Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

14

Пока Рассел тащит Гарри Карлайла через одноэтажный дом в хозяйскую ванную, пока стаскивает с него одежду и укладывает в ванну, пока набирает полную ванну горячей воды, пока достаёт из упаковки в аптечке бритвенное лезвие, он ещё четыре раза применяет хлороформ – чтобы уж наверняка помощник не пришёл в себя. Рассела не тревожит, что вскрытие обнаружит следы химиката в организме Гарри. Хлороформ крайне летуч и быстро распадается. К тому же Сесил Блокер, владелец похоронного бюро и коронер, не располагает ни лабораторией, ни навыками, чтобы выявить что-то менее очевидное, чем пулевое ранение, – а шериф лично проследит за тем, как будут обращаться с останками его ценного помощника и дорогого друга.

Перекрыв воду, он бритвенным лезвием глубоко режет Гарри левое запястье. Он не делает ошибки – не режет и правое. Первая рана оставила бы Гарри слишком мало сил в левой руке. Он роняет лезвие в воду, которая быстро окрашивается кровью из перерезанной лучевой артерии.

Он опускает крышку унитаза и садится на неё – быть свидетелем смерти Гарри.

Остаётся ещё вопрос сестры – Карлы. Когда она не сможет связаться с Гарри – или когда найдёт его труп, – она, скорее всего, обратится к Расселу напрямую со своими требованиями. Он сыграет перепуганного педофила, боящегося разоблачения, и загонит её в смертельную ситуацию. Но прежде он выяснит, где она живёт: это будет указано в её деле условно освобождённой; он надеется застать суку врасплох. Он не станет пытаться прижать её в мотеле «Голубая лента» – не после того, как уже наводил справки о постоялице в номере 22.

Всё будет хорошо. Так бывает всегда. Будущее – глина, а Рассел – мастер-скульптор.

15

Безымянный стоит в дверном проёме между тёмным коридором и тёмной спальней, наблюдая эту сцену через открытую дверь ярко освещённой ванной, что находится в двадцати футах. Когда судьба Гарри Карлайла становится неизбежной, он поворачивается и тихо выходит из дома.

16

Шериф Соакс возвращается в свой великолепный викторианский дом. Внутри он столь же современен, сколь снаружи – старомодно-уютен: скандинавская мебель, ковры «Туфенкян», современные лампы из художественного стекла; большие полотна – абстрактный экспрессионизм, взрыв ярких красок и мощных форм.

Он ставит Аттиле миску сухого корма. Выпуская пса во двор справить нужду, он обнаруживает, что задняя дверь не заперта.

Марвин Оркли, помощник шерифа, заходил днём выгулять собаку. Оркли снова поставил сигнализацию на охрану, но забыл запереть дверь. Утром Рассел устроит ему разнос.

Аттила достаёт из кладовой мяч и хочет играть, но у Рассела много дел и нет времени на игры. «Место», – командует он, и овчарка послушно идёт на свою подстилку в углу, где ложится и грызёт мяч.

Рассел делает сэндвич с ростбифом, сыром хаварти и тёмной горчицей и запивает его ледяным пивом, сидя за компьютером в своём кабинете. Он ищет в интернете сведения об условно-досрочном освобождении Карлы Карлайл – в записях Бриджпорта – и находит её адрес в Остине, а также номер мобильного. Если позже выяснится, что он ею интересовался, он сможет правдоподобно заявить, что связался с ней, чтобы сказать: в последнее время Гарри был в тяжёлой депрессии, помощник шерифа мучился тем, что отвернулся от сестры, и примирение с ней подняло бы ему дух.

Когда Рассел получает нужную информацию и когда приканчивает сэндвич и пиво, он запирает манильский конверт с фотографиями в сейфе и поднимается наверх переодеться из формы в гражданскую одежду. Когда Карла вернётся в мотель «Голубая лента» и обнаружит, что конверт с фотографиями пропал из её чемодана, когда не сможет дозвониться до Гарри, она впадёт в панику и смоется – скорее всего, вернётся в Остин, где, вероятно, заляжет за запертой дверью и обдумает следующий шаг: собрать свою заначку, нарушить условия условно-досрочного и исчезнуть без следа.

