Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

9

Два стюарда средних лет на ShareJet – оба мужчины; они обязаны оставаться профессионалами при любых обстоятельствах, но хотят её с той же жалкой силой, с какой похотливые мальчишки-подростки, с бушующими гормонами, хотят самую горячую девчонку в школе. В тридцать шесть Люсия выглядит так же, как в двадцать шесть. С тринадцати – если не раньше – она всегда была самой горячей девчонкой в школе… и вне школы тоже.

Ей нравится смотреть, как стюарды изо всех сил стараются не пыхтеть, как псы при сучке в течке, изображая безразличие к её красоте и чувственности, – столь же нелепо, как притворяться, будто не замечаешь извергающийся вулкан. Она дразнит их, оставаясь приветливой и тёплой – такой, какими почти не бывают те, кто летает в одиночку на частных джетах, – и при этом осторожно держится так, чтобы выглядеть пристойной, даже чопорной. Поэтому эти одураченные мужчины надеются, что она так же ненасытна, как подсказывает её чувственность, надеются, что она заигрывает с ними, – и боятся действовать, даже когда надежда распирает. Это ненавязчивая психологическая пытка; она не так удовлетворяет, как нанять громилу, чтобы тот утопил её мужа, смотреть, как он тонет, потом переспать с громилой, а после самой его убить. Но всё равно забавно, а у неё больше пяти часов – от Нью-Йорка до Сан-Диего, – чтобы завязывать крохотные узелки у них в психике.

На земле, спустившись по переносному трапу с «Гольфстрима», она выворачивает карманы своего костюма от Шанель – туда она заранее сунула маленькие конфеты в обёртках и несколько двадцатидолларовых купюр, – и высыпает всё на бетон полосы. Когда стюард пытается вернуть ей деньги, она объясняет, что это подношение в благодарность за благополучный полёт, чтобы в следующий раз удача не отвернулась, когда она снова полетит. Он улыбается, почти смеётся. Подавляя смех, он с серьёзным видом провожает её к лимузину, куда уже грузят багаж.

Водитель лимузина, Закари, моложе и красивее стюардов, и его желание – почти осязаемо. Ему нечего ей предложить; следовательно, она не испытывает к нему никакого интереса, кроме как подразнить – и в итоге унизить.

У дома она не говорит Закари про лифт, и ему приходится сделать три ходки, чтобы поднять наверх, в главную спальню, её многочисленные чемоданы, пока она ждёт в вестибюле.

Когда он возвращается после третьего подъёма, она сняла жакет и осталась в тонкой шёлковой блузке без бюстгальтера. Блузка расстёгнута на одну пуговицу меньше, чем это стало бы откровенным приглашением.

Тонкая плёнка пота блестит у него на лбу. Женщина, менее уверенная в себе, чем Люсия, решила бы, что он вспотел от возни с тяжёлым багажом, но Люсия знает: он вспотел от желания.

Пока он не может оторвать взгляд от ложбинки между её грудями, она берёт одну его руку в обе свои, тепло благодарит – и передаёт чаевые: всего пять долларов. Она выбрала купюру затёртую, заскорузлую от грязи.

До самого следующего заказа Закари наверняка будет кипеть от злости из-за жалких чаевых. Возможно, он поймёт, что замызганная, обтрёпанная пятёрка – символ её презрения к нему. А если его IQ хоть чуть-чуть выше среднего для его пола, то, может быть, он даже осознает, что заслуживает её презрения – и худшего.

Хотя вряд ли он вернётся, она надеется, что он может приехать после темноты и перелезть через стену, окружающую владение. В нём есть шероховатая опасная грань. Она не будет включать сигнализацию несколько ночей. Ничто не доставило бы ей большего удовольствия, чем если бы он дал ей возможность убить его. Убивать мужей – или нанимать тех, кто убьёт их, а потом избавляться от исполнителей самой, – мучительно сладко и глубоко удовлетворяет её, но такое случается редко. Раз в несколько лет мужчина вроде Закари, которого гонит ярость или похоть, дарит ей восхитительную возможность.

Если обстоятельства гарантируют, что её не поймают, она пользуется такими моментами. Мужчины удивляются, что она настолько подготовлена и настолько свирепа. Она умеет ловко избавляться от тел. У неё есть пистолет, но ножи приятнее. Ножи в механических ножнах быстрого сброса закреплены под столами и стульями по всему дому. В обычной жизни не существует обстоятельств, при которых она стала бы мыть посуду или драить пол. Но ей нравится отмывать кровь; убийство – единственное, что хоть как-то приближает её к мистическому переживанию.

