Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

16

Высоко в ночи, где звёзды существуют не только над головой, но и со всех сторон; над легендой Техаса, которую никак не подтверждает отсутствие внизу огней, – там, где Земля кажется скорее мыслью, чем реальностью, – «Гольфстрим V» мчит на запад, к соседнему Нью-Мексико, где ещё больше земли без огней. Такое отсутствие света уместно: цель этого рейса – доставить тьму к тьме.

17

Омерзительная вонь, грохочущая музыка, непрерывные обвинения мертвеца, двери, которые сами собой запираются, окна, которые не разбить, – всё это вызвало у неё жестокую головную боль, словно пазухи в её черепе и есть самый источник «Helter Skelter», словно голос Майкла исходит из самых глубинных тканей её мозга. Зажимать уши – бесполезно. Покинув кабинет, она поначалу мечется по коридору, из комнаты в комнату, в поисках хоть какой-то передышки, топча уже раздавленную скорлупу, не в силах думать, потому что музыка так громка, что картины вибрируют на стенах, а стены дрожат, словно сам дом боится мстительного духа, вторгшегося в него. Свет пульсирует в такт грохочущей музыке, и каждая вспышка загоняет смрад всё глубже в её лёгкие, так что она почти на грани синестезии – того мгновения, когда пять чувств перепутаются и образы начнут пахнуть, а не видеться, а звуки – видеться, а не слышаться.

Воздух стремительно нагревается, словно где-то рядом клокочет пожар – возможно, прямо в стенах, – и этот большой дом кажется сжавшимся в кокон. На неё набрасывается клаустрофобия. Нет, это уже не кокон. Гроб. Она заперта в этом доме вместе с ревенантом собственного мужа, и крышка опускается. Он хочет задушить её – воздухом, горячим, как в печи! – хочет оглушить и ослепить. Головная боль раскалывает ей череп. Жара усиливает отвратительную вонь. Каждый новый приступ рвоты приводит к ещё более сильной тошноте, пока она не прислоняется к стене, не опускает голову и не извергает полупереваренную еду, которую съела в самолёте.

Рвота пугает её, потому что она знает предания о призраках, законы потустороннего мира, которые управляют такими встречами. Если в страхе ты отдаёшь злому духу свои слёзы – или пугаешься до того, что мочишься или тебя рвёт, – тогда сущность получает право взять другую жидкость: твою драгоценную кровь. После того как её вырвало, положение становится опасным, и ей нужно отчаянно заставить себя думать – несмотря на молотящую музыку, пронзительную вонь и удушающую жару.

На кухне она распахивает ящик и сгребает в кулак кухонные полотенца. Большая кладовая – одно из немногих мест в доме, где дверь без замка. Там же нет динамика музыкальной системы. Нет вентиляционных решёток отопления. С полотенцами в руках она заходит в кладовую, включает свет, плотно закрывает дверь. «Helter Skelter» всё ещё обрушивается на неё, но уже не так навязчиво, как прежде. В кладовой тепло, но не так жарко, как в остальном доме.

Самое большое облегчение – от ужасного запаха: он просачивается к ней лишь через щель толщиной в восьмую долю дюйма между дверью и порогом. С трёх сторон – глубокие полки, заставленные продуктами. Она открывает бутылку воды, пропитывает полотенце и прижимает мокрую ткань вдоль щели у нижнего края двери. Открывает банку лимонного мармелада и подносит к носу, пытаясь подсластить зловоние, прилипшее к её пазухам, засевшее в лёгких и отравляющее каждый выдох.

За годы она прочла книги, где описывались сотни случаев нечистых домов. Лишь в немногих дух проявлял себя с такой силой, как сейчас. В любом случае – идёт ли речь всего лишь о призрачных шагах и тенях без источников или о полтергейсте, который превращает мебель в щепки, – со временем сущность истощается. Ей нужно только переждать, и скоро она сможет выйти из дома. Просто переждать. Всё будет хорошо.