Если её не окажется в квартире, когда Рассел туда приедет, он будет ждать, когда она войдёт. Если он приедет уже после того, как она окажется дома, он будет ждать, когда она осмелится выйти. Он превосходный планировщик преступных операций, но импровизатор ещё лучше.

Он не сомневается, чем всё закончится. Будущее податливо, и он лепит его как хочет – бог, который создаёт свой мир и правит им без милосердия.

В гардеробной, сняв форму, босиком и в одних трусах, Рассел подбирает одежду для ночного приключения, когда в дверном проёме появляется мужчина с оружием. Это развитие событий намекает, что какой-то неизвестный скульптор присвоил себе глину, из которой будет слеплено завтра.

– Кто ты такой, чёрт возьми? – требует Рассел.

Рядом с незваным гостем стоит Аттила, с дурацким мячом в пасти, и виляет хвостом.

– В мотеле «Голубая лента», – говорит незнакомец, – я Алекс Хёркос. Вы, вероятно, ошибочно думаете, что я Карла Карлайл.

Мужчина нажимает на спуск. Усыпляющий дротик, не пуля.

Рассел Соакс проваливается во тьму.

17

«Форд» с миссисипскими номерами припаркован через улицу от дома, где Рассел Соакс как раз сейчас приходит в себя и обнаруживает, что заперт в гардеробной: дверь подперта стулом с прямой спинкой. Человек, который не является ни Беном Шепердом, ни Алекс Хёркос, ни Карлой Карлайл, делает звонок с телефона, выданного под конкретную задачу. Другой телефон звонит в пакете, который он ранее вечером подключил к газовой печи в доме Соакса. Это запускает детонатор, поджигающий шесть фунтов концентрированного ускорителя горения, более летучего, чем напалм; огонь разносится по подвалу и, пробиваясь вверх через перекрытия, вырывается на первый этаж с начальной скоростью три фута в секунду, расходясь по кругу на все триста шестьдесят градусов.

Хотя двигатель «Форда» работает и колёса уже крутятся, когда он делает этот звонок, он ещё не успевает доехать даже до конца квартала, как газовая линия даёт пробой, и взрыв выбивает большую часть окон в доме Соакса.

Надёжно пристёгнутый в пассажирском кресле, Аттила роняет мяч, который держал в пасти в ожидании игры, и один раз тявкает.

Ричи Легардо живёт в двенадцати кварталах от шерифа. Когда Безымянный проходит четверть пути, дым уже сочится из-под заклиненной двери гардеробной, а Рассел Соакс орёт, зовя на помощь. Когда Безымянный оказывается на половине пути до дома Легардо, температура в гардеробной переваливает за сто градусов, и огонь начинает прогрызать пол. Когда Безымянный проходит три четверти пути, шериф скребёт дверь, хотя дверь уже горит, обугливаясь и прогорая внутрь; и, возможно, именно в этот миг пол гардеробной проваливается, и Соакс рушится в водоворот пламени – в самое сердце огня, которого он так щедро заслуживает.

Чёртовски изощрённый способ убить себя. Но утром на рабочем компьютере шерифа найдут признание и предсмертную записку.

Когда Безымянный подъезжает к скромному бунгало Ричи и сворачивает на подъездную дорожку, управляющий «Голубой ленты» стоит на крыльце, обняв Роксану Кортес, чей сын Лоренсо был подставлен шерифом и отправлен в тюрьму на двенадцать лет за преступления, совершённые племянником Рассела, Брэдли. Ричи и Роксана поражены яркостью огненного зарева, заливающего восточное небо даже отсюда. Ричи, которого Рассел Соакс беспощадно травил в школе, улыбается, когда их соучастник поднимается на крыльцо.

