Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

11

Безымянный использует USB-порт, чтобы загрузить запись в свой ноутбук. На складе есть Wi-Fi. Он отправляет запись Тузу, чтобы голос обработали и синтезировали с помощью Paramimic. В течение часа начнутся звонки, и собеседники будут уверены, что разговаривают с Дэнни Дойлом.

12

Дворники выставлены на максимальную скорость, но улицы за стеклом всё равно остаются размытыми: потоки воды, разводы, вспышки отражённых молний – расплавленные жилы света, – и кажется, будто город плавится, пока Нельсон Уоллес ведёт машину.

Четверть года здесь сыро и ветрено, полгода – холодно и снежно, и остаётся загадкой, почему люди уже двести лет хотят жить в этом месте – если не считать того, что здесь деньги. Деньги – сила, равная гравитации и магнетизму. У Нельсона нет иллюзий насчёт того, что именно деньги вращают мир. Без денег планета перестала бы крутиться вокруг своей оси.

Высокий, красивый, чернокожий, Нельсон девять лет отслужил городским пожарным и уже восемнадцать лет работает следователем в управлении пожарного надзора. Через три года он выйдет на пенсию и переедет в Белиз, где у него славный дом на пляже, два дома под сдачу и сувенирная лавка. В Белизе полно хорошеньких дам – и местных, и туристок, – и он всякий раз возвращается из отпуска с улыбкой, растянутой до ушей. Когда он переберётся туда насовсем, он подсядет на виагру.

Как человек, выросший на определённых идеалах, из-за работы с Дэнни Дойлом он порой чувствует себя так, словно продался, и временами испытывает сожаление. Но это обычно случается в солнечные дни, когда воздух чист и свет искрится на воде. В ночи вроде этой ему кажется, что он недостаточно заботится о собственной выгоде и что уже давно должен жить в Белизе постоянно.

В некоторых верхних окнах склада светится голубоватый свет, хотя один конец здания тонет во тьме. У одного из входов припаркована «Ламборгини» Дэнни.

Звонок поджигателя был не из-за какой-то проблемы. Напротив, он подчеркнул, что их ждёт беспрецедентная возможность – самый крупный куш в истории, – и им необходимо посоветоваться. Учитывая, что одна из операций Дэнни привела к газовому взрыву, разнёсшему большую часть умирающего торгового центра, и обернулась страховым требованием на сорок семь миллионов долларов плюс выплатой от газовой компании, трудно представить, как этот старый склад может принести ещё более крупные деньги. Однако прежние успехи Дэнни обеспечивают ему максимальный кредит доверия.

Нельсон ставит свою «Хонду» позади «Ламборгини». Дверь в человеческий рост не заперта. Он торопливо перебегает под ливнем и входит на склад – и обнаруживает нечто, что его пугает. Паспорт у него есть, но он ругает себя за то, что не знает: есть ли у Белиза договор об экстрадиции с Соединёнными Штатами.

13

Запертый в клетке со всеми своими страхами и иллюзиями, Дэнни Идан Дойл держит в голове короткий список того, что, как ему кажется, может случиться с ним в любую минуту, но среди этих вариантов нет внезапного появления Нельсона Уоллеса.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он, почти уверенный, что не должен испытывать ни малейшего облегчения, почти уверенный, что это лишь углубляет катастрофу.

Нельсон хмурится.

– Ты мне позвонил.

– Чёрт, я тебе не звонил. По-твоему, я сейчас в состоянии куда-то звонить?

– Голос был твой, и определитель показал твой номер. Ты мне звонил.

– Я тебе не звонил. Потом разберёмся. Смотри, ключ вон там, на полу. Открой дверь. Перочинный нож есть? Перережь эти пластиковые стяжки.

Нельсон поднимает ключ, но оглядывает почти пустой склад – растерянный и настороженный. Потом замечает:

– Эй, ты обоссался.

– Я знаю, что обоссался. Думаешь, я не знаю? Нам надо валить отсюда. Ты в этом по уши – как и я.

– Что тут происходит? Это что, какая-то извращённая секс-игра?

Дэнни вне себя. Ему кажется, что он выглядит как косоглазая форель, только что заглотившая крючок. Хотя в его жилах огонь, быть крутым и выглядеть крутым – жизненно важно. Люди хотят тусоваться с тобой, уважают тебя, если считают, что ты крут. Их проще заставить сделать то, что тебе нужно, если они считают, что ты крут. Поэтому Дэнни старается быть крутым. Не выходит.

– «Извращённая секс-игра»? Ты что, грёбаный идиот?

– Говорят, ты любишь извращения.

– Извращения? Это не извращения, Нельсон. Это полнейшее безумие; какой-то псих решил, что он судья, присяжные и палач. Вытащи меня отсюда, пока он не вернулся.

14

Растерянность Нельсона уступает место страху. Это не тот Дэнни Дойл, которого Нельсон знает, – не уверенный в себе делец и не хозяин огня. Этот Дэнни – вонючий неудачник. Этот Дэнни явно летит ко дну, а если связываешься с тем, кто тонет, тебя утянет вместе с ним – в эту воронку.

– Мне нужно успеть на самолёт в Белиз, – говорит Нельсон и швыряет ключ на пол.

И тут появляются Рис Дорбит и Гектор Диас – словно психопатические, пьющие кровь версии Братьев Гавс из тех старых комиксов про дядюшку Скруджа Макдака, которые Нельсон любил в детстве.

У Нельсона хватает уличной смекалки, он знает всяких плохих людей, и среди тех, кого он знает, – Рис и Гектор, хотя это не те парни, с которыми он водится. С Рисом и Гектором никто не водится – кроме тех, кто нанимает их, чтобы они избили кого-то или убили.

Вместо приветствия Рис говорит:

– Уоллес.

Нельсон говорит:

– Дорбит.

Гектор говорит:

– Уоллес.

Нельсон говорит:

– Диас.

Ни Рис, ни Гектор ничего не говорят Дэнни Дойлу – будто им за него неловко, – но Дэнни говорит:

– Какого хрена вы здесь делаете?

– Ты нас вызвал, – говорит Рис.

– Я никого не вызывал. Этот сукин сын вас вызвал. Рокуэлл. Он меня хлороформом вырубил, засунул в клетку и вам позвонил.

– Рокуэлл? – Рис выглядит озадаченным. – Не знаю я никакого Рокуэлла.

– Ему надо было узнать, кто прижал ту суку со шрамами, ту Джини Делмонт.

– Регина Белмонт? – говорит Нельсон. – Мать тех двух сопляков, что сгорели при пожаре в книжном?

У Гектора Диаса к Дэнни вопрос поважнее.

– Ты ему сказал, что это мы руки той уродине выкрутили? Мы для тебя и похуже делали. Много раз похуже. Какое ещё дерьмо ты этому типу наговорил?

Не меньше встревоженный этим открытием, Рис Дорбит говорит:

– Делаешь с нами бизнес – договора нет, но условие о неразглашении есть, чёрт подери, железное.

Дэнни заводится всё сильнее.

– Да чтоб тебя, я же не в суде показания давал. Я только сказал ему, что он хотел услышать, чтобы он меня отпустил, а потом я бы ему врезал как следует.

– И как, получилось? – язвит Рис.

Гектор говорит:

– Думаешь, знаешь человека, а потом вот это.

Именно Рис четыре раза стреляет в Дэнни Дойла, заодно изрешетив куриную сетку.

15

Высоко на галерее, в тридцати футах над полом, в темноте над подвесными лампами с коническими абажурами, которые выхватывают пятнами света собравшихся внизу виновных, Безымянный не может быть уверен, что именно сейчас произойдёт, но он готов почти ко всему.

Он предпочитает устраивать эти миссии так, чтобы мерзавцы по большей части стирали себя сами. Убивать – даже человеческий мусор вроде этих – может оказаться эмоционально тяжело, если делать это достаточно часто; но он никогда не уклоняется от того, чтобы нажать на спуск, когда это необходимо. Своё сострадание он бережёт для невинных.

Рис Дорбит выхватывает пистолет и стреляет с таким отсутствием всяких церемоний, что Дэнни Дойл не успевает даже закричать. Поджигатель, возможно, не поймёт, что с ним покончено, пока не умрёт и не переживёт тот последний выход из тела, когда смотришь сверху на собственный труп и задаёшься вопросом о мудрости своих жизненных выборов, – если, конечно, такое вообще бывает.

Нельсон Уоллес, глубоко коррумпированный, но не привыкший убивать людей собственными руками, очевидно, истолковывает, возможно, импульсивную казнь Дойла Рисом Дорбитом лишь как первое убийство. В панике, ожидая, что сейчас застрелят и его – хотя бы потому, что он стал свидетелем убийства Дойла, – Нельсон выхватывает пистолет из кобуры на поясе под курткой и в упор выпускает в Риса три пули, убивая его.

Гектору Диасу такой порыв явно не по душе. Его грамматика корява, но сам он быстр и грациозен, и оружие у него в руке уже тогда, когда Нельсон стреляет в третий раз. И Рис, и Нельсон щедро сорят патронами, а Гектор более бережлив. Когда от среза ствола до черепа цели всего три фута, ему хватает одной пули, чтобы просверлить мозг Нельсона, проложив выходной туннель для души пожарного следователя – если она у него есть.

Поскольку маловероятно, что Гектора замучит такая совесть, которая доведёт его до самоубийства, Безымянный стреляет по нему сверху из гладкоствольного Wilson Combat/Scattergun Technologies 870 со складным укороченным тактическим прикладом SpeedFeed IV-S и пистолетной рукояткой. Ружьё оставила здесь команда Туза. Угол далеко не идеален, галерея – не самая устойчивaя огневая позиция, да и отдача мешает. Однако три двенадцатикалиберных выстрела, сделанных примерно за две секунды, укладывают смертоносный град, от которого не ускользнёт даже человек с физической грацией Гектора.

Поскольку у него нет отпечатков пальцев, он оставляет дробовик на галерее.

Он выходит со склада. Подгоняет фургон департамента общественного здоровья к кварталу от отеля. Бросает его там. Он больше ему не нужен.

В своём люксе он заказывает по рум-сервису бутылку хорошего каберне совиньон. Он не ужинал. Не важно. Аппетита у него сейчас нет.

Когда официант приносит вино, Безымянный оставляет двести долларов чаевых. У него есть привычка к чрезмерно щедрым чаевым. Он не знает почему. Он не ищет таким образом одобрения. Он испытывает короткое удовольствие от радости получателя, но мотив у него сложнее; возможно, ответ скрыт в его незапомненном прошлом.

Он гасит свет и садится в кресло в гостиной люкса, пьёт каберне при свете грозы.

Эти четверо отвечали за множество убийств. Это одна правда. Они лежат мёртвыми на складе. Это другая правда.

Регина Белмонт, теперь у сестры в другом штате, будет считать это справедливостью. Это не справедливость. Справедливость её подвела.

Кто-то назвал бы это местью. Это не месть тоже – потому что ни один родственник или друг жертв этих четверых не участвовал в выборе цели.

Он думает об этом как об обещании высоких технологий, которые демократизировали поиск доказательств: любой первоклассный хакер способен узнать то, что знает любое правоохранительное агентство, – если ему не лень вглядеться в факты и действовать на их основании.

Вино превосходно. Виноделие – одно из многих искусств человечества, которые украшают мир.

Первый бокал приносит небольшую толику утешения. Но как нет конца красоте, которую одни способны создавать, так нет конца и ужасам, которые совершают другие. Ливень за окнами кажется неумолимым, но он закончится. Природный, чистый дождь со временем закончится; а вот насилие, красный дождь – нескончаемое зло этого мира – без передышки. С этим злом ничего нельзя сделать, кроме как выявлять его светом правды.

К тому времени, когда он наливает второй бокал каберне, он уже может отойти от недавней бойни и вернуться мыслями к видению, которое обрушилось на него вчера вечером в этой комнате.

Румяная девчушка с ямочками, плюшевый кролик, голубая цапля, белокурая официантка, угрюмый бородатый мужчина, арочная башня, залитое дождём шоссе, скользящие-сталкивающиеся-переворачивающиеся машины… и плюшевый кролик в отрубленной детской руке.

Завтра? В следующем месяце? В следующем году?

