Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

14

Миа и Кара Бентон встают до рассвета и завтракают энергетическими батончиками. Миа ничего не имеет против миндаля, макадамии, какао-порошка, изюма, молочных протеиновых концентратов, соевого экстракта, экстракта корня цикория, стабилизаторов и прочих полезностей такого рода, но она будет рада тем трём дням в хижине над озером Миллертон, где они смогут есть яичницу, бекон, картошку и тосты из хлеба с корицей, щедро намазанные маслом.

Они стоят рядом и смотрят, как восточное небо расцветает пылающим небесным розарием – золотым, розовым, коралловым, – который медленно бледнеет, как бледнеют настоящие розы. Потом, в утренней синеве, они выходят на речную тропу – к озеру и к завершению своего пятидневного похода. Пройдя две мили, они выходят из леса на овальный луг, похожий на небольшой амфитеатр: на востоке – изогнутые, ступенчатые уступы выветренного камня, словно поднимающиеся ряды сидений; ровная трава – как сцена; река и поднимающаяся земля за стремниной – как драматический задник.

В центре луга стоит мотоцикл. Рядом с ним, сидя по-турецки на единственном каменном пьедестале посреди травяной сцены, – Адонис: в утреннем тепле он по пояс голый, загорелый, мускулистый, с лицом таким же эффектным, как и тело. Он фотографирует этот впечатляющий амфитеатр, а сосны на его гребне стоят, как часовые.

– Ух ты, – говорит Кара.

– Ага, – говорит Миа.

– Мы обе помолвлены?

– Я слышала, что да.

– Мой жених симпатичный.

– И мой тоже.

– Тогда кто этот парень на камне?

– Сверхъестественное искушение.

– Как называется мужской вариант суккуба?

– Инкуб.

Фотограф замечает, что он не один, встаёт и начинает фотографировать их.

– Ух ты, стоя он ещё лучше, – говорит Миа.

– Ага, – говорит Кара. – Но мы сильные.

– Мы сильные, – соглашается Миа.

Кара вздыхает:

– Пиво я не люблю, но эти шесть кубиков – люблю.

Миа смеётся:

– Тебе не кажется, что волосы чуть-чуть слишком… уложены?

– Да они совсем уж уложены, – соглашается Миа.

Фотограф спускается с камня и одной рукой подзывает их подойти ближе, продолжая снимать.

Сёстры идут к нему через высокую траву.

15

«Роллейфлекс» издаёт свой характерный звук, такой манящий для множества людей в этом мире самолюбования, и приближающаяся пара будоражит Палмера. Они будоражили бы его ничуть не меньше, будь они мужчинами, ничуть не меньше, будь они стары, потому что его возбуждает одно: их жизни – его, чтобы отнять. Он не прикоснётся к себе, даже через джинсы, но от предвкушения у него всё почти болезненно налилось.

Обычно он обездвижил бы их пистолетом со шприц-дротиками с транквилизатором, увёл бы с маленького луга в место неподалёку, но ещё более глухое, связал бы их и занялся бы ими с помощью инструментов, которые доставляют ему столько наслаждения. Но потребность его велика, а удовлетворение сорвали в Долине Смерти, сорвали ещё раз, когда его выдавили из Лоун-Пайна, прежде чем он успел даже поискать добычу в Национальном лесу Секвойя. Мучить этих двух животных – значит лишь отсрочить высшее упоение: забрать их жизненную силу себе.

Они всего в двадцати футах от него, когда он ставит камеру на скалу, где сидел, улыбается женщинам и с неподдельным восторгом говорит:

– Какая неожиданная картина.

Он тянется к кобуре на ремне у себя на пояснице и выхватывает девятимиллиметровый пистолет «Хеклер и Кох». Он открывает огонь, целясь то в грудь, то в лицо.

16

Они не однояйцевые близнецы, но реагируют одинаково: мгновенный, выворачивающий нутро и молотящий сердце ужас при виде пистолета, взрывной рывок «бей или беги» – в бегство при треске первого выстрела и вспышке пламени у дула. Мие некогда выхватить «Вальтер» .38 из-под свободной футболки – ублюдок стреляет в упор. Разворачиваясь в унисон, сёстры несутся обратно тем путём, которым пришли, надеясь, что рюкзаки сумеют остановить пули – нелепая, тщетная надежда! – и тут грохочет второй выстрел, третий, четвёртый. Миа всё ещё на ногах, не задетая, бежит; Кара тоже. Причёсанный ублюдок, должно быть, худший стрелок на свете, но он наверняка мчится за ними, пока пятая и шестая пули с рёвом режут луг и эхом отскакивают от каменного амфитеатра, уходят сквозь деревья, отражаются от поднимающейся за рекой земли.

Когда выстрелы наконец смолкают и они добегают до деревьев живыми, Миа решается оглянуться. Красавчик распластан на земле у постамента из природного камня – может, мёртв, – а над ним стоит другой: не такой красавец, зато крупный, крепкий, в руке у него какое-то оружие.

– Да откуда он, чёрт возьми, взялся? – выдыхает Кара.

Выдёргивая «Вальтер» из кобуры на поясе и чувствуя, как сердце, кажется, рикошетит о каждое ребро в своей клетке, Миа говорит:

– Что бы это ни было, ещё не конец.