Они не знают его настоящего имени – да и того, что имени у него нет. Они знают лишь одно: он – тот человек, которого Бубновый Туз и его исследовательская команда подготовили им навстречу. Говорить не о чем. Он пришёл только затем, чтобы дать каждому из них по десять тысяч долларов наличными – деньги, от которых они сначала отказались, когда Туз предложил награду за сотрудничество. Теперь они берут, благодарят, а он говорит:

– Хорошей ночи.

К тому времени, когда он доезжает до дома Деметеров, чтобы попрощаться с Дженни, Максом и Серафиной, от Рассела Соакса, скорее всего, не остаётся ничего, кроме обугленных костей и челюсти с зубами, покрытыми трещинами от жара.

Сью Керн, та самая, что первой рассказала Дженни про Лану Варнер, позвонила и сообщила о взрыве и яростном пожаре в доме Соакса в городе. В окружении детей Дженни встречает «Бена Шеперда» и настоящую овчарку – уже без баллончика от шершней и без пистолета.

Мотыльки порхают вокруг золотистых фонарей на крыльце, раздувая по полу и по стоящей на нём семье увеличенные тени крыльев.

– Всё кончено, да? – говорит Дженни.

– Для вас – да. Для шерифа и одного помощника – да. У них нет ни малейшего шанса уйти от наказания или подставить кого-то другого вместо себя за то, что они натворили. Но для семьи Соаксов, которая его вырастила, и для их политической машины, позволившей ему использовать закон и как оружие, и как щит, – для них это ещё не конец.

Аттила прикипел к Серафине. Он сидит перед ней, смотрит снизу вверх с обожанием, а хвост метёт пол крыльцо.

– Вы сказали, что вы не закон, – вспоминает Дженни.

– И я не закон.

– Они скажут… линчеватель.

– И это тоже не про меня. Технологии меняют словарь. Самосуд рождается из эмоций и слишком часто наказывает невиновных. В этом мире компьютеров, спутникового трекинга и множества других инструментов государственной слежки, доступных хакерам и вне правительства, истину можно найти, если приложить достаточно усилий. А если порой местная полиция не хочет её находить, или суды не хотят её слышать, или тех, кто её обнародует, могут разорить или убить за их старания… что ж, теперь всё равно возможно, чтобы справедливость была доставлена.

Это всё, что он знает – или, как ему кажется, знает, – о том, чем занимаются Бубновый Туз и исследовательская команда.

– В любом случае, – говорит он, – Карлайла и Соакса сочтут убийством с последующим самоубийством.

– Вас ведь зовут не Бен Шепард, верно?

– Нет.

– Мне хотелось бы имя, чтобы помнить вас.

– Бен Шепард – не хуже любого другого. А ваше я всегда буду помнить. Меня завораживают имена. Дженнифер – производное от Гвиневры; по-валлийски это значит «светлая», «прекрасная». Деметра – греческая богиня брака и общественного порядка. Оба имени вам подходят.

Он достаёт из кармана куртки конверт и протягивает Дженни.

– Что это? – спрашивает она.

– Десять тысяч долларов.

– За что?

– Назовите это наградой за то, что вы помогли мне, не побоялись сказать правду о Соаксе.

– Это скорее гёрдон, – говорит юный Макс, до сих пор молчавший.

– Гёрдон? А что это такое?

Мальчик, такой же книжный, как его сестра, говорит:

– В стародавние времена добрый король мог наградить одного из подданных за храбрость и службу короне – и посылал доверенного рыцаря доставить гёрдон, мешочек золотых монет.

– Я не рыцарь, – возражает Безымянный.

Дженни улыбается и качает головой.

– Так вы говорите. Но, по-моему, Макс сейчас сказал правду, которая заслуживает для него самого маленького гёрдона.

Пока все трое стоят, купаясь в золотом свете, оживлённом тенями крыльев, Безымянный думает: в этом мире он не мог бы сделать ничего лучше, чем остаться здесь и прожить с ними жизнь. Но его судьба – не роман, не домашний очаг и не долгий мир.

