиться трудно.

– Тогда придётся работать с тем, что у нас есть, – сказал Торренс. В комнате стало ещё темнее, и он подумал: И, скорее всего, сложить головы в процессе.

В комнате появилась молодая темнокожая женщина; Лайла, капитан НС, с Мартиники. Она что-то сказала Стейнфельду на пулемётно-быстром французском. Тот кивнул и ответил так же бегло. Она вышла. Стейнфельд сказал:

– Кажется, Левассье выживет. Но потеряет руку. – В комнате повисло ледяное молчание, пока он не продолжил: – И ещё одна новость: Михаилу Каракосу удалось сбежать из лагеря для перемещённых лиц. Он на пути сюда. Он хороший человек. Он нам сильно поможет.

И тьма в комнате стала почти непроглядной.

• 04 •

ПерСт, Космическая Колония

В космосе крутилась консервная банка, набитая людьми. ПерСт, Первая Станция, Космическая Колония, а для Рассела Паркера в тот миг – просто очень большая консервная банка.

Расс Паркер – он думал о себе как о Рассе – заведовал станционной службой безопасности. Он сидел за рабочим столом в Админской Центральной секции, ненавидел свою работу, свой нынешний дом (если можно было назвать это домом), своего начальника и себя. И молил Бога о снисхождении к нему за всю эту ненависть.

Он как раз просматривал список назначенных на сегодня собеседований, и его будто обухом стукнуло: он ненавидел всё это. Ненависть долго копилась где-то внутри, а теперь вскипела, и выброс её застал Расса врасплох.

В голове у него всплыло заученное из Писания: ...итак, если враг твой голоден, накорми его...[7]7
  Послание к Римлянам, 12:20.


[Закрыть]

Но, прибавил Расс мысленно, постарайся не скормить им душу свою.

Рост Расса составлял шесть футов два дюйма, весил он двести двадцать пять фунтов. Он носил синий админский прыжкостюм – таков был и цвет исходной станционной службы безопасности до того, как появились ВАшники, – и старомодные наручные часы с циферблатом и стрелками. Он был средних лет, но выглядел почти мальчишкой: синеглазый, загорелый, с веснушками, обыкновенно дружелюбный. Он сидел в тесном кабинетике двадцать футов на тридцать, с провоцирующим клаустрофобию низким потолком высотой семь с половиной футов. Такие параметры для офисных помещений Колонии были вполне типичны. Стены Рассова кабинета украшали старые постеры с фотоснимками аризонских шоссе и пустынь американского Среднего Запада на рассвете и закате. Стол был из настоящего орехового дерева; Расс его сам сделал, понемногу ввезя на Станцию дерево с Земли за шестимесячный период, доску за доской. В центре стола стояла белая пластиковая компьютерная консоль.

Расс молил Господа, чтобы в Колонии наконец разрешили курить. Столько лет, а они до сих пор...

Расс глубоко вздохнул и на миг смежил веки, откинулся в скрипнувшем старом кресле (он запрещал техникам его смазывать, потому что скрип ему нравился) и закинул ноги в ботинках на стол.

Он только что вернулся с сеанса психоанализа у доктора Тейта, ведущего психиатра Колонии[8]8
  Аналогичный персонаж – психоаналитик по фамилии Тэйт – выведен у Альфреда Бестера в романе Человек без лица. Поскольку это произведение обычно рассматривают как протокиберпанк, здесь возможна преднамеренная пасхалка Ширли.


[Закрыть]. Вообще-то Расс явился пожаловаться на язву, которая, по мнению доктора, имела психогенную природу. Тэйт явно омолаживался, ему переделали лицо и спину, поэтому доктор выглядел лет на тридцать моложе истинного своего шестидесятипятилетнего возраста. Рассу было пятьдесят, так что Тэйт испытывал к нему своего рода отцовские чувства. Доктор умело разговорил Расса и выслушал рассказ о том, как тот ненавидит свою работу и как работа конфликтует с его религиозными убеждениями.

Под влиянием Тэйта Расс осознал, что ненависть эта лишь отчасти подлинная. В части, какая относилась к самоненависти. Остальные его эмоции – отношение к работе, к этому месту – были окрашены в оттенки самоненависти и раздуты ею. Расс Паркер считал себя христианином, и, как указал Тэйт, самоненависть его коренилась в стыдливой боязни утратить веру.