Или он ошибается, думая, что это проблеск будущего? А если это воспоминания, вырвавшиеся из хранилища амнезии? А если он знал ту девочку с кроликом с висячими ушами? А если она была ему дорога? А если она была его дочерью?

In vino veritas. Говорят, что истина – в вине, но это вино, каким бы отличным оно ни было, не помогает ему разобрать ни то, что было, ни то, что будет, среди всех этих «а если».

Позже, когда он ложится в постель, лежит на спине и кладёт голову на подушку, он знает: он заснёт, как всегда, через минуту. Он думает о Регине Белмонт, которая лежит без сна и мучается памятью о смерти своих детей. Он задаётся вопросом: что будет, если он не назначит себе время пробуждения заранее. Возможно, он больше никогда не проснётся. Подумав, он шепчет: «Шесть часов утра».

На милость змей

1

Проезжая девяносто шесть миль от Траверс-Сити до Кросс-Виллидж, штат Мичиган, просто чтобы освоиться на местности, Безымянный дивится, что такая красивая страна и очаровательные, благоустроенные приозёрные городки способны породить, взрастить и долгие годы поддерживать серийного убийцу, которым восхищаются почти все.

К этому времени его уже не должна была бы удивлять способность злых людей обманывать доверчивых друзей и соседей – равно как и бессознательная склонность столь многих людей быть обманутыми. Он знал немало убийц.

Toyota 4Runner слушается руля отлично. Ранее, когда он прибыл в Траверс-Сити на автобусе, без багажа – только с кошельком, – машина ждала его на соседней улице, как и обещало сообщение от Туза Бубен. В багажном отсеке стоит чемодан с тем, что ему понадобится: от смены одежды до пистолета.

Первые двадцать минут из трёхчасовой поездки он слушает запись, где изложена его миссия и подробно описана цель. Её предоставил Туз – его куратор в загадочной организации, которая подготовила его к этой работе и выпустила в поле. Когда запись заканчивается, чип памяти самоуничтожается; повторить её нельзя. Безымянного это устраивает, потому что он с абсолютной точностью помнит всё, что видел и слышал за последние два года. Но всё, что было раньше этих двух лет, он помнит – зип, зеро, nada. Он считает, что его амнезию спроектировали с его согласия, и подозревает, что это благо.

Только для этого задания его будут звать Чарльз Паркер.

Его миссии, когда он их выполняет, почти всегда приносят удовлетворение, иногда – даже пьянящее. Может, и эта будет такой, однако он чувствует в ней возможную печаль – такую, что способна раздавить. Это не прозрение и не видение будущего. Время от времени ему мерещится отблеск грядущего, но сейчас – лишь чувство, предчувствие.

Решив держаться на позитиве, он едет дальше, наслаждаясь летней пышностью дубов, клёнов, берёз и кедров, а между деревьями поблёскивает озеро. Катясь по дороге, он предаётся любительской философии, деля человечество на три группы.

Первая – те, для кого слова правильно и неправильно значат не больше, чем указание направления в дорожном движении: Вы поворачиваете направо на втором светофоре; если свернёте налево – вы ошиблись. Это нигилисты, хотя не все из них это сознают и хотя многие ощетинились бы, услышав такое определение. Всем таким людям трудно доверять: одни просто опасны, другие – смертельно опасные социопаты.

Вторая – те, кто распознаёт правильное и неправильное, естественное дао, и старается жить правильно – насколько получается. Они знают, что в мире существует реальное и непримиримое зло; однако как психологический защитный механизм многие из них грубо недооценивают, насколько оно распространено.

Третья – те, кто, занятый собственной жизнью, мало думал о правильном и неправильном. Столкнувшись с подлинным злом, они не уверены, что о нём думать, и пытаются понять его как сложный феномен, хотя на самом деле всё просто. Представляя зло бесконечно нюансированным, они вымывают из него всю кровавую окраску, переводят в серые тона – и идут дальше. Это самая многочисленная группа.

Вывод, к которому он пришёл относительно трёх групп, не раз сохранял ему жизнь в ситуациях, когда он должен был бы истечь кровью из каждого отверстия – и даже больше.