Стоя на коленях и гладя пса, Серафина говорит:

– Мам, можно мы его оставим?

– Он хороший пёс, – уверяет Дженни Безымянный.

– Я люблю его, – говорит Серафина. – Я уже люблю его.

Он возвращается к «Форду» и едет по подъездной дорожке к окружной дороге. Он ещё не до конца доехал, всё ещё улыбаясь счастью, с каким девочка приняла Аттилу, когда чувствует, как на него опускается видение. Он полностью останавливается, переводит селектор в паркинг.

Перед внутренним взором мерцающим монтажом вспыхивают образы: ямочки на щеках – маленькая девочка, может, ровесница Серафины, с хвостиком, прижимающая к себе плюшевого кролика с вислыми ушами (запах перечной мяты); бледный ранний свет, большая голубая цапля ростом в четыре фута бродит по мелководью, вытягивая длинную шею в поисках малька или лягушки; один жёлтый глаз с большим чёрным зрачком смотрит на него с недобрым предчувствием (и вслед за этим – быстрое, хрипловатое: кок-кок-кок); юная светловолосая официантка в белой форме с голубой отделкой улыбается, ставя перед ним меню (аромат кофе); угрюмый бородатый мужчина бросает на него взгляд – ядовитый, а зелёные глаза – как очищенный яд; какая-то каменная или бетонная башня – высокая, арочная – видна сквозь лобовое стекло в дождевых брызгах; дворники ходят туда-сюда (туп-туп, туп-туп); рой машин – грузовики и легковушки – скользят, сталкиваются, скользят-сталкиваются-кувыркаются на мокром, дождём зализанном асфальте (воют клаксоны); тот самый вислоухий плюшевый кролик лежит под дождём – всё ещё зажатый в отрубленной детской руке (крик).

Он вцепился в руль так, что руки ноют. Судорожно хватает воздух. Сердце колотится.

За два года этих миссий ясновидение показывало ему и то, что уже случилось, и то, чему ещё предстоит случиться. Но мерцающего монтажа вроде этого он не испытывал никогда. Прежде видения не приносили ни запахов, ни звуков – и не были такими яростными, как то, что только что прокатилось сквозь него.

Какой бы странной наукой ни был он благословлён – или проклят – этой силой, он всегда знал: видит ли то, что было в минувшие дни, или то, что будет в днях грядущих. Но теперь ему кажется, будто прошлое и будущее открылись одновременно – что, конечно, неправильно, нелогично.

На него давит тяжёлое чувство ответственности и – странно – тяжесть горя, от которой на глаза выступают слёзы. Но горе о ком? Ответственность за что?

Он не умеет вызывать ясновидение по желанию. Он может просидеть здесь весь остаток дня и всю долгую ночь – и не узнать больше ничего.

Слёзы, так и не пролившиеся, отступают. Сердечный метроном отсчитывает теперь более медленный темп.

Ему нужно работать.

Он включает передачу и едет к концу проезда. На окружной дороге он на миг колеблется – повернуть налево или направо. И тут приходит сообщение от Бубнового Туза с точкой назначения. Он берёт на восток – туда, откуда всегда приходит каждое завтра.

Фотографируя мёртвых

1

Иногда девушке, которой не нравятся пистолеты, всё равно приходится носить оружие – если у неё есть хоть капля здравого смысла.

Миа и Кара Бентон – двадцатишестилетние двуяйцевые близнецы, поэтому не идентичны, но одинаково привлекательны, спортивны, жизнерадостны и влюблены в природу. Миа преподаёт английский в средней школе; Кара преподаёт английский в старших классах. Обе помолвлены и собираются замуж. Они не просто сёстры; они ещё и лучшие подруги.

В детстве они часто ходили в походы с отцом. С тех пор как окончили колледж, они дважды каждое лето выбираются в горы вместе – на неделю за раз. Потому что для них любая лесная глушь – это храм, эти вылазки становятся и духовным опытом, и тем, что укрепляет их связь.