Просматривая список имён на мониторе, Расс снова вернулся к этой мысли.

Под именем каждого подозрительного субъекта, которого Рассу предстояло допросить, прокручивалась краткая сводка личных данных. Девяносто процентов неблагонадёжных оказались либо неграми, либо евреями, либо брачными партнёрами таковых. Остальные десять процентов – марксисты или люди, о которых было известно, что они так или иначе стакнулись с разжигателями восстания техников. Список в общем-то не имел смысла – никакой особой корреляции между расовой принадлежностью и отношению к мятежу не наблюдалось. Лишь тридцать процентов мятежников относились к расовым меньшинствам. И это ведь были даже не лидеры подпольных ячеек. Восстание техников не имело к расовым вопросам никакого касательства, вот и всё.

Нового директора администрации ПерСта звали Прегер. Список был составлен специальной комиссией, учреждённой Прегером после подавления мятежа. Все члены комиссии, подобно Прегеру, являлись инициатами ВА.

Расс снова глубоко вздохнул, развернулся в скрипнувшем кресле и стукнул по кнопке, инициировавшей видеоконференцию с Админом. Покосился на часы. Три часа пополудни по времени Колонии. Прегер, вероятно, уже вернулся с обеда.

Киберкамера вывела изображение Прегера в верхний левый угол композитного монитора (стопки из четырёх экранов два на два) на столе Расса. Прегер отозвался:

– Привет, Расс, чем могу быть полезен?

Он был в очках без оправы, стёкла которых напоминали донышки бутылок от кока-колы. Испытующе выпятив пухлые алые губы, Прегер закинул руку за голову и провёл ею по лысой, похожей на головку ластика башке.

Расс подавил прилив омерзения и произнёс:

– Ну, Билл, я тут просматривал список подозрительных субъектов. Я в упор не догоняю, что там делает большинство этих людей. То есть мне кажется неприемлемым применять расовые критерии как... э-э...

– Кто бы ни попал в список, он там не за красивые глазки фигурирует, – весело ответил Прегер с миной человека, констатирующего очевидное. – Причина не всегда указана в личных данных, сопровождающих список. Иногда она не приведена вовсе. Наши агенты лишь сообщают нам имена, а имён слишком много, чтобы снабжать каждую позицию исчерпывающим изложением причины. Нужно, чтобы ты провёл с ними собеседования. Посмотрим, что тебе удастся из них вытянуть. Разумеется, в первую очередь ищи связи с мятежниками, но не ограничивайся этим; отмечай любые подозрительные проблемы.

Расс испытал ощущение, что маска спокойствия сейчас сползёт с его лица. Сделав вид, что ничего не происходит, он мягко возразил:

– Но это тоже лишено смысла. Они знают, что я шеф охраны. Не думаю, что они станут со мной откровенничать. О нет, сэр. И, чёрт побери... я вообще не понимаю, чего мне доискиваться.

– Разве? – В спокойном голосе Прегера прорезались неподдельно брюзгливые нотки. – Для начала ищи саботажников. Кто испортил пищевые холодильники? Кто вмешивается в телевещание ИнтерКолонии? Кто выморозил админские лифты?

– Вероятно, Билл, это всего-навсего случайные отказы оборудования. У нас не хватает запчастей...

– Некоторое оборудование было установлено недавно.

– Но я слышал, что прямых доказательств саботажа нет.

– Электронщики утверждают, что акты саботажа могли явиться следствием мощного электрического импульса, который был сформирован в системах целенаправленно.

– Я читал этот рапорт. У меня сложилось впечатление, что они там блох под хвостами выкусывают, а настоящей причины искать не хотят.

– С таким же успехом они могли бы заявить, что это ты недостаточно тщательно относишься к исполнению служебных обязанностей и пренебрегаешь поиском саботажников.

Повисло напряжённое молчание. Потом Прегер фыркнул, и Расс понял, что это была такая шуточка. Но обоим стало ясно, что в каждой шутке есть лишь доля шутки.

Фыркнув, Прегер дал Рассу понять, что в случае чего без колебаний снимет его с занимаемой должности.