Оставшись одна, она достаёт из сумочки пакетик солёных крекеров. Снимает целлофан и кладёт его на столик в вестибюле. Три крекера лежат у неё на ладони; руку она протягивает вперёд, словно предлагая. Она обходит каждую комнату внизу, затем – на верхнем этаже. Духи – если они есть, если за две недели её отсутствия они вошли в дом, – теперь поймут, что она не желает им зла; а значит, и они, в свою очередь, не станут тревожить её.

10

В восточной части часового пояса Центрального времени до темноты остаётся меньше часа. Миллионы комаров, укрывшихся в болотах, начинают дрожать в предвкушении мгновения – на закате, когда они поднимутся тучами, чтобы искать кровь.

С единственным пассажиром-человеком на борту ещё один «Гольфстрим V» разгоняется по полосе, отрывается от земли, набирает высоту, устремляясь ко всё более угрюмому свету, и будто взмывает над заходящим солнцем.

Обслуживание обеспечивают две бортпроводницы, тщательно отобранные для этой миссии по перечню требований, которым другие женщины в их профессии следовать не обязаны. Этот пятичасовой перелёт обещает быть интересным и, возможно, напряжённым.

11

Оставив чемоданы горничным, которые вернутся в понедельник, Люсия принимает душ, пользуясь душистым мылом с кокосовым ароматом, дающим густую пену. Ей нравится ласкать себя.

В йога-штанах и футболке, босиком, она ещё раз обходит дом – на этот раз без солёных крекеров. Ей не надоедает любоваться мебелью ар-деко, картинами, скульптурами Чипаруса, Мэншипа, Сандоза и Мартеля. Она точно знает, во сколько каждая из них обошлась её покойному мужу и какова нынешняя оценочная стоимость.

Майкл – Майки – оставил ей также дома в Санта-Фе, Вейле и Палм-Бич, а ещё двенадцатикомнатный пентхаус на Манхэттене. Во всех этих резиденциях – мебель и искусство стоимостью в миллионы.

Единственное, о чём она жалеет в истории с Майки Риккенбахом, – что не добралась до него, когда он был моложе, не смогла удержать его от раздачи миллионов на благотворительность и не велела убить его раньше. Она унаследовала семьдесят миллионов плюс дома и всё их содержимое, но, хотя Майки было всего пятьдесят четыре, к тому времени, как она его нашла, он уже успел раздать свыше двухсот миллионов.

Каждый следующий муж был богаче предыдущего, но все они были дураками: могли бы обогатить её куда сильнее, если бы не были заражены вирусом «хочу вернуть обществу».

К шести часам – всё ещё по времени Восточного побережья – она умирает с голоду. Она открывает банку сердцевин пальмы и заправляет их тридцатилетним бальзамическим уксусом. Выкладывает на тарелку паштет из гусиной печени и добавляет шесть изящных хрустящих хлебцев с дроблёным перцем – её любимых крекеров.

Она открывает охлаждённую бутылку дорогого шардоне – выпьет максимум два бокала, а остальное выльет в раковину. Когда дело касается её восхитительной фигуры, дисциплина у неё такая, какой не научит даже корпус морской пехоты, – не столько потому, что она собирается соблазнить четвёртого мужа (она ещё не решила), сколько потому, что ей и впрямь невероятно нравится ласкать себя.

Ужин она ест за отполированным кварцитовым островке на большой кухне – сидя на табурете, лицом к телевизору, который по команде с пульта выдвигается из потолка в удобное для просмотра положение. Ей приятно снова быть в Ла-Хойя, приятно быть такой богатой, как она есть, хотя вообще-то у неё должно быть больше, и особенно приятно, что ей не нужно делить ни этот миг, ни этот дом ни с кем.

Потом она щёлкает пультом телевизора – и её мир разваливается.

12

Её муж по телевизору. Майки. Майкл. Её мёртвый муж. Крупный план его глупого лица. По нему бегают странные, смещающиеся тени, то накатывает, то отступает метель помех, но сомнений нет – это Майкл. Он не просто на экране: он говорит с ней.

В его голосе есть какая-то странная пустота, хотя она узнаёт его без труда, узнала бы даже если бы он не звучал из того лица, что сейчас на телевизоре.