Представители второй группы, те, кто недооценивает распространённость зла, чаще всего и становятся его мишенью. Им вполне можно доверять в том смысле, что сами они едва ли совершат нечто по-настоящему злое, но на них нельзя рассчитывать, когда нужно заметить признаки, позволяющие понять, у кого из соседей в подвале закопаны десять расчленённых тел.

Третий тип – те, кто терпеливо анализирует зло с бесчисленных психологических и социологических точек зрения, пока его острые сияющие грани не станут тупыми и размытыми, – слишком нерешителен, чтобы стать союзником в любой опасной встрече с тьмой. Более того: они нередко настолько переанализируют ситуацию, что в конце концов сами уговаривают себя вступить в союз с чудовищами.

Для Безымянного эта классификация, помимо того что помогает ему выжить, означает одно: учитывая природу людей, он никогда не останется без работы.

Добравшись до Кросс-Виллидж, он разворачивается и едет обратно той же дорогой.

Городки на этом отрезке восточного берега озера Мичиган невелики и по большей части живописны. Населения, похоже, недостаточно, чтобы поддерживать существование элитного комплекса проживания с уходом вроде Оукшор-парка, где каждую из ста двадцати квартир можно сдавать за сумму в два-три раза выше среднего национального дохода. Однако вокруг Харбор-Спрингс и Петоски, и особенно вокруг Шарлевуа, сосредоточено немало старых денег, а на окраине Шарлевуа Оукшор-парк раскинулся на восьми величественных акрах.

Хотя его цель находится именно там, в Оукшор-парк Безымянный пока не поедет. Он следует подсказкам GPS к дому в нескольких милях к югу от Шарлевуа.

Небольшой, но солидный дом из бутового камня с чёрной сланцевой крышей стоит на акре земли, в тени клёнов и вишен.

Он паркуется у подъездной дорожки и поднимается на три ступеньки к простому портику, затем звонит.

В отличие от большинства людей, над которыми издеваются камеры Дорожного департамента, Брок Макколл выглядит в точности как на фото в водительских правах, которые Безымянный получил вместе с записанным досье: семьдесят три года, лысая голова, широкое лицо, глубоко посаженные зелёные глаза, челюсти – хоть орехи колоть, и облик человека исключительной жизненной силы, словно его ударила молния, которая не уничтожила, а, напротив, зарядила энергией. Он не просто открывает дверь – он распахивает её.

– Чарльз Паркер? – требует он, прежде чем Безымянный успевает представиться.

– Да, сэр. «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф». – Такой компании не существует, но визитку оставили в 4Runner; если Макколл спросит, она у него в кошельке. – Спасибо, что согласились меня принять.

– Проходи. Пойдём на кухню. Последнее время я провожу на чёртовой кухне почти всё время: читаю рецепты, делаю вид, будто умею готовить, произвожу в основном несъедобную бурду, но хоть какое-то занятие.

На кухне – техника премиум-класса и большой стол для завтраков со столешницей из белого кварцита, по которому тянутся золотистые прожилки. В воздухе стоит запах свежесваренного кофе, ананаса и кокоса.

На тех столешницах, что не предназначены для готовки, и на столе стоят как минимум две дюжины фотографий в серебряных рамках – странно смотрятся для кухни. На них одна и та же очаровательная миниатюрная женщина, снятая в разные годы её жизни: от времён чёрных как смоль волос до дней седины. На некоторых она вместе с Броком Макколлом.

Безымянный соглашается на кофе. Макколл наливает в две большие кружки. Пьют чёрным. Макколл также выставляет корзинку с мини-маффинами, две тарелки, вилки и салфетки, раскладывая всё с точностью.

– Маффины по рецепту Хармони. Им можно доверять. Маффины – единственное, что я не ухитрился запороть.

Указывая на фотографии, Безымянный говорит:

– Хармони была вашей женой.

– Она была больше, чем женой. Она была половиной моей души. Её нет уже три года. Иногда кажется, будто она ушла вчера, а иногда – будто я один целые десятилетия. Я бы и сам уже отдал Богу душу, если бы не хотел прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как доктор Мёрдок Пенниман получит по шее – так, как заслуживает.

Доктор Мёрдок Пенниман владеет Оукшор-парком.

Человек, который не Чарльз Паркер, цитирует рекламный буклет Оукшор-парка:

– Элегантная резиденция с уходом для активных пожилых людей, которые заслужили право на заботу и баловство.

Лицо Макколла сводит, как у взбешённого сержанта-инструктора.

– Ни один из этих активных пожилых не заслужил права быть убитым, но, чёрт побери, именно это и случилось с некоторыми беднягами. Не то чтобы кто-то из них был беден. Будь они бедны – они бы остались живы. Ненавижу Мёрдока Пеннимана, этого сукина сына. От одного его вида у меня глаза кровью налиться готовы.

2

На обрыве над заливом Литл-Траверс викторианский дом щеголяет декоративными карнизами, несколькими фронтонами, обильной резной столярной отделкой и глубокой передней верандой.

Бадди не нужен ключ: у него есть пистолет для вскрытия замков, хотя к полиции он отношения не имеет. Засов он отводит за шесть секунд. О системе безопасности он не тревожится, потому что заказчик дал ему код снятия с охраны Терезы Гарленд.

Её не будет дома как минимум три часа. Времени хватает и чтобы сделать дело, и чтобы с удовольствием покопаться в самом интимном белье восхитительной мисс Гарленд.

Роберт «Бадди» Дюфрейн совсем не похож на то, каким люди обычно представляют себе человека его профессии.

Самый ходовой образ лицензированного частного детектива – добросердечный крепыш, который месит грязные улицы города, где тёмных мест днём почти столько же, сколько ночью. В благополучные пригороды он выбирается, когда какая-нибудь коварная леди из высшего общества или богатый интриган сделал кому-то гадость, но ему не нужно ничего из того, что есть у них: ни денег, ни власти, ни их беззаботной аморальности.

Бадди Дюфрейн не добросердечен и не крут; ещё до того, как ему позволили сесть за руль, он понял: куда выгоднее быть эгоистичным, скрытным и злобным. Дашь кому-то в морду – он даст сдачи. Ударишь в спину – и он, может, даже не поймёт, кто это сделал.

Бадди работает не в мегаполисе и не в его пригородах. Его территория – восточный берег озера Мичиган, милые туристические городки и анклавы состоятельных людей, которые живут здесь поколениями или недавно сбежали из всё более неблагополучных городов. Им самим и их бизнесу нужен деликатный сыщик – то чтобы поймать вороватого сотрудника, то чтобы вывести на чистую воду гулящего мужа. К их богатству и власти он не испытывает презрения, а если кто-то из них аморален – Бадди это устраивает: он и сам не может похвастаться жизнью праведника.

На частного детектива он тоже не похож. Не высокий красавец, но и не коротышка и не урод. Среднего роста, с небольшим брюшком. Главное его достоинство – обаятельная улыбка; все принимают её за искреннюю.

Текущее задание странное. Ему велено сделать так, чтобы казалось, будто дом тщательно обыскали: словно злоумышленник перелопатил всё до мелочей, а потом старательно разложил всё по местам, лишь кое-где оставив – чуть-чуть – не так, как должно быть. Замысел в том, чтобы Тереза Гарленд заметила ряд мелких признаков и встревожилась. Бадди не должен ничего брать; это не должно выглядеть как ограбление; напротив, нужно заставить женщину подумать, что кто-то подозревает её в двуличии и ищет доказательства.

Поскольку заказчик в этом деле – самый важный в его жизни, Бадди будет педантично следовать инструкциям.

Опасаясь, что кто-то может тайно записать их разговор, доктор Пенниман никогда не обсуждает с Бадди задания – даже когда они встречаются лично. В такие разы они болтают о пустяках, пока Бадди читает письменное распоряжение; затем он возвращает его доктору, который уничтожит бумагу.

В остальное время Пенниман переписывается с помощью смартфона, зарегистрированного на несуществующее лицо – Клода Рейнса, – сотрудника компании с ограниченной ответственностью, фирмы-пустышки, с которой у доктора нет легко прослеживаемой связи.

Теперь Бадди принимается обыскивать дом и оставлять после себя почти идеальный порядок – ровно так, как ему велели.