Расс ненавидел свою работу. Но пока Колония в блокаде, он вынужден будет здесь оставаться. Подав в отставку, он тут же привлечёт к себе подозрения. Он сам станет фигурантом списка, который сейчас прокручивался на экране компьютера. Вполне возможно, что его арестуют просто так, на всякий случай.

– Может быть, ты не в курсе, Расс, – сказал Прегер, – но мы получили отчёты о необычной активности систем жизнеобеспечения.

– Я в курсе. Странные скачки напряжения и всякое такое. Ты считаешь, что это как-то связано с теми импульсами, которые мы наблюдали в других секциях Колонии?

– Не знаю. Но я хочу, чтоб ты побольше разведал о своеобразном культе профессора Римплера, возникшем среди технарей.

– О чём? О культе?

Римплер? Римплер мёртв. Его Самсон Молт во время мятежа уработал дубинкой. Римплера, основателя Колонии, который перешёл на сторону восставших и стал врагом админского комитета.

Прегер пожал плечами.

– Для людей, ежедневно работающих на суперсовременном оборудовании, они на редкость суеверны. Очевидно, некоторые из них пустили слух, что дух Римплера бродит по Колонии. Кажется вероятным, что вокруг них сформировался своего рода культ. Не исключено, что им стало известно об, э-э, цереброкибернетическом интерфейсе, который мы сейчас используем в системах жизнеобеспечения.

– Босс, ты не мог бы меня снова просветить? Насчёт этого вашего интерфейса?

Расс пытался отвечать беззаботно, но внутренне окаменел.

Прегер фыркнул.

– Ничего особенного. Этим уже занимались раньше. Когда мы нашли его труп, мозговая смерть ещё не настала. Он интересовался цереброкибернетическим сопряжением, у него было всё необходимое оборудование... а системы жизнеобеспечения на ладан дышали. У нас не было времени менять главный компьютер систем жизнеобеспечения – через блокаду необходимые запчасти так быстро не доставишь. Ну и вот, всё просто. Либо полный отказ систем жизнеобеспечения, либо какой-никакой заменитель управляющего компьютера. Мозговой интерфейс был самым быстрым и единственным реальным выходом. Принципы церебрального интерфейса..

– Знаю я эти принципы. – В человеческом мозгу информации хранится больше, чем в компьютере, она рассредоточена в намного меньшем объёме, и время реакции мозга на определённые стимулы куда быстрее; мозг можно вырастить или хирургически изъять у тех, кто на это подписался. Если всё отлажено, система сопряжения человеческого мозга с компьютером оказывается куда быстрее и дешевле чисто компьютерной. – Но, Билл... – Он помотал головой, истерически прихохотнув. – Это же чисто экспериментальная техника! И в любом случае непрактичная для целей систем жизнеобеспечения Колонии! Мы это обсуждали, комиссия проголосовала против! Мозговая ткань слишком уязвима, она стареет, изнашивается, имеет ряд непредсказуемых свойств и... Господи! Ты что, запихнул туда мозг Римплера? Ты серьёзно? Римплера?

– Что касается естественного износа, то биокибернетическое подключение нам нужно только до момента, когда удастся достать запчасти. Мы поддерживаем в тканях жизнь, погрузив их в питательный раствор. Тебе не кажется, что это изумительное достижение? Само по себе то, что мы сумели подключиться к нужным частям мозга, уже примечательно. Должен признать, я искренне заинтересовался этим опытом...

Расс понял, что Прегер испытывает эдакое извращённое удовольствие, используя мозг старого соперника в качестве запчасти. Так средневековый правитель мог бы содрать с врага кожу и обтянуть ею кресло или превратить череп в чашу для эля. Таким образом Прегер утверждал своё полное и окончательное торжество.

Прегер, подумал Расс, ты же больной на голову. Ты, сука, совсем больной.

Прегер продолжал:

– Ну а что касается принадлежности мозга Римплеру... Паркер, мы тут готический роман Мэри Шелли не разыгрываем. Ты что, думаешь, послали мы такого себе Игоря за пригодным мозгом, и он вернулся с отрубленной головой Римплера? Там не осталось и следа личности Римплера. У нас есть примитивный экстрактор... для допроса не годится, а как ластик сработает. Воспоминания Римплера стёрты. Большую часть его мозга мы вырезали; оставили только пригодную для интерфейсного сопряжения ткань. Доктор Тэйт использует электрохимическую стимуляцию в сочетании с аминокислотной обработкой, переводя импульсы компьютерной аппаратуры в нейрогуморальную...