Новый парень окликает их:

– Он лежит. Здесь безопасно. Мне нужна ваша помощь.

– Может, он лесной рейнджер, – говорит Кара.

– На нём нет формы.

– Может, рейнджер в штатском.

– Вот дерьмо.

Парень кладёт оружие на каменный постамент, отходит от него и снова кричит:

– У вас оружие есть. У меня – нет. Мне нужна ваша помощь.

17

Девушки хотят знать, кто он такой, и Безымянный уверяет их, что знать этого они не хотят, что им не нужно увязнуть в этой истории – разве что помочь ему убрать стрелка с луга.

Они хотят знать, кто такой этот бесчувственный красавчик, и он говорит им, что ситуация похожа на мрачную сказку: стоит лишь узнать имя людоеда – и ты навсегда окажешься в его мире.

Миа – та, что с короткими каштановыми волосами, – держит в руке Walther .38, и поэтому Безымянный говорит другой, с длинными рыжевато-каштановыми волосами, Каре, забрать оружие с каменного постамента, чтобы она была уверена: он не применит его против них.

– Это ружьё, стреляющее дротиками с транквилизатором. Он вырублен минут на двадцать, может, и больше. Мне нужно спустить его по тропе к месту, где я оставил свой внедорожник.

– Этот сукин сын промазал шесть раз подряд, в упор, – говорит Кара. – Как он мог промазать?

– Пистолет был заряжен холостыми, – говорит Безымянный. – Я подменил патроны, когда он оставил его у себя в комнате в Фёрнес-Крик. Я думал, рано или поздно он будет стрелять в меня.

– Какой Фёрнес-Крик?

– Неважно. Надо усадить его на мотоцикл. Одна из вас – с каждой стороны, держите его одной рукой, другой – держитесь за руль, а я буду хватать его сзади и толкать. Проведём мотоцикл примерно милю – туда, где мне пришлось оставить свои колёса.

– Ты серьёзно?

– Да. Серьёзно. Я от природы не шутник.

– Что ты собираешься с ним сделать? – спрашивает Миа.

– Тебе лучше не знать. В любом случае он жестокий социопат-убийца, так что не вздумай проникнуться сочувствием.

– Мы не все тут сострадательные, нам просто любопытно, – говорит Кара. – Я бы этого ублюдка пристрелила – без проблем.

– Оставьте его мне, – советует Безымянный.

– Может, нам лучше уйти отсюда, – говорит она.

– Вы у меня в долгу. Я спас вам жизни.

– Я ему вроде как доверяю, – говорит Миа.

– Это полный бред, но я тоже ему вроде как доверяю, – соглашается Кара.

– А что с камерой красавчика? – спрашивает Миа.

Безымянный пожимает плечами.

– Оставь. Пусть медведи делают селфи.

Трое усаживают Оксенвальда на мотоцикл. Подпирая его на сиденье и с трудом удерживая на месте, они катят его через луг и выводят на тропу меж деревьев.

На полпути к Lincoln Aviator он начинает приходить в себя, и Кара стреляет в него ещё одним дротиком с транквилизатором и говорит:

– Вот это приятно.

Когда они добираются до Aviator и через дверцу багажника загружают туда бесчувственного человека, Безымянный сдёргивает с убийцы Rolex Daytona и предлагает часы женщинам.

– Зачем нам это? – спрашивает Миа.

– Редкие часы. Стоят двести тысяч баксов.

Они таращатся на него, широко раскрыв глаза и рот.

– Этого не может быть, – говорит Кара.

– Может. Скажете, что нашли их на тропе, в грязи. Продадите через дилера коллекционных часов. Живите себе спокойно.

Когда Миа принимает часы, Безымянного настигает один из тех редких приступов ясновидения, которые, как он подозревает, могли быть искусственно вшиты в него вместе с амнезией и способностью просыпаться ото сна точно в заранее назначенный момент.

Брюнетка – Миа Бентон – лежит на полу в спальне, где произошла жестокая схватка. Она избита, мужской галстук туго стянут у неё на горле, а распахнутые глаза мертвы и не видят. Мужчина – Деннис, Деннис Ярдли – готовится завернуть её тело в одеяло, чтобы перенести его, избавиться от него.

– Не выходи за него, Миа. Ради бога, не выходи за Денниса. Он не тот, кем ты его считаешь. Он убьёт тебя.

Обе женщины смотрят на него с куда большим изумлением, чем то, с каким приняли Rolex.

– Откуда ты знаешь Денниса? Ты же не знаешь нас, нашей жизни, – говорит Миа.

– Иногда я вижу вещи. Видения. Мгновения прошлого. А иногда – мгновения будущего, которые сбудутся, если только . . . если только ты не предпримешь шагов, чтобы это изменить. До свадьбы два месяца, верно? Да. Верно. Узнай, кто он, Миа. Узнай, кто он на самом деле. Пообещай мне.

Растерянная, она говорит:

– Но я и так уже знаю.

– Узнай, – настаивает он.

– Ладно. Хорошо. Наверное… как скажешь.

Когда Кара и Миа уходят, Безымянный закрