Текст книги "Затмение: Полутень"

Автор книги: Джон Ширли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

• 10 •

ПерСт, Космическая Колония. Служба безопасности

Расс Паркер смотрел на пустые видеоэкраны. Ему хотелось связаться с эсбэшниками на КПП, но включать телефон он боялся. Боялся того, что увидит на дисплее.

Они всё проверили, сказал он себе. Они сказали – это была программа саботажа, которую каким-то образом внедрили радикалы. Обойдя все уровни безопасности. Дверь, которая пыталась его раздавить... спонтанные неполадки... вчера – освещение, загоралось и гасло, загоралось и гасло... огнетушители, в случайном порядке срабатывающие по всей Колонии... смех из интеркомов, источник которого проследить не удавалось. Изображения маразматически хихикающего старого Римплера.

Всё это, дескать, натворила гипотетическая программа саботажа.

И они пообещали перепрограммировать системы все до одной. Два часа пополудни. Уже должны бы управиться. Ну так вперёд. Включай мониторы.

Он набрал полную грудь воздуху и потянулся к ним. Щёлкнул тумблером. Экраны ожили.

ВВЕДИТЕ НОМЕР, потребовала зелёная светоносная надпись.

Паркер издал глубокий вздох облегчения и отстучал номер первого КПП.

И тут на экране возникла какая-то штука – с желваками.

Она была похожа на голову манекена, сделанную из блестящего чёрного материала, вроде каучука. По лицу ходили желваки, набухали вены, какие-то искорёженные трубки выныривали из носовых пазух и утыкались в щёки; из ярко-розовых, как у свиньи, глазок истекал гной, а лысая макушка бугрилась чёрными узелками. Рот состоял из перекрывающихся лепестков, прослоённых ручейками вязкой жидкости, каждый – своего оттенка.

Лицо казалось жуткой мордой инопланетной твари. Но в целом обладало вполне узнаваемыми чертами. Чуть расфокусировать взгляд, и проступали искажённые, исковерканные черты профессора Римплера.

Из динамика донёсся издевательский хрюкающий смех – такой звук можно услышать из заводной игрушки на батарейках. Чисто механический смех. Безумный, маниакальный.

Расс, содрогнувшись от омерзения, выключил экран. Изображение пропало.

Затем экран необъяснимым образом включился сам. На нём снова возникло каучуковое лицо и хрюкнуло.

Он потянулся к розетке за монитором и выдернул кабель питания. Экран потемнел. Он осел в кресле, пытаясь не дышать слишком часто. Потом встал и потащился к двери. Ему не хотелось оставаться одному в своём кабинете.

Он отправился к техникам, а потом в интендантскую.

Пока Расс отсутствовал, к нему явилась Китти Торренс.

– Его нет, – сказала секретарша.

– Я подожду.

– Простите, но вам не назначено, да он и не принимает никого в этот час.

Китти пожала плечами.

– Я не уйду.

Секретарша нажала кнопку вызова. Почти незамедлительно возникли два охранника.

В этот момент вернулся Расс. Он задержался в приёмной, чтобы спросить, не приходили ли техники починить видеокомм.

Он остановился, увидев, как волокут прочь Китти Торренс. Та плакала и кричала, что должна поговорить с Рассом Паркером.

– Погодите-ка, – сказал Расс. – Я не припоминаю, чтобы меня спрашивали, хочу ли я поговорить с этой женщиной. Я же вам сказал, что скоро вернусь.

Секретарша покраснела.

– Ну... мы думали... э-э, вы же были так заняты...

Это Прегер, подумал он. Он старается изолировать меня от техников.

– Дайте ей пройти, – сказал он прямо, сверля взглядом ресепшионистку. Он обрадовался возникшей возможности отвлечься от видения той чёрной каучуковой штуки на экране. Кроме того, он боялся оставаться в кабинете один.

Он зашёл туда. За ним Китти.

Она села в единственное свободное кресло. Дверь закрылась.

Щёки её были в полосках высыхающих слёз, глаза опухли, но она перестала плакать. Было похоже, что она уже пару дней как не причёсывалась.

Предисловий не требовалось.

– Они его только что избили, – сказала она. – Просто так. По голове.

Он, естественно, понял, о ком она говорит.

– Я разберусь.

Слова хлынули из неё бурным потоком.

– Этого недостаточно. Выпустите его. Вы же можете. Он всего лишь хочет вернуться на Землю. И мы перестанем вас беспокоить. Отпустите нас, пожалуйста.

У него пересохло во рту.

– Я... не в моей власти отпустить его или вас обоих на Землю. Космос вокруг контролируют новосоветчики, а они пропускают только по экстренным поводам, ну или административным. – Он тут же сообразил, что формулировка выбрана неверная.

– Административным! Да уж, вы, Админы, когда угодно можете смотаться отсюда!

– Это неправда. – О Господи, нет. Это было неправдой. – Что касается освобождения – я этим тоже не занимаюсь. Такие решения принимает самолично председатель комитета Прегер, а я не думаю, чтобы он отнёсся к вашим просьбам благосклонно. В любом случае, улики против вашего мужа весьма вески, он обвиняется в призывах к мятежу. Собственно, вас бы тоже бросили в тюрьму, но я заступился.

Китти Торренс зажмурилась и сжала кулаки.

– Мы всего лишь хотим отсюда убраться. И оставить вашу войнушку вам.

– Послушайте, я не думаю, чтобы вам дали разрешение на вылет, даже если б я мог это устроить – от перегрузок по возвращении вы можете потерять ребёнка. В любом случае – риск слишком велик. Там мировая война – не только на Земле, но и на орбите. Если обстановка изменится, вполне возможно, что ваш челнок собьют. И я могу ещё кое-что вам сказать: велика вероятность, что дело закончится ядерной войной. В таком случае самое безопасное место здесь.

– Я на всё согласна, даже остаться тут. Только выпустите Лестера.

Он помотал головой.

– У меня нет для этого полномочий.

Она перегнулась через стол и прошипела:

– Ты думаешь, мы ничего не знаем про РМ-17?

На миг он онемел. И увидел на её лице проблеск торжества. Его обуяла ярость. Но он понимал, что сам на её месте поступил бы так же.

Он покосился на дверь.

– Я не знаю, какие слухи там у вас ходят, но...

– Убийство есть убийство.

– Послушайте, миссис Честертон...[29]29
  Следовательно, Лестер приходился родственником Чарли.


[Закрыть]

– Убийство есть убийство. Убийство есть...

– Ну хватит. Достаточно!

Он осел в кресле.

– Послушайте, вся чёртова Колония на куски разваливается. Системы жизнеобеспечения на ладан дышат. Особенно после этого взрыва. Новосоветская блокада превратила поток поставок в жалкий ручеек... мы просто не продержимся. Вы себе не представляете, с каким количеством актов саботажа мы вынуждены сталкиваться. Вандализм. Немотивированное насилие – люди как с ума посходили. У меня нет времени вам это рассусоливать.

– Убийство есть убийство. Ваши люди и меня намеревались убить, я знаю. И убьют, если вы им прикажете заткнуть мне рот. Вы его просто отпустите, и всё.

Он открыл рот, намереваясь сказать, чтобы не смела его шантажировать, ведь никакого убийства не было. Но не смог. Ему показалось, что у него голосовые связки парализованы. Он просто не мог ей солгать. Не в этом.

Он подумал: Иисусе, Сын Божий, что мне делать? Ну давай, я слушаю. Говори.

На ответ он не рассчитывал, но случилась странная штука. Он вдруг сообразил, что ему делать.

Он сказал:

– Едва ли я могу вам чем-то помочь.

Но, произнося эти слова, он уже царапал что-то на листке бумаги, прикрывая его своим телом и головой от камеры наблюдения.

– Вот специальный пропуск, вы с ним сможете перемешаться, где захотите.

Он передал ей пропуск. И понял по внезапно охватившему Китти напряжению, что она догадалась – он передаёт ей два документа. Пропуск, а под ним ещё один бланк: записка.

Они переглянулись. Китти встала, кивнула и вышла. Вероятно, размышляя, стоит ли доверять начальнику службы безопасности. И понимая, что выбора нет.

В записке говорилось: Мой офис прослушивается. Я свяжусь с вами. Мы встретимся Снаружи, у памятника. Дайте мне знать, когда собрание. Я попытаюсь помочь. Когда доберётесь домой, уничтожьте записку.

Он смотрел, как она уходит, и думал: Вот теперь я по уши в говне.

Но, мать-перемать, он же сделал выбор, разве нет?

Он перешёл на другую сторону.

Фаид был жилистым мужчиной с кожей орехово-коричневого оттенка, узкой аккуратной бородкой и крупными живыми глазами, в потрёпанном ЯБлоке тигровой раскраски. Он широко улыбнулся, завидев Расса.

– Прикольное местечко вы выбрали, шеф, – сказал Фаид с преувеличенно густым акцентом. – В любом случае, тут и так ни хера не пашет.

Он выучил английский в Лондоне, поэтому в его скверной стандартной речи попадались британские словечки.

Расс ответил:

– Ну должна же с него, блин, быть хоть какая-то польза?

Они сидели в одном из кафе на Бульваре, в узком секторе Колонии, предназначавшемся для отдыха техников. Магазинчики, кафе и спа-салоны были закрыты: ресурсов для них не хватало. Но Расс, начальник СБ, мог открыть любое помещение аркадного бульвара своим кодовым токеном.

Тут было пыльно – это значило, что воздушные фильтры системы вентиляции снова забились. Обычно пыль в Колонии старались как можно быстрее убирать, поскольку она ускоряла износ СЖО и несла смертельную угрозу. Разбитые окна были заклеены бумагой. Единственным источником света служил электрический фонарик Расса на столе.

– И чего сидим? – спросил Фаид, жестом обведя помещение. – Я так понимаю, сервис тут ненавязчивый.

Расс улыбнулся и покачал головой.

– Я ненадолго.

Он достал из кармана два токена и передал Фаиду.

– Ты эсбэшник и знаешь, как ими пользоваться.

– Я им был. Я больше не эсбэшник, мать вашу.

– Знаю. Извини. Это Прегер приказал. Но возьми же. Используй их по своему усмотрению. Ситуация в общих чертах такова: я намерен рискнуть. Я хочу свалить Прегера. Велики шансы, что меня арестуют. Если ты мне поможешь, то навлечёшь и на себя большую опасность. Но я подумал, что ты, быть может, захочешь мне помочь.

Фаид кивнул.

– Расс, ты меня чертовски хорошо знаешь!

Расс ткнул пальцем в каждый из пропусков.

– Этот открывает доступ в любое место секции охраны; этим можно пользоваться для перевода заключённых из камеры в камеру. Когда настанет время, ты выведешь из тюрьмы этого человека и спрячешь его. – Он передал бывшему подчинённому листок бумаги с именем и номером мужа Китти. – Я кое-кому пообещал это сделать. Окажись он на свободе, вероятно, напакостит Прегеру – и тем порадует меня. Но пока не делай этого. Я не хочу прибегать к этому средству иначе, как в чрезвычайной ситуации.

Фаид наставил на Расса палец и повторил:

– Ты меня слишком хорошо знаешь!

И с усмешкой опустил токены в карман.

Торговый центр в Вашингтоне, округ Колумбия

– Копия для каждого из нас, Стоунер, – сказал Брюммель. И добавил, следя, как Лопес принимает у Стоунера конверт:

– Таков уговор.

– Обе там, – сказал Стоунер.

Он смотрел в окно кафетаминки на блистающий лабиринт нижних уровней колоссального торгового центра.

Было почти десять часов вечера.

Магазины в коридорах исполинского подземного ТРЦ почти все уже закрылись. В некоторых ячейках царила тьма, некоторые освещались изнутри, но оставались мертвенно тихи; рекламные дисплеи показывали коллекции одежды, умные игрушки, дизайнерские устройства для наркотических инъекций, ниндзя-доспехи, спортивный инвентарь и визор-накладки. Витрины и дисплеи отражали друг друга, выстраивая второй лабиринт, слой за слоем выложенный рекламой, и перемешивали каталожные картинки до полной неузнаваемости. Стоунеру зрелище показалось мрачным предвестием скорого единения всей этой хрени на городских свалках.

Он чувствовал сосущую пустоту отчаяния внутри. Его купили и продали. Он передал информацию врагам.

Подумай о семье.

Лопес потягивал из одноразового пеностирольного стаканчика эрзац-кофе через соломинку, а Брюммель глядел на маленькую флэшку в конверте. Это было глупо; ну что можно узнать, просто глядя на флэшку? Стоунер поёрзал на жёстком стуле, устроил локти поудобнее на белом пластиковом столике, а подбородок подпёр перекрещенными пальцами. Между Стоунером и двумя его собеседниками на бумажной салфетке лежал пирожок воскового оттенка и подозрительного происхождения.

Стоунер спросил:

– Когда вы поможете мне выбраться из страны?

– Когда товар убедится как годный, – ответил Лопес.

– Тебе следует поработать над грамматикой, – сказал ему Стоунер. – Как насчёт поискать компьютерную будку, чтоб вы там это дело быстренько просмотрели? За время плачу я.

Брюммель взглянул на него. На его тёмной коже проступили бисеринки пота.

– У тебя есть повод для беспокойства?

Он выглянул в коридор, потом обвёл взглядом через плечо помещение кафетаминки. Тут было пусто, если не считать японского мальчишки за стойкой.

Стоунер колебался.

Внезапно помещение наполнилось жутким рёвом, окна и столики завибрировали, заставив троих мужчин подскочить от неожиданности. Это корейский[30]30
  Так у автора.


[Закрыть] мальчишка врубил айпод на хэви-металлической композиции неопанковой группы. Фронт-вокалист завывал:

 
Войну принесёшь ты домой!
Страдать мы должны, как и все люди мира,
Да, войну принесёшь ты домой!
Убийства принесёшь ты домой,
Новый купол для беженцев скоро построишь,
Войну принесёшь ты домой!
 

Стоунер сморщился.

– Да, – сказал он Брюммелю, – у меня всегда есть повод для беспокойства. Не думаю, чтобы сегодня вечером за мной следили. И не представляю, чтобы здесь нас взялись подслушивать, ведь мы ещё десять минут сами не знали, где встречаемся. Но если ты ни о чём не беспокоишься, то не жалуйся, если выставишь себя идиотом.

– Ребята, пошли отсюда, а? – взмолился Лопес.

Они покинули кафе и двинулись по коридору, в стенах которого эхом отдавалась музыка.

У выхода из киношного октоплекса, лавируя в толпе, Стоунер спросил:

– А как насчёт будки, гм?

– Если тут найдётся будка с работающим считывателем, – кивнул Брюммель.

Тут им навстречу попался лысый человек в шафрановой мантии.

– Те из нас, кому ведомо, что ныне настали последние дни человечества, – завопил он, – жаждут прервать всеобщие страдания! Ныне совершу я саможертвоприношение: моя плоть за их плоть, и так по унции плоти еженедельно, пока война не будет окончена!

Он поднял руку и охотничьим ножом принялся вырезать крупный кусок плоти на её тыльной стороне. По лезвию заструилась кровь, запястье дёрнулось, он застонал, но продолжил уродовать себя. В толпе кто-то издал крик омерзения, а ещё кто-то засмеялся.

– Мы тебе не поверим, – завопили зеваки, – пока х... себе не отчекрыжишь!

Человек в шафрановой мантии с готовностью распахнул на себе одеяние и взял в руку член. Из-за угла появился эсбэшник ВА на скутере и направился к нему.

Стоунер, Брюммель и Лопес повернули за угол, подальше от сцены. За их спинами раздался жалобный вопль.

В алькове следующего коридора обнаружился ряд подключённых к Сети компьютерных будок. Всего будок тут было двенадцать, из них семь – выпотрошены вандалами и изрисованы граффити, провода свисают наружу.

Одна из будок ещё работала. Стоунер отстучал на клавиатуре изолированное считывание и вставил флэшку. Отойдя в сторонку, он позволил Брюммелю с Лопесом пролистать файлы. Он понимал, что рискует. Они в любой момент могли выдернуть флэшку и скрыться, бросив его на произвол судьбы. Или убить.

– Разумеется, это не всё, – пробормотал он, – кое-что я приберёг на потом, когда буду в безопасности за пределами страны. Кое-что, очень и очень полезное для вашего НС.

– Выглядит годно, – заключил Брюммель, выходя из будки и стараясь не радоваться слишком бурно. – Это... – Он осёкся и посмотрел на что-то за спиной Стоунера, у поворота коридора.

Стоунер обернулся и тоже посмотрел туда. Там стоял штурмовик Второго Альянса без шлема и глядел на них. Подняв руку, ВАшник что-то шепнул в запястье. Потом отвернулся и скрылся за углом.

Просто рутинная проверка, сказал себе Стоунер.

– Когда отправляемся? – спросил он.

– Мы с тобой свяжемся, – сказал Брюммель. – Через мою сестрёнку.

Стоунер посмотрел Брюммелю в глаза.

– И скоро?

– Как только всё уладим.

– И как скоро, чёрт подери?

– Через несколько дней.

– Надо быстрее! – прорычал Стоунер, развернулся и устремился к лифту.

На парковке он завёл свой гватемальский «рапидо» и поехал наружу, следуя причудливым абстрактным указателям между рядами машин. Он увидел в зеркале заднего вида свет фар. Кто-то ещё выезжал с парковки.

Просто ещё кто-то возвращается из ТРЦ домой. В конце-то концов, тут у всех одна дорога.

Но когда Стоунер выехал на улицу и повернул за угол, машина позади повторила его путь. Это был «форд гидро», скоростной, и он повис у него на хвосте. Стоунер снова повернул, уже наугад, следя за движениями незнакомого авто.

Другой водитель повернул в ту же сторону.

Они не утруждали себя маскировкой. Это означало, что они стремятся его напугать – или намерены вскоре схватить.

Каким-то образом он почувствовал, что они хотят его схватить. Сейчас.

Он подъехал к оживлённому ресторану с баром, припарковался, со всем возможным спокойствием вошёл с тёмной пустынной улицы в ярко освещённый зал, полный весёлого шума.

– Сэр, вы на банкет?

– У меня встреча в баре, – сказал Стоунер, – я подожду.

Он старался не сорваться на бег с быстрого шага, направляясь к бару мимо кредофонных будок. Вставил карточку в слот, и экран телефона осветился. Затаив дыхание и время от времени оглядываясь, Стоунер набрал номер своего дома. Пока что за ним никто не увязался, но это ничего не означало – за ним могла следить какая-нибудь дроноптица.

Встревоженное лицо жены возникло на экране.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Ага. Но... дома ничего не происходило?

Она мотнула головой.

– Хорошо. Твоя сестра там?

Она кивнула.

– Отлично. Вы не хотите проехаться к матери?

Глаза её расширились.

– Ладно.

Он повесил трубку. Она знала, что делать. Они условились с её сестрой. Сестра переоденется в её одежду, сядет в машину, выедет из гаража и на полной скорости помчится в Фоллз-Чёрч[31]31
  Городок в штате Вирджиния, формально входящий в Вашингтонскую конурбацию. Отличается очень высоким средним уровнем благосостояния жителей. В Фоллз-Чёрч расположены штаб-квартиры нескольких крупных военно-промышленных и IT-компаний, в том числе CSC и Northrop Grumman.


[Закрыть], где жила их мать. Они подумают, что она к матери поехала. Джанет с сестрой не близняшки, но достаточно похожи, чтобы издалека их легко было перепутать. Если повезёт, наблюдатели увяжутся за сестрой.

Тем временем его жена и дочь выйдут через чёрный ход и соседский двор к друзьям и вызовут оттуда такси. Они договорились встретиться в определённом балтиморском отеле.

Если это сработает. Если Компанию удастся одурачить. Такая возможность существует: Господь свидетель, управление внутренней безопасности ЦРУ можно одурачить.

Стоунер переместился в мужской туалет. Окно было заколочено гвоздями. Он снял пиджак, обернул им руку, врезал кулаком по стеклу, надеясь, что шум не долетит до бара. Выбив из рамы осколки, он вылез, спрыгнул в канаву и прополз по ней к участку скользкого асфальта, всё время ожидая, что на него вот-вот накинутся сзади. Никого не было. В переулке громоздился размокший от дождя мусор.

Он поднялся на ноги и увидел, как в переулке справа замелькали фары. Нырнув в узкий проход между рестораном и соседним зданием, он вслепую понёсся во мраке в приблизительном направлении ресторанного фасада. Тут воняло мочой и гнилью. Он вылетел из прохода на тротуар перед рестораном. «Форд гидро» исчез: поехал на противоположную сторону. Перед рестораном стояло такси, ожидавшее молодую пару. Он подбежал к машине, опередив их, запрыгнул внутрь и сунул водителю купюру в пятьдесят новобаксов.

– Куда угодно! – взмолился он. – Гони!

Водитель глянул на купюру. Мотор взревел, и такси рвануло прочь.

Стоунер оглянулся в заднее стекло. «Форда гидро» он не увидел. Придурки всё ещё обыскивают переулок. Такси свернуло за угол, и он позволил себе расслабиться. Пока что их удалось провести. Если, конечно, за ним не увязалась дроноптица. Он посмотрел на небо. Характерных отблесков уличного света на трепещущем серебре не было. Но птицы бывают разные, в том числе и самые маленькие; никогда не знаешь.

Надо будет каким-то образом выйти на Брюммеля напрямую. Завтра, если Стоунер останется жив этой ночью.

Нью-Йоркская городская тюрьма

Тюремный госпиталь был рассчитан на сорок коек. Чарли положили у самой двери. Он пытался не слушать воплей, стонов и хохота остальных пациентов – остальных заключённых.

Ещё он пытался поудобнее устроиться на спине и правом боку. От этого боль только усиливалась. Поэкспериментировав немного, он выяснил, что, если оставаться на левом боку, а колени подогнуть к груди и покрывало сбить поближе к ноющим почкам, дискомфорт можно минимизировать. Он то и дело просовывал руку под кисло вонявшую грязную подушку и трогал пластиковую зажигалку, найденную в мусорном ведре. Какой-то охранник решил, что зажигалка пуста. Но, если ему повезло, там ещё осталось на один-два поджига.

Тюремный госпиталь оказался просторнее, чем Чарли представлялось. Тут стоял сырой вонючий полумрак. В плане госпиталь имел очертания огромного квонсетского ангара[32]32
  Полуцилиндрический ангар с гофрированными стенками.


[Закрыть], стены закруглялись к потолку. Единственные окна, похожие на перевёрнутые четвертушки месяца, располагались у потолка. Они были забраны комариными сетками и металлическими решётками. Окна никогда не открывались и, вероятно, не предназначались для этого. Свет из окон и от потолочных флуоресцентных трубок исходил мутный, молочного оттенка. Экрана в госпитале не имелось, да и читать было нечего, кроме стопки бумажных журналов у двери. Старые металлические койки постоянно скрипели, словно жалуясь на пациентов, а пациенты – узники? жертвы? загнанные звери? – стонали и проклинали всё на свете. В среднем половина их была прикована к койкам флексопластовыми путами. Санитары появлялись редко, поэтому пациенты гадили под себя и лежали в собственных отходах.

Госпиталь напоминал дурдом; Чарли пугали крики, стоны, идиотские смешки и плач – тут плакали почти все, кто от уже испытанной боли, кто от страха перед предстоящими пытками и казнью. Он обнаружил, что впадает в знакомое по детству состояние беспредельной, первобытной, всепожирающей паники. Государство поймало его и отправило на переработку. В госпитале шумели и скрежетали жернова машины, выполнявшей эту переработку, и звук этот был как треск ломающихся костей добычи в стальных зубах огромного зверя: Государства.

Чарли пытался абстрагироваться от происходящего. Попробуй представить шум исходящим из другого источника, говорил он себе, вообрази, что это шум бури.

Он лежал на боку, крепко зажмурившись.

Он напряжённо размышлял. Его разум рассекал ситуацию на сегменты, эти крупные сегменты на более мелкие, а эти последние сортировал по кучкам.

Он мог виноватить Пустую башку. Это место само по себе как наркотик. Потому-то он здесь и очутился. Потому что Место поймало их с Анджело и обошлось с ними по-свойски.

Нет. Он сам виноват. Он виноват уж тем, что несёт в себе психологический первородный грех. Врождённую склонность к... как там называл эту штуку школьный психиатр, обследовавший Чарли в седьмом классе? Диссоциативный невроз? Склонность расщеплять внимание и отстраняться не только от себя, но и от всего происходящего. В этом ему помогали наркотики. Старое дело: он подсел на наркотики, потому что наркота его освобождала, уносила проблемы и гнев.

А Пустая башка, разумеется, не просто наркопритон. Это живое воплощение принадлежности. Не ты принимаешь наркотик, а наркотик принимает тебя. Поглощает. Диссоциация как внутренняя, так и внешняя.