Когда-то лес был безопасен. Единственными угрозами были пумы или медведи, да и те попадались редко. В любом случае их можно было отпугнуть сигнальным горном Attwood – оглушительным клаксоном в маленьком аэрозольном баллончике. В наши дни в глуши бродят существа постраннее.

И у Мии, и у Кары есть разрешение на ношение оружия. В походах они по очереди берут Walther PPK/S калибра .38. Когда в понедельник утром они выходят из Маммот-Лейкс, куда их подвёз жених Кары, у Мии .38 в кобуре на ремне, скрытой длинной футболкой. За пять дней, неся рюкзаки, они пройдут пятьдесят пять миль, главным образом следуя вдоль русла реки Сан-Хоакин через Сьерра-Неваду, мимо водохранилища Маммот-Пул, к озеру Миллертон, где они сняли домик на три дня.

Тропа им знакома. Они рассчитывают сбросить примерно по пять фунтов каждая, но Миа не тревожится, что что-нибудь может пойти не так. Кара – тоже. Они обе оптимистки. Мысль о том, что одна из них или обе могут погибнуть, так и не дойдя до озера Миллертон, им даже в голову не приходит.

2

Поездом, без какого бы то ни было багажа, он прибывает в Сан-Бернардино, штат Калифорния, тёплой июньской ночью, во вторник, когда луна только выходит в плавание по морю звёзд.

Едва ступив на платформу, он слышит сигнал телефона: пришло текстовое сообщение. Это будет предупреждение от Туза Бубен. Больше никто ему не пишет.

С Тузом он никогда не встречался. Они ни разу не разговаривали. Он даже не знает, мужчина Туз или женщина – или нечто более странное, чем и то и другое.

В здании вокзала он проверяет сообщение. Там сказано: «ЛИНКОЛЬН АВИАТОР» – и указан номерной знак.

Найти красивый автомобиль на стоянке нетрудно. Он приседает у задней колесной арки, просовывает руку внутрь и достаёт небольшую металлическую коробочку на магните; внутри – электронный ключ от «Авиатора».

Усевшись за руль, он открывает консоль. Там лежит водительское удостоверение штата Калифорния на имя Кентона Пола Мэллори. На нём его фотография. Подделка, но если полицейский остановит его и пробьёт номер, в базе Департамента транспорта удостоверение будет числиться настоящим – хотя это фантомная запись, внедрённая хакером. Великолепным хакером.

Обычно он не носит при себе никаких документов: даже поддельный документ даёт властям зацепку, с которой можно начать расследование. Но это удостоверение означает, что нынешнее задание потребует слишком много времени в дороге, и риск нарваться на проверку без прав считают опаснее, чем предъявить поддельный пластик.

Вместе с удостоверением – смартфон, выданный исключительно под это задание. Когда он закончит то, что должен сделать, он введёт простой код: телефон вернётся к заводским настройкам, и вся история его использования будет стёрта. А потом он разобьёт его.

Теперь на этот специальный телефон приходит сообщение от Туза: «По I-15 на север до шоссе США 395 на север. Ночлег – на твой выбор».

Человек, который не Кентон Мэллори, не является и кем-либо другим. Его устраивает быть безымянным. Последние два года он успешно действовал под множеством личностей. Амнезия, лишившая его всякого знания о жизни до этого, могла бы психологически искалечить, даже уничтожить, если бы он интуитивно не был уверен: ему куда лучше не знать, кем он был.

К тому же нынешняя жизнь у него – яркая, интересная и наполненная смыслом. Он – чьё-то орудие, выполняет указания, но никогда не чувствует себя использованным. Ему кажется, что он мог сам вызваться на это.

Примерно через тридцать пять миль он приезжает в Викторвилл, небольшой городок на краю пустыни Мохаве. Он ужинает в симпатичном придорожном заведении. Поскольку на сегодня он свободен, он выпивает очень сухой мартини с твистом перед ужином, ещё один – под закуску из тунца ахи, а к стейку берёт бокал каберне совиньон.