– Это сделал доктор Тэйт? – перебил его изумлённый Расс.

– Да. – Прегер смотрел на него спокойным и прозрачным, как экран выключенного телевизора, взглядом. – А что?

– Э-э... так, ничего. – Значит, Прегер тесно сотрудничает с Тэйтом. А Тэйт ему рассказывал о проблемах Расса? Насколько он верен профессиональной этике? Что, если Тэйт из ВА?

– Не исключаю, что кому-то из списка подозрительных субъектов стало известно о том, как мы поступили с мозгом Римплера, – заявил Прегер. – Тут может быть зацепка.

– Мне она кажется натянутой. А допрашивать людей... Если честно, я не думаю, что избыточные меры безопасности – лучшие. Люди осерчают на администрацию, с ними станет трудно работать... кончится всё новым восстанием. Я просто не вижу в этом необходимости.

– Ты не видишь необходимости. – Прегер произнёс это очень тихо. Потянулся к чему-то вне поля зрения камеры, нажал какие-то кнопки. В правом нижнем углу мониторного стеллажа возникла картинка.

Телескопическое изображение космического корабля; похож на стандартный шаттл, но утыкан какими-то узелками, листы обшивки скреплены крупными заклёпками, да и в целом кажется грубой работы. Новосоветский. Все космические корабли русских, такое впечатление, были прямыми потомками Монитора и Мерримака[9]9
  USS Monitor и USS Merrimac – американские броненосцы XIX в.


[Закрыть].

– Ты это видишь? – поинтересовался Прегер.

– Вижу.

– Они там. Новые Советы. Они меньше чем в сотне километров от нашего внешнего корпуса. Прямо на пути к ангарам. Они вооружены. У них... видишь те тарелки? – разнообразное коммуникационное оборудование. Возможно, они общаются с кем-то в Колонии; по всему выходит, что так. Не исключено даже, что их пособники располагают доступом к аппаратуре наших воздушных шлюзов.

Расс удивился, услышав, как голос Прегера балансирует на грани истерического вопля. Прегер казался спокойным, но... речь его убыстрилась, а тон подскочил на добрых пол-октавы.

– Вижу, – медленно, примирительно произнёс Расс. (Этот человек принимает решения, определяющие жизнь других людей... и мою в том числе... он властен меня убить, думал он.) – Ну что ж, я понимаю твою точку зрения и, э-э, соглашусь, что в таком свете всё выглядит немного иначе. – И покорно: – Я прямо сейчас этим займусь, Билл.

– Да, Расс, именно этим.

Прегер прервал разговор.

Расс глядел в опустевший экран, размышляя о том, что ему ведь просто смелости не хватило возмутиться использованием мозгового интерфейса: Ему такое казалось аморальным. В какой-то мере – святотатственным.

Но Прегер бы высмеял его. Прегер был атеист.

А теперь Прегер заставляет Расса инициировать систематическую расовую дискриминацию. И выхода из ситуации не видно.

Расс медленно повернулся к своей консоли и списку имён. Господи, прости меня, подумал он.

Первая пятёрка фигурантов списка уже ожидала своей очереди за дверью.

Он ткнул пальцем в первое имя списка и сказал в интерком секретарше:

– Сэнди, пожалуйста, пригласи сюда Китти Торренс.

Остров Мальта

Она видела людей, которые были в то же время и дикими псами. Волками, шакалами и псами. Они передвигались на руках и ногах, бежали согнувшись; неестественно длинных руках и неестественно коротких ногах. Каждая мышца исхудавших тел чётко просматривалась в лунном свете; кожа была в розовых и сероватых пятнах, как от чесотки. Безволосые, если не считать полосок шерсти на копчиках. Половые органы дряблые, воспалённые. Руки и ноги чёрные от грязи, а лица...

Лица были хуже всего. Она видела на лицах жажду убийства и похоть. Но... и это её так напугало, что она не осмелилась взглянуть ещё раз... лица сохраняли человеческое выражение. Выражение, которое ей прежде доводилось замечать на людских лицах лишь на микросекунду перед тем, как пелена цивилизованности слетала с обладателей.