18

Психологи, которые работают с Тузом, предполагают четыре возможных реакции, которые эти инсценированные события могут вызвать у социопата, настолько одержимо суеверного, как Люсия Риккенбах. Один из прогнозов состоит в том, что она отступит в чулан или в кладовую – как уже сделала.

Девлин встаёт со стула.

– За работу.

– Пока ты внизу, я уберу вонь, – говорит Безымянный. – Но не задерживайся. Она, скорее всего, не распахнёт дверь кладовой в ответ на тебя, но лучше не давать ей такой возможности.

19

Стены гудят от «Helter Skelter». Банки на полках в кладовой звякают друг о друга всякий раз, когда ударные набухают и когда голос Леннона или Маккартни срывается в крик.

Люсия сидит на полу, подтянув колени и обхватив ноги руками, когда полотенце для посуды, подоткнутое вдоль нижнего края двери, начинает наливаться характерной краснотой. Затем что-то протискивается под дверь, сквозь щель в четверть дюйма, скользит поверх мокрой ткани – что-то, измазанное тёмной, вязкой кровью. Это меню из парижского ресторана, где Майкла застрелили.

Она не прикоснётся к нему. Никогда. Во время явлений или спиритических сеансов кровь проявляется редко. Любой медиум, любой опытный охотник за привидениями, любой человек, прозревший существование иных сущностей, что ползают по этому миру, скажет вам: кровь, проявившаяся при таких обстоятельствах, ни в коем случае не должна быть тронута; ей нужно дать расплыться, иначе тот, кто прикоснётся к ней, наверняка умрёт прежде, чем рассветёт новый день.

Под дверь сочится ещё больше тёмной крови, просачивается мимо полотенца, мимо меню. Люсия пятится, пока не упирается в полки. Она смотрит на кровь, но та не исчезает. Она смотрит и смотрит – а кровь остаётся.

Сначала она каждые несколько минут смотрит на часы, но скоро уже не может выносить одного их вида. Хотя время идёт, грохочущая музыка становится громче, расширяя воображаемую трещину в её черепе, которую очерчивает головная боль. Смрад просачивается под дверь, побеждая мармелад, который она нюхает. Из кухни, перекрикивая «Helter Skelter», Майкл орёт: «Убийство, убийство, убийство!»

Повтор этого слова уносит её назад во времени, назад – через значимые моменты жизни, посвящённой ненависти и привязанной к суевериям, которые уберегли её от знания какой бы то ни было правды. Даже в памяти ненависть становится изысканно-острой, всякий раз когда выражается в убийстве – или в убийстве, совершённом другими по её указанию, – и теперь она задерживается на каждой мерцающей луже крови, отмечающей важную точку в её жизни. Вокруг сгущается тьма, пока она движется назад; и с наслаждением она собирает к себе сгущающуюся тьму, укутываясь тканью пустоты. Она вновь переживает убийство богатенького мальчишки в старшей школе – того, кто обещал жениться, взял своё удовольствие – и затем отрёкся от клятвы. Она скользит назад, год за годом, пока ей снова не четыре: в ту ночь, когда она видела, как молот дробит череп её отца и дробит снова, когда, зажатая в объятиях Вальжан, она дважды кубарем скатилась по лестнице со второго этажа на первый. Она очнулась лишь спустя несколько дней в больнице; избитая мать сидела рядом и без конца бормотала о том, что сделал с ними ненавистный отец, – чтобы ни у кого не осталось сомнений.

Когда рассыпающийся разум Люсии возвращается в дом в Ла-Хойя, она обнаруживает себя в кладовой и, по свидетельству наручных часов, понимает, что прошло почти пять часов. «Helter Skelter» наконец стихает до тишины. Смрад почти ушёл, и чудовищная жара сильно спала. Злое скандирование – «Убийство, убийство, убийство» – продолжается тише, пока она не понимает, что единственный голос, который она слышит, – её собственный; и тогда она тоже замолкает.

Кровь по ту сторону двери загустела и подсохла по краям лужи, но так и не расплылась. Это сбивает её с толку, пугает. Проявившаяся кровь остаётся преградой к бегству: Люсия не смеет ни прикоснуться к ней, ни наступить в неё.