Сколько ему лет, он не знает, но официантка – тридцатилетняя с небольшим Шона – возможно, его ровесница. Она флиртует всерьёз. Он подыгрывает – до поры. Хотя он не прочь, чтобы им пользовалась привлекательная женщина, сам он никогда не пользуется женщинами бездумно, и в конце концов говорит:

– Я просто проездом.

– Мы все проездом, – отвечает она, но сама в это не вкладывается. Она играет роль в нуарном фильме у себя в голове.

Под её беспокойством и распущенной позой скрывается подавленная добропорядочность, из-за которой ей всегда будет больно за то, что она обесценивала себя, – и, даже в эти странные времена, он считает, что так устроено большинство людей.

– Вероника, – говорит она, кивая на другую официантку, – сказала, ты выглядишь опасным. Но у девчонки ни капли духа авантюризма.

– И слава богу, – говорит Безымянный. – Девушки, которым хочется капельки опасности в жизни, в итоге получат её сполна.

Он оставляет триста долларов чаевых. Щедрые чаевые – у него привычка, его единственная роскошь.

Снаружи луна стоит высоко, рядом сияет яркая Венера. Воздух сухой, прозрачный и слегка пахнет известью – от одного из местных цементных заводов.

Под именем Кентона Мэллори он платит наличными вперёд за номер в двухзвёздочном мотеле, где чистая, пахнущая свежестью стойка регистрации намекает: тараканов тут не терпят.

Безымянный достаёт из багажника «Авиатора» чемодан Samsonite. Его оставил там кто-то из таинственной команды, работающей с Тузом Бубен.

В номере он кладёт чемодан на кровать и открывает. Три смены одежды – в основном джинсы и футболки. Пиджак полегче того, что на нём сейчас, сшитый так, чтобы скрывать плечевую кобуру. Электробритва и туалетные принадлежности. Мини-диктофон, на который загружены сведения по текущему делу.

Как обычно, там есть и оружие – его стандартный Springfield Armory TRP-Pro .45ACP, с пятидюймовым стволом. Семизарядный магазин, запасной магазин, глушитель. Плечевая система Galco для оружия. И пистолет для дротиков с транквилизатором.

Есть и двадцать тысяч долларов – сотнями и двадцатками. Не всё это уйдёт на чаевые официанткам.

Сидя на кровати, он слушает двадцатиминутное досье по делу. Если бы он попытался воспроизвести запись ещё раз, на диктофоне ничего бы не оказалось. Но это не проблема. Ему не нужно слушать дважды. Ирония в том, что при его прошлом, скрытом за занавесом амнезии, он обладает безупречной памятью на всё, что прочитал или услышал за последние два года.

Его удивляет наказание, которое Туз назначил человеку, ставшему их целью. Следует ли чудовищу, не знающему милосердия, даровать милосердие в конце? Цивилизованные люди говорят: да. Но, возможно, именно такие жёсткие экземпляры, как Туз, и делают цивилизацию жизнеспособной.

Безымянный принимает душ, чтобы утром уже не тратить на это время, чистит зубы, ложится спать в трусах и выключает лампу.

К тумбочке прикручены болтами радиочасы, но будильник он не ставит. Он всегда засыпает в течение минуты и просыпается ровно в то время, которое заранее назначает.

Он никогда не видит снов – во всяком случае, не помнит их. Однако наяву у него порой бывают видения, вспышки ясновидения, которые часто пугают не меньше кошмаров.

В ту минуту бодрствования, что остаётся после того, как голова касается подушки, он думает не о том, кем он был когда-то, не о том, почему та жизнь осталась позади и её уже не вернуть, не о том, какая организация финансирует его и конструирует его задания. Его занимает лишь одно: как из него сделали то, чем он стал. Должно быть, тут замешана странная наука – и это его интригует.

Сон.