– Я жду тебя, Люсия. Ты пошла в дамскую комнату – и тебя не было так долго.

Что за херня? Этого не может быть. Она обошла дом с солёными крекерами. Это невозможно.

Она уже на ногах – и только сейчас понимает, что пролила бокал шардоне.

Сердце колотится. Она слышит собственное сердце – как кулак по толстой двери.

Майкл говорит:

– Я пытался тебя найти, но я не знаю, где я. Я больше не в Париже, я не знаю, где я, и я не знаю, где ты, но я чувствую, что ты рядом.

Она хватает пульт и пытается выключить телевизор, но он не выключается.

– Ты здесь, Люсия? Ты меня слышишь? Люсия? Люсия?

Нажимая кнопку переключения канала вниз, она пытается убрать его с экрана. На пятой попытке появляется ситком.

Другая женщина стала бы гадать, что только что произошло, возможно, даже усомнилась бы в собственных чувствах, непременно стала бы искать объяснения, альтернативные мысли о том, что её прежний муж прорвал завесу между мирами. Но Люсия давным-давно очнулась к холодной правде: мир – зловещая тайна, и в нём есть вещи, которые приходят и уходят во тьме, невидимые никому, – и не только во тьме. Сейчас июль, за кухонными окнами ещё светло, и она знает, что видела и слышала.

Звонит кухонный телефон. Настенный. Он звонит и звонит.

Люсия велит себе взять себя в руки. Она не какая-нибудь пресная домохозяйка, которая дни напролёт ждёт, когда муж вернётся из офиса. Она дерзкая, умная, беспощадная. Она лепит свою судьбу. Лепит с самой школы – с того времени, когда одноклассник из богатеньких поклялся в вечной любви и браке, получил от неё всё, чего хотел, получал снова и снова – а потом дал понять, что обещание жениться никогда не будет выполнено. Он был первым. Первой жертвой. Ей это сошло с рук. Никто не заподозрил. Она никогда не боялась убивать, а после первого убийства не боялась уже ничего.

Телефон всё ещё звонит. Он давно должен был уйти на голосовую почту.

Мир тёмный – да, и в нём всюду есть невидимое: измерения, силы, сущности. Но мёртвый муж не может причинить ей вред. Майки был слабаком. Богатый, влиятельный и во многом умный – но слабак и совершенно слепой на её счёт. Они все были слепыми слабаками, трусами, начиная с того школьного «жениха». Ни один из них при жизни не мог причинить ей вреда; и ни один из них после смерти не представляет угрозы, ни один не способен стать опасным духом.

Телефон продолжает звонить.

Даже если бы Люсия когда-нибудь умерла – чего она не предвидит, – она стала бы самым опасным призраком, какого только знал бы мир: полтергейстом, который разнёс бы комнату в клочья, разнёс бы дом, сравнял бы всё с землёй, поджёг бы и спалил бы всех внутри заживо. Все, кого она стала бы преследовать, дрожали бы от ужаса; но она не боится никого.

Пока шардоне стекает с острова на кухонный пол, она сдёргивает трубку с настенного телефона.

– Да? Чего надо?

Майкл говорит:

– Люсия? Я знаю, что ты рядом. Я чувствую твоё тепло. Мне нужно твоё тепло. Мне так холодно. Мне нужно твоё тепло. Ты слышишь? Люсия? Мне нужно твоё тепло. Мне так холодно. ДАЙ МНЕ СВОЁ ТЕПЛО, ТЫ, СУКА!

Она бросает трубку. Майки никогда так не выражается. Он никогда не повышает на неё голос. Он гордился тем, что он джентльмен. Это другой Майкл – возможно, им управляет какая-то сущность из измерения, что следует за смертью: вторгшаяся в него, оседлавшая его, злая.

Ей нужно переодеться, собрать сумку, уехать в отель и подумать. В фильмах и в реальных историях люди остаются в доме с привидениями до тех пор, пока уже не остаётся пути к спасению, – что глупо. Люсия не глупа. Главное – сохранять спокойствие и наметить курс действий. План. Она превосходно умеет составлять планы и доводить их до конца.

Наверху, в главной спальне, отражение в зеркале на задней стороне двери гардеробной возвращает ей уверенность. Она не просто красива. Она ослепительна, потрясающа. Она выглядит ни на день не старше двадцати шести. И почему? Уже десять лет она носит при себе жёлудь – где бы ни была; он не даёт ей стареть. Даже древние друиды знали правду о желудях. Она не стареет; она никогда не состарится; возможно, она вообще никогда не умрёт. Ей нечего бояться – ни живых, ни мёртвых.