Две стаи. Одна разбила подобие лагеря у норы, ведущей в маленькую пещеру на грязном берегу, под тёмными кипарисами, стволы которых густо покрывал испанский мох. Собакоженщины были меньшего роста по сравнению с самцами, они вылизывали и кормили щенкодетей. Другие рыскали по обозначенным кучками дерьма границам лагеря, принюхиваясь к жаркому болотному ветру, навострив кишевшие клещами уши, ловя ворчание крокодилов и стрекот насекомых. Они прислушивались к...

Раздались всплески. Заострённые уши уловили шелест и торопливое дыхание. Затем – зловещая тишина.

И вторая стая появилась из теней, атакуя лагерь.

Она видела, как двое нападавших набросились на собакоженщину; та пыталась убежать, но её поймали, одна пара челюстей сомкнулась на её шее, другая – на заду. Челюсти рванули её тело в разные стороны и разорвали; брызнула кровь, горячее побрившего ночного воздуха, и задымилась. Ещё трое атаковали её мужа, раздирая его зубастыми челюстями и грязными когтями.

Она видела, как один насилует кормящую мать с обвисшими от молока грудями; та отбивалась, царапаясь когтями, но насильник одолел и взял её, а потом укусил в шею сзади... глубоко вгрызся.

Она видела, как нападающие увечат свои жертвы, чтобы те не могли двигаться, и глубоко зарываются человеческими лицами в раны всё ещё живых...

Клэр проснулась и рывком села на кровати, сдерживая рвотные позывы, но изо рта её вылетел лишь звук, промежуточный между хихиканьем и кашлем.

В комнате зевнули, и перед нею возник темнолицый мужчина с оскаленными зубами.

Она вскрикнула и подняла руки, закрываясь от него. Мужчина зарычал.

– Клэр! Эй, Клэр, ты чего?

Остатки сна развеялись.

Это был Торренс. Дэнни. Это Дэнни. Она огляделась и увидела, что во сне упала с кровати, а теперь сидит на стылом полу, вжимаясь спиной в холодные обои. Она вспотела и оцарапала копчик.

– Прости, – вымолвила она. Собственный голос показался ей непривычным. – Я... ой, б..., ну и кошмар.

– А похоже. Ты в порядке?

Обнажённый, он склонился над ней и помог встать. От его прикосновения к руке Клэр пробили мурашки (грязные когти разрывают розовую кожу, выступает алая кровь...).

Она отстранилась.

В одних трусиках вышла из спальни и спустилась по тёмному коридору. Был третий час утра. Дом отзывался скрипом на её шаги. После Колонии тут всё казалось хрупким и ненадёжным; можно было слышать, как скрипят доски на ветру, и представить, что гвозди вот-вот вылетят. (Гвозди! Блин, эту постройку скрепляют гвозди! Немногим лучше глинобитных домиков...).

Клэр отыскала ванную и с облегчением включила свет, увидела старую керамическую ванну и раковину – но тут же отвернулась от ванны. Её бронзовые лапы напоминали звериные и оканчивались когтями...

Она умылась, причесалась и попыталась успокоиться. Через некоторое время ей удалось заставить себя вернуться в спальню.

Она постояла мгновение в дверях, глядя на Торренса в неверном свете напольного ночника. Она решила, что сможет вернуться к нему в постель. Он выглядел нормальным, расслабленным, приветливым. Он лежал на спине, закинув руки за голову, прикрытый одной простынёй; она видела, что у него пенис возбуждён и выгнут набок, точно часовая стрелка, показывающая три часа.

Она испытала прилив желания, парадоксальным образом усиленный воспоминаниями об омерзительном кошмаре... Первобытное программирование, не иначе – отвращение к мужчинам-убийцам сменяется резким приливом возбуждения... Убийцы могут укрыть, дать еды... Она вздрогнула, но желание не уходило.

– Не хочешь мне рассказать про кошмары? – спросил он.

– Нет.

– Уверена? Вдруг поможет.

– Нет. Вы, мужики, такие самоуверенные. Думаете, вам под силу всё проанализировать и всё исцелить.

Она увидела, как по его лицу скользнула смущенно-болезненная гримаса. Он искренне хотел ей помочь.