Покидая Пустую башку, клиенты чувствовали себя измотанными, уставшими, исполненными самоненависти. Они клялись, что никогда в жизни больше туда не вернутся. Старая история, старая пустопорожняя болтовня. А вот реальность: всегда находятся поводы вернуться в это Место помимо своей воли.

Когда понимаешь, к чему идёт дело, начинаешь спорить с собой. Наверное, лишь затем, чтобы потом сказать: ну я же пробовал, я же сопротивлялся. Но об истинном сопротивлении не могло идти и речи.

Да, это страшно. Видишь выгоревших. Слышишь истории о случаях вроде того, какой произошёл с Анджело. Это Место и принадлежность ему пугают.

Наркотики и Пустая башка. Цикл замыкался снова и снова, пожирая его заживо. И он решил присоединиться к Сопротивлению. Он знал, что делает это скорей затем, чтобы сбежать от наркотиков, а не по идеологическим мотивам. О да, он искренне верил, что сражается за правое дело. Но в глубине души признавал, что пошёл в НС, полагая, что это его спасёт.

Он ошибся. Наркотическая зависимость вроде киношного чудовища – ты его убиваешь, а оно возвращается снова и снова. Вода и пламя ему нипочём, его не утопишь и не сожжёшь.

Он вколол себе Анджело; он на некоторое время обезумел; он застрелил копа. Его судили и приговорили. Самое жуткое, что он очень хорошо сознавал свою вину. Он не мог найти утешения даже в сознании, что его осудили неправедно. Это было не так. Он сам решил пройтись по канату над бассейном, полным говна, и свалился туда.

Ему нет прощения. Его продержат здесь ровно столько, чтобы он поправился для превращённой в цирковое представление казни. Врачи ежедневно его обследуют, тело предательски самовосстанавливается, и каждый день заживления ран приближает его к смерти. В потолке торчали камеры, а привязанные к койкам заключённые попали в госпиталь в основном потому, что попытались изувечить себя, оттягивая казнь. У него несколько дней, неделя самое большее, а потом его казнят.

НС не в курсе, где он, а если б и было, то всё равно бы не спасло.

Ему представилось, как сюда врывается его мать, орёт на всех подряд, строит охрану и уводит его. Абсурдная картинка. Мама, я буду слушаться, только забери меня отсюда.

Чушь собачья. Он даже не любил свою мамашу.

Единственный путь к жизни – побег.

Он снова сомкнул кулак вокруг зажигалки. Пластиковый корпус увлажнился от пота.

Иногда охрана обыскивала койки заключённых на предмет импровизированных ножей, наркоты и всего такого. Если постель обгадить, это не поможет, тебя просто заставят её перед этим вычистить.

В следующий раз они могут обнаружить зажигалку. Он плохо себя чувствовал, но понимал, что медлить нельзя.

Он перекатился на живот и натянул кисло вонявшее покрывало на голову и подушку, притворяясь, что пытается отгородиться от света и поспать. Некоторое время он лежал так в сером полумраке, вдыхая запах собственного пота, и вонь эта странным образом обнадёживала его; он надеялся, что наблюдатели по ту сторону потолка сочтут его спящим.

Через двадцать минут, дождавшись, пока тело под покрывалом вспотеет, он полез под подушку и нашарил зажигалку. Зажал между ладоней и принялся тереть, разогревая трением и теплом тела, выманивая наружу остатки бензиновых паров.

Он засунул голову под подушку и слегка приподнял её, впуская туда воздух для зажигалки.

Он решил, что трёт уже достаточно долго. Щёлкнул зажигалкой и стал, затаив дыхание, наблюдать за искрами.

Вот: прозрачное синевато-белое пламя, бледное, как приход выгоревшего кокаинщика, но всё же это именно пламя. Его достаточно, чтобы поджечь подушку.

И подушка загорелась.

Он сунул зажигалку под синюю тюремную робу и, подскочив на постели, заорал:

– Б...! КТО ИЗ ВАС, ТУПОРЫЛЫЕ УЁ...И, ЗАШВЫРНУЛ ЭТОТ ГРЕБАНЫЙ ОКУРОК НА МОЮ Ё...НУЮ ПОДУШКУ? Б..., ВЫ Ж ТУТ ПОЖАР УСТРОИТЕ, ПИ...РЫ ВОНЮЧИЕ!