На кухне звучит знакомый голос:

– Где ты, девка? Что за чёртову грязь ты сама тут развела? Блевотина в коридоре. Разлитое вино на кухне. Мусор на полу. Ты всегда была свиньёй.

Дверь кладовой распахивается – и вот она, Вальжан Джонс, последняя встреча с которой была двадцать лет назад. Старая сука в чёрных легинсах и длинной чёрной блузке; она похожа на тарантула, который спрятал шесть лап и пытается сойти за человека.

20

Этого слишком много. Люсия измотана осадой, которую ведёт призрак, уже больше пяти часов, а теперь ещё и это… это чудовище.

– По двадцать блоков сигарет на каждое Рождество, – говорит Вальжан; её кислые зелёные глаза – дымные лужицы яда. – Просто табак, даже не «Мэри Джейн», и ни доллара, чтобы помочь твоей бедной старой матери.

Прижавшись спиной к стеллажам, Люсия медленно поднимается на ноги – не меньше напуганная этим явлением, чем всем, что было до него.

– Что ты здесь делаешь?

– Пришла забрать своё. Двадцать лет – ни доллара от плоти моей, от крови моей, а Шепард Шоу обращается со мной как с королевой, привозит сюда на своём частном самолёте.

– Шепард Шоу? Ты, старая обкуренная мразь, у тебя деменция от травы. Шепард Шоу давно умер.

– Он не мёртвее меня. Говорит, что поступит со мной по справедливости, – и поступает; и всё продолжает поступать так, как ни один мужик не поступал. Какая ты неверная дочь – может, в тебе больше мужского, чем женского: снаружи одна шлюха, а внутри – жадный похотливый мужик. Наверняка сифилитичка. Меня от тебя тошнит.

Двадцать лет назад Люсия сбежала от постоянной брани этого существа. Сейчас она чувствует себя куда сильнее раздавленной и затравленной Вальжан, чем «Helter Skelter» и вонью кремации.

– Шепард Шоу? Шепард Шоу был моим тупым качком-парнем в старшей школе, врущим дерьмом. Я убила его в свой шестнадцатый день рождения.

Глаза Вальжан распахиваются, выпученные, как у летучей мыши.

– Это так звали мальчишку, части которого ты принесла домой в банке?

– Те части, которые лживый слизняк ценил больше всего, – подтверждает Люсия. – Мы закопали пакет с ним на заднем дворе.

Вальжан приводит мудрость веков:

– Ни один убитый мужчина, если его оскопили между первым ударом и смертельным, не сможет преследовать убийцу.

Её лицо, копчёное временем, складывается в демоническую улыбку.

– Ты так и не сказала мне, что сделала с остальным.

– Чёрт, и правда у тебя деменция. Я же сказала. Я украла моторную лодку, вывезла его в Мексиканский залив, обвесила цепями и столкнула за борт. Что ты здесь делаешь? Я не хочу, чтобы ты была здесь.

– Пришла забрать своё.

– Здесь ничего не твоё, ты, старая раковая свинья. Ни цента.

– Пришла за своей долей того, за что ты убивала этих мужей.

– Ты их не убивала. Всё, что я получила, – моё.

– Я расскажу копам, как ты убила этих мужей.

– Посмотри на себя, выжившая из ума карга. Никто тебе не поверит.

И тут появляются кошки. Пять упитанных белых кошек лениво вьются вокруг ног Вальжан, заходят в кладовую. Сразу же принимаются вылизывать загустевшую кровь.

Внезапное появление матери – уже слишком, а это слишком, умноженное на десять. Другие белые кошки, задолго до этих, были причиной её ночных ужасов в детстве.

– Помнишь, – спрашивает Вальжан, – как я клала их к тебе в кроватку, а потом в постель, чтобы они расцарапали тебе лицо и навсегда оставили шрамы, если во сне ты скажешь хоть слово против меня. Чтобы они высосали из тебя дыхание жизни, если решат, что ты можешь предать меня.