Она складывает одежду в раскрытый чемодан на кровати, когда свет мигает, пульсирует – и гаснет. Слабеющий дневной свет, просачивающийся по краям закрытых штор, всё равно оставляет её почти слепой.

Отвратительный голос – будто у говорящего рот размяк, а язык гниёт, – произносит:

– Детка, поцелуй Майки туда, куда надо.

Что-то холодное и острое касается её спины, жалит – и тут же внутренняя тьма раздувается, заполняет её целиком, пока она оседает в меньшую тьму спальни.

13

В эту паузу в жутковатом спектакле загорается свет.

Выстрелив в неё с расстояния всего шести футов, Девлин стоит над распростёртой Люсией. Он весь в чёрном, включая худи и чёрную лыжную маску. Если бы она успела обернуться и увидеть его до того, как он свалил её выстрелом из пистолета, стреляющего дротиками с транквилизатором, он мог бы показаться ей не просто нарушителем, а почти сверхъестественным существом.

«Поцелуй Майки туда, куда надо», – повторяет запись; голос звучит из потолочных динамиков распределённой музыкальной системы, которая, вместе с освещением и прочими системами, управляется Безымянным с компьютера на чердаке.

Поскольку Майкл Риккенбах много выступал на благотворительных и корпоративных мероприятиях, у них достаточно видеозаписей и аудио с ним. Туз и команда поработали с видео – затемнили, добавили помех, применили искажающие приёмы, – чтобы отвлечь Люсию от понимания, что движения губ Майкла не идеально совпадают с произносимыми словами. Программа имитации голоса Paramimic позволяет их призраку говорить всё, что они захотят.

«Поцелуй Майки туда, куда надо».

– Она вырубилась, – докладывает Девлин, хотя Безымянный и так видит это через одну из крошечных скрытых беспроводных видеокамер, которые они установили. Люсия будет без сознания около двадцати минут.

Две минуты спустя Безымянный спускается с чердака.

14

Люсия приходит в себя волнами нарастающего сознания; тошнота прокатывается по телу. Вокруг густая тьма, и она не понимает, где находится.

Потом вспоминает: своя спальня; свет мигает, гаснет; хриплый голос – Майкла? – словно из распадающегося горла и рта; холодное острое прикосновение... чего-то.

Она не помнит, как оказалась на кровати, поверх стёганого покрывала, но вот она здесь.

Лёжа совершенно неподвижно, она напряжённо прислушивается, пока сознание проясняется. Звука нет, но она чувствует: она не одна.

Происходит нечто необыкновенное, но Люсия не боится. Она и сама необыкновенная и способна превзойти любую угрозу.

Если дух Майкла и вправду пересёк полмира – из Парижа – чтобы преследовать это место, то он не может причинить ей вреда: не сострадательный Майки, раздавший больше половины состояния, которое заработал. При жизни он был мягкосердечным дураком, всегда застенчиво спрашивал разрешения заняться с ней любовью и, когда она позволяла, казался благодарным. Он и понятия не имел, что её лицо и тело – оружие в арсенале не менее надёжное, чем наёмники, которых она нанимала, и гиподермический шприц, которым она сама впрыскивала своему второму мужу, Сэмюэлу Роскину, тщательно выращенную грязь, пока он спал.

И если Майки вздумал таскаться призраком по этому дому, Люсия изведёт его дух так, что он пожелает умереть дважды. Он узнает всю глубину её презрения: каким уродливым она его считала, как её отвращало его прикосновение.

Она садится на край кровати и включает лампу на прикроватной тумбочке, наполовину ожидая увидеть жуткую полупрозрачную фигуру, слепленную из эктоплазмы, – но она одна.

Поднимаясь, она замечает, что чемодан, который она собирала, по-прежнему стоит на кровати. Нет. Уехать из дома в отель – неверный ход. Никакой жалкий призрак не выгонит её из этого комфорта и роскоши, которые она заслужила, почти три года терпя Майкла.

Её внимание приковывают три странных серых мазка на бледно-золотистом покрывале. Нахмурившись, она проводит пальцем по одному из них и подносит палец к носу. Растирает это между большим и указательным – и снова нюхает.