Конвульсивным движением выдернув подушку из-под покрывала, он размахнулся и отшвырнул её к двери, туда, где высилась кипа старых журналов. Подушка пролетела по залу, как пылающее облако, разбрызгивая искры на три соседних койки; одни заключённые завизжали и стали дёргаться, другие захохотали, глядя, как разгорается стопка журналов, а дым расползается всё шире, унося тусклый свет. Рядом засмеялся и стал раскидывать во все стороны горящие подушки и простыни мальчишка-латиноамериканец.

Кашляя в дыму, Чарли слез с постели и побрёл к двери. Задержался рядом с ней, подумав: Может, всё получится не так, как я задумал. Не исключено, что весь госпиталь выгорит вместе с пациентами.

Он решил, что это уже неважно, им так будет легче.

Кроме того, он испытал своеобразное наслаждение, наблюдая, как вздымается к потолку пламенная колонна, утыканная жёлтыми иглами искр; ему казалось, что это накопившийся у пациентов гнев воплотился в костре и теперь плясал, возвращая украденные души стонущему складу ходячих мертвяков.

Дверь выбили. В госпиталь ворвались охранники с огнетушителями наперевес. В потолке системы пожаротушения не было.

Они поступили так, как он и рассчитывал: в спешке оставили дверь открытой. Они забыли, что кто-то может за ними наблюдать из засады.

Он прошёл в оставленную открытой дверь и направился по коридору, борясь с кашлем. Он шёл и шёл, надеясь, что вот-вот обнаружит какое-нибудь укрытие. А дальше что? Огонь ещё не распространился; через несколько минут с пожаром справятся.

Он свернул за угол и увидел ещё одну дверь. Открытую. Он перешагнул порог и оказался снаружи. На верхней площадке металлической лестницы, зигзагом петлявшей вдоль стены здания на всех четырёх этажах, спускаясь в пустынный забетонированный двор внизу слева. Снаружи было зябко и туманно. Двор окружала высокая стена с колючей проволокой, камерами и наблюдательной вышкой. Чарли повернул направо и пошёл по металлической рампе. Когда он проходил мимо следующей двери, та открылась, и появились двое. Он увидел собственное лицо в отражении – в шлемовизоре.

ВА ведь частная контора, что они здесь делают, в государственном заведении? Неужели они так глубоко внедрились в Систему?

– Вот он, – сказал человек с лицом Чарли. У Чарли упало сердце.

Второй оказался широкоплечим толстобрюхим негром. Негр во Втором Альянсе, во прикол. У негра был дробовик, и синюшная металлическая пасть ствола смотрела Чарли в солнечное сплетение.

– Решил прогуляться? – ухмыльнулся негр.

Чарли промямлил:

– Я от пожара наружу выбежал... и всё...

ВАшник покачал головой. У него на груди была пластмассовая табличка с пометкой СПЕЦБЕЗ. Специалист по безопасности. Высококлассный сотрудник ВА, нанятый городской службой – или фирмой, работающей по секретным правительственным контрактам, или авиакомпанией, которую террористы замучили, – для консультаций по обустройству системы безопасности. Он видел Чарли через камеры и понял, что тот предпримет.

– Интересная нам рыбка попалась, – сказал СПЕЦБЕЗ, приближаясь к Чарли и похлопывая дубинкой парализатора по затянутой в перчатку ладони. Голос его потрескивал и дребезжал в динамике шлемофона. – Он всё очень хорошо рассчитал. Мы твою ДНК проверили, Чарли. Только что. Ты замешан в двух демонстрациях. Ты левак. Участник организованных мятежей с политическим уклоном.

– Террориста поймали, э? – оживился второй охранник.

Чарли отступал, пока внезапно и болезненно не уткнулся спиной в заржавевший от дождевой воды металлический парапет.

– Думаю, надо нам у судьи запросить ордер на экстракцию этого юного джентльмена, – сухо сказал СПЕЦБЕЗ. – Или ты сочтёшь возможным сознаться в своих политических предпочтениях прямо сейчас, Чарли?

Справа из коридора доносились вопли и вылетал дым. Слева была стена. Внизу и за спиной – четырёхэтажная пропасть и двор.

Впереди его ждал экстрактор.