Люсия содрогается от воспоминания.

– Тогда их было восемь. Восемь кошек в моей кроватке, когда я была маленькой, в моей постели.

– Я приведу ещё двадцать, чтобы они правили этим домом, – говорит Вальжан, – пока ты не расскажешь, как убила каждого мужа и кого ещё убила. Тогда я буду владеть тобой и заберу всё, что мне причитается. Я буду владеть тобой.

Кошки вылизывают кровь и поворачивают на Люсию свои сияющие глаза.

Люсия не сможет отбиться от двадцати пяти кошек, подчинённых Вальжан. Люсия не сможет выносить Вальжан.

– Джонни утопил Феликса Стоссела, а я прирезала Джонни. Сэма Роскина я сделала, когда он спал под «Амбиеном», – вколола ему грязь. Человек по имени Кэри застрелил Майкла за меня в Париже, а через два дня я перерезала ему горло. Я заплачу тебе. Слышишь, ты, злобная старая сука? Я заплачу. Но ты не можешь оставаться – ни с кошками, ни без кошек. Даже я больше не могу здесь оставаться: здесь больше нет покоя, нет покоя ни в одном из домов, которые я получила от Майкла.

Вальжан прижимает левую ладонь к левому уху и, кажется, говорит с кем-то, кроме Люсии.

– Нет. Ещё нет. Нет, этого недостаточно.

Холодный дождь отчаяния прокатывается по Люсии.

– Я сказала, что заплачу, чтоб тебя. Я заплачу, заплачу. Но мы не можем здесь оставаться. Это может начаться снова. Майкл может вернуться.

– Я хочу, чтобы она была на коленях, – заявляет Вальжан, всё ещё прижимая руку к левому уху. – Я хочу, чтобы жадная свинья стояла на коленях и извинялась за то, что столько лет гадила на меня. Люсия, на колени.

Отчаяние превращается в панику. Люсия отчаянно хочет выбраться из кладовой, выбраться из дома. Проявившаяся кровь, которая станет для неё смертью, если она прикоснётся к ней; кошки, которые её задушат; мегера, призванная сюда какой-то тёмной силой, непостижимой разуму: это слишком, слишком, невыносимо; сердце грохочет, дыхание застревает в груди.

– Думаешь, ты такая красавица, – говорит Вальжан, – а я вижу только личинку, замаскированную под человеческую кожу. Твой отец был личинкой, и ты личинка, и ты встанешь на колени!

Если ей придётся наступить в кровь – пусть. Если кошки с визгом вскарабкаются ей на ноги в бешеной ярости – пусть. Люсия тянется под полку кладовой, щёлкает кнопкой на механических ножнах, освобождает оружие и бросается вперёд с ножом, поднятым высоко, чтобы вонзить его со всей силой в грудь Вальжан.

У карги тоже нож – в костлявой правой руке; она вскидывает его от бедра, где прятала. Угол атаки у неё короче, а значит, удар быстрее. Лезвие распарывает Люсии живот, вскрывает её с такой ужасной эффективностью, что она роняет оружие и падает, умирая, к ногам матери.

21

Ну что ж, вышло иначе. Столкновение матери и дочери не закончилось ни одним из тех исходов, которые Туз и команда представляли, планируя эту операцию.

И миг ясновидения Безымянного, когда ему казалось, что он предвидит Люсию с ножом, вспарывающую ему живот, на деле оказался Люсией с ножом, которой Вальжан вспарывает живот другим ножом.

Без оружия, с вынутым из левого уха устройством связи, Девлин проводит Вальжан в гостиную, где она разваливается в кресле Рульмана, в световом пятне от лампы Тиффани с красно-зелёным абажуром с восточным маком. Кошки сбились у её ног.

Безымянный сидит напротив, Девлин стоит у камина.

– У нас на плёнке было признание Люсии Риккенбах, – говорит Безымянный.

– Почему вы продолжали так давить на неё?