Пепел. Такой мелкий, что кажется слегка жирным.

Где-то в доме, в какой-то дальней комнате, едва слышно возникает музыка.

«Yesterday» группы The Beatles. Майкл был битломаном.

Если это идёт через домашнюю музыкальную систему и если песню наколдовал дух – почему она не звучит здесь, в спальне? Печальная мелодия словно нарочно тянет её искать источник.

Под разной мебелью в спальне спрятаны три злобно острых ножа в механических быстросбрасываемых ножнах, но она не утруждается достать ни один. Нож ничего ей не даст, если нарушитель – призрак. И потом, если это Майкл, вид вооружённой Люсии доставит ему удовольствие: он решит, что сумел её напугать.

На стене рядом с открытой дверью в коридор верхнего этажа – целый отпечаток ладони, оставленный пеплом. В нём что-то не так. Люсия вглядывается – и постепенно понимает: отпечатков пальцев нет.

Она велела кремировать Майкла в Париже. Пепел не может сам собой сложиться в ревенанта, в странного голема, который ходит в человеческом облике. Да и вообще, от тела остаётся удивительно мало пепла. К тому же его пепла здесь, в доме, нет. Привезя останки из Франции, она выбросила безымянную погребальную урну в мусорный контейнер за супермаркетом.

Yesterday...

Едва слышная печальная музыка приводит её в кабинет на первом этаже – оттуда она и идёт. Здесь громче. Полки до сих пор заставлены любимыми книгами Майкла; их следовало выбросить или продать. Скучный сукин сын вечно торчал носом в книге.

– Не устраивай драму, – одёргивает она. – Ты при жизни был пресным как молоко, и у тебя нет того, что нужно, чтобы быть крутым духом.

Громкость музыки падает до тишины – и тогда телевизор раздувается светом. Его тупое лицо снова заполняет экран; его видно сквозь метель помех и шевелящихся теней.

– Убийство, – говорит фантом. – Убийство, убийство, убийство.

– Только то, чего ты заслуживал.

Того, кто отказывает духу, нельзя им преследовать. Это истина, хорошо известная тем, кто знает, что призраки реальны. Сознательно или бессознательно – из-за вины, страха, любопытства – нужно пригласить внимание духа.

Она ничего не приглашала и не намерена это терпеть. Она поворачивается спиной к телевизору и выходит из комнаты.

Она должна показать ему, что он не в силах выбить её из колеи и что ему следует раствориться в забвении, которого он заслуживает. Раньше она разложила ужин по тарелкам, но так и не поела. Она продолжит вечер, как и планировала.

Свет тускнеет, вспыхивает ярче, снова тускнеет – и, входя на кухню, она наступает на что-то хрустящее.

Под босыми ступнями – два разбитых куриных яйца. Третье лежит целым. Раньше их здесь не было.

Внутренним слухом – голос матери: Если женщина когда-нибудь наступит на яичную скорлупу, значит, скоро она сойдёт с ума. От этого не уйти.

Скорлупа была целой, когда Люсия наступила, но содержимое не выплеснулось. Яйца пустые.

Если разбить яйцо, а в нём нет желтка, смерть близка. В этих яйцах нет ни желтков, ни белков.

С экрана кухонного телевизора знакомым лицом доносится скандирование:

– Убийство, убийство, убийство, убийство…

Из потолочных динамиков льётся музыка – ещё одна песня The Beatles, на этот раз с жёстким напористым ритмом; в голосе Джона Леннона слышна настоящая, подлинная угроза: «Run for Your Life».

Со всем этим что-то не так. Майкл не был таким и не мог бы стать таким. Но он несомненно здесь.

Её первый план – уехать в отель – снова кажется привлекательным. По мере того как музыка звучит всё громче, угроза в ней отскакивает от каждой поверхности.

Она поворачивается спиной к кухне, целеустремлённо идёт к лестнице, не показывая страха, и поднимается на второй этаж – переодеться и быстро закончить собирать чемодан.

15

В углу чердака, за компьютером, с которого он теперь управляет всей электроникой этого умного дома, сидит человек, сбросивший своё прошлое и не знающий, был ли он когда-то змеем – или чем-то лучшим.

Девлин наблюдает.

Через сеть беспроводных камер они смотрят, как эта вдова, делающая вдовцами, торопливо переодевается: снимает йога-штаны, надевает брюки, набрасывает спортивный пиджак поверх футболки и переносит одежду из гардероба в чемодан на кровати. Пока она мечется, Безымянный выводит Майкла Риккенбаха на экран телевизора в спальне – «убийство, убийство, убийство» – и понемногу прибавляет громкость «Run for Your Life», одновременно добавляя больше баса, отчего песня звучит всё более угрожающе.

Подняв голову, расправив плечи, двигаясь целеустремлённо, но отказываясь спешить, Люсия выходит из спальни и спускается по лестнице.

На кухне, когда она пытается открыть дверь из дома в гараж, ригель остаётся выдвинутым.

Замок электронный, как и все замки в доме – часть системы умного дома, которой управляет Безымянный.

Повозившись с дверью в гараж, она идёт к задней двери на крыльцо, но и этот замок не поддаётся.

«Run for Your Life» звучит громче прежнего – где бы она ни оказалась; под навязчивый ритм ложится голос Paramimic, голос её мёртвого мужа, обвиняющий: «Убийство, убийство, убийство . . .»

Она подходит к видеопанели, встроенной в стену, собираясь воспользоваться системой управления Crestron, чтобы открыть дверь, но панель не отвечает.

Она пытается через iPhone зайти в приложение, с помощью которого управляет функциями умного дома. Телефон больше не работает. Девлин сжёг аккумулятор, пока она спала.

Безымянный вызывает на экране окно управления системой HVAC в доме – в неё четверо помощников встроили баллон с аэрозолем под давлением. В баллоне – запах, ничуть не похожий на Chanel № 5: вонь, созданная на заказ, смесь запаха горения и зловония прогорклой плоти. Содержимого хватит, чтобы на пять часов пропитать этой тошнотворной взвесью весь дом – кроме чердака. Безымянный запускает систему.

Так не пахнет человеческое тело при кремации. Однако Люсия может поверить, что пахнет именно так, потому что на каждом телевизоре в доме лицо её мужа говорит ей: «Понюхай, как я горю, Люсия. Убийство – а потом огонь. Убийство и огонь. Убийство, убийство, убийство».

Замки на окнах – часть системы умного дома, а вдобавок все внешние двери и оконные рамы выполнены из бронзы. В них – шпросы, разделяющие стекло на множество мелких секций; такие шпросы не срезать ничем, кроме как газовой горелкой.

За одним исключением.

Очевидно, исключение приходит ей в голову, потому что она идёт по главному коридору, прикрывая нос и рот ладонью. В кабинете бронзово-стеклянная дверь ведёт на маленькое патио. По бокам двери – узкие боковые стёкла без шпросов; каждое шириной всего восемнадцать дюймов, и Люсия должна суметь протиснуться наружу, если разобьёт стекло.

Вот только стекло не бьётся. С отвращением от вони, то и дело давясь, она раз за разом бьёт по нему бронзовой кочергой – без толку; замахивается второй раз, вкладывая больше силы, потом третий. Она не может знать, что на стёкла нанесена плёнка распределения ударной нагрузки: она делает их небьющимися, хотя и не пуленепробиваемыми.

Если она поднимется наверх за пистолетом, то не найдёт его – теперь он у Безымянного.

Выругавшись от бессильной злости, она разворачивается к телевизору. Похоже, её стратегия была в том, чтобы отозвать приглашение духу Майкла, изображая равнодушие, – но внезапно она теряет самообладание. Она обрушивает бронзовую кочергу на телевизор, и яркий экран гаснет, уходя во тьму.

Безымянный увеличивает громкость обвинений в убийстве, которые льются из других телевизоров по всему дому.

Он прибавляет «Run for Your Life» так, что окна начинают дрожать, как мембраны барабанов.

Дом построен так добротно, а соседи живут так далеко, на собственных больших участках, что даже при большей громкости музыка не вызовет жалоб. Девлин и трое его коллег проверяли это не раз, пока готовили дом к возвращению Люсии.

Когда трижды овдовевшая выходит из кабинета, уже на взводе и с каждым мгновением всё сильнее, Безымянный гасит одну песню The Beatles и ставит другую. Наращивая давление, пытаясь дезориентировать, запугать и сломать её – до признания или до того, чтобы она захлебнулась безумием, которое давно залегло прямо под фальшиво-спокойной поверхностью её роскошного и изъеденного гнилью разума, – он включает «Helter Skelter», и этот гимн бедламу сотрясает дом.