– Жадная свинья должна была извиниться за то, что все эти годы обращалась со мной как с дерьмом. Ей всего-то и нужно было – извиниться.

– Но теперь вы убили её, – говорит Девлин.

– Это была самооборона.

– Откуда у вас нож? В самолёте его не было.

Вальжан ухмыляется и подмигивает – выражение самое что ни на есть тревожное.

– Она у меня научилась прятать ножи под мебелью. У меня их полно – и у неё. Ни один озабоченный мужик не застанет меня врасплох. Я нащупала нож под столиком в вестибюле, когда вошла через парадную дверь.

– Это может выглядеть как доказательство умысла на убийство.

– Самооборона, – упирается она. – Ни один суд меня не осудит.

– Мы с друзьями с судами не имеем дела.

– Ну тогда мне придётся, – говорит Вальжан, – чтобы получить наследство.

– Наследство?

– Что было её – теперь моё.

– Готов спорить на жизнь: вас нет в её завещании. И потом у нас есть её признание. Она убивала, чтобы получить своё богатство. Никаких прав на него у вас нет, миссис Джонс. Вы больше не можете оставаться здесь, как мы планировали, и передавать вашу запись властям. Запись останется у нас, а вас мы отправим обратно во Флориду – с деньгами, которые обещали. Вы будете тихо жить там со своими кошками и забудете про наследство в миллионы.

Вальжан выпячивает грудь, вскидывает подбородок и заявляет:

– Ни один чёртов мужик не будет мне указывать. Слушай меня, Шепард Шоу, или кто ты там, к чёрту, такой. Я хочу свои миллионы – и я их получу.

Девлин вызвал троих участников бригады, которые приехали сюда с ним в прошлое воскресенье. Они прибудут на том же фургоне и снимут с дома почти всё, что установили, прежде чем в понедельник вернутся домработницы и обнаружат тело Люсии при странных обстоятельствах. Признание, которое должно было отправить Люсию в учреждение для невменяемых преступников, больше не нужно.

Единственная проблема теперь – Вальжан.

Безымянному отвратительно решать, что с ней делать. Она убила мужа и сделала из своей дочери чудовище. Он и раньше казнил убийц – некоторых с куда более тёплыми характерами, чем у миссис Джонс, – но никогда не испытывал удовольствия от этой необходимости.

Он смотрит на Девлина. Их взгляды сцепляются. Но неправильно перекладывать эту ношу на другого. Здесь Девлин не старший оперативник.

Когда Безымянный медленно встаёт, порыв ветра каким-то образом прорывается мимо каминного колпака и с воем несётся вниз по дымоходу – такой сильный шквал, что он пробивает закрытую заслонку и взрывается в топке. Тяжёлая латунная каминная решётка с грохотом падает плашмя на под, пугая Девлина, и тот вскрикивает.

Вальжан Джонс вскакивает, когда пустотный вой ветра нарастает до ужасающего визга.

Шквал врывается в гостиную, гремит жалюзи, сдвигает картины на стенах. Этого странного ветра хватило бы, чтобы опрокинуть стойку с каминными принадлежностями, но что-то куда более грозное, чем ветер, подхватывает все четыре инструмента и закручивает их в воздухе, жонглируя ими.

Кошки бросаются в укрытия под мебелью.

– Полтергейст, – говорит Вальжан Джонс.

Визг ветра превращается в пронзительный женский крик ярости. Люсия. Каминная лопатка метается через комнату и с силой хлещет Вальжан по лицу; следом летят обе вилы для поленьев – одна пронзает грудь, другая – живот. Когда старуха, шатаясь, делает шаг к Безымянному, заострённая кочерга прошивает ей шею, перерезая одну или обе сонные артерии. Она валится так же неуклюже, как опрокинувшееся пугало; её хрип и судороги заканчиваются за считанные секунды.

Воздух недвижим. Вой ветра и леденящий крик Люсии теперь кажутся привидевшимися.

Двое мужчин встречаются взглядами.

После паузы Девлин спрашивает:

– Ты когда-нибудь…?

– Нет. Никогда.

– Я не верю в…

– Я тоже.

– Значит, я этого не видел, – говорит Девлин.

– И я тоже.

– В отчёт это не попадёт?

– А как оно может попасть, если этого не было? В доме ведь нет внутренних камер наблюдения?

– Только наши мини-камеры по Wi-Fi, которые мы поставили для операции. Их все снимут.

Безымянный кивает.

– Значит, будет выглядеть так, будто какой-то психопат вломился, зарезал дочь, а мать заколол и забил до смерти.

Их хакеры вычистят из авиационных данных перелёт на частном джете, который доставил сюда Вальжан.

– Ты считаешь это победой? – спрашивает Девлин.

– Чёрта с два. Это провал. Может, то, что они обе мертвы, и есть справедливость. Но я не про справедливость. Разве всё это не должно быть про правду – смывать ложь правдой? А теперь нет способа прикрыть нам задницу и при этом вытащить наружу правду о том, что они натворили.

– А кошки? – говорит Девлин.

– Они могли бы быть милыми кошками, если их отучить от «Бенадрила».

– Туз может найти им дом, – говорит Девлин.

Ему приходит сообщение; он читает.

– Моя бригада будет меньше чем через час.

Они смотрят на мёртвую женщину.

Они смотрят на камин.

Они смотрят друг на друга.

– Ну что ж, – говорит Безымянный, – мне пора.

Его «Эскалейд» ждёт на подъездной дорожке. После того, что было в доме, звёзды в своих узорах кажутся ещё страннее, чем обычно.

Минутой раньше, уверяя Девлина, что он тоже не верит в призраков, он говорил не всю правду. Силы, которыми его наделила какая-то наука, недоступная его пониманию, сделали его остро восприимчивым к тому, что мир, который он когда-то называл обычным, на самом деле прошит тайнами; нити странности вплетены во всё – они видимы, хотя немногие хотят их видеть.

Всего несколькими днями раньше, в лесу Сьерра-Невады, к нему через деревья подошли красивая женщина и двое детей – девочка лет девяти и мальчик пяти. Они были одеты не по месту и не по сезону; они были так же безмолвны, как те, кто уже не живёт. Явление длилось недолго – и они растаяли. Тогда он счёл встречу необъяснимой – или сделал вид, что счёл.

Позже он признался себе в том, что давно знал, но избегал обдумывать: он – человек, которого преследуют. Были ли те трое в лесу воспоминаниями, вызванными из глубины его подсознания, или настоящими духами – явление было кратким. В любом случае он почувствовал: какая-то его вина, укрытая амнезией, призвала их – либо из прежней его жизни, либо из иного мира. Он никогда не убьёт ребёнка – или невинного, какой казалась та женщина. Но чтобы быть отчасти ответственным за чью-то злую судьбу, не обязательно наносить смертельный удар.

Возможно, работа, которую он делает сейчас, – это компенсация за провалы прошлого. И если так, то мрачные раздумья лишь отвлекают его от того, что он обязан делать; лучше позволить прошлому оставаться прошлым – так ему будет легче выполнить миссию. Отрицание живуче, потому что оно успокаивает.

В «Кадиллаке Эскалейд» он едет на север по межштатной автомагистрали I-405. Возможно, он проведёт несколько дней в Ньюпорт-Бич, ожидая, что Туз приготовил для него дальше.

Толстая луна прошла вершину своей дуги, катится на запад, как монета по желобку к прорези, и когда она упадёт, возможно, торговый автомат этого загадочного мира выдаст предмет, настолько богатый правдой, что человечество сможет начать исцеляться им.

В его внутреннем взоре он видит вихрь, вырывающийся из камина.

Есть многое в небе и на земле… что и не снилось твоей философии.

Всплывшие из памяти слова из «Гамлета» удивляют его. Он и не знал, что хоть сколько-нибудь является шекспироведом.

И тут понимание вызывает улыбку. Есть многое в небе и на земле… что и не снилось твоей философии, и сам Безымянный – одно из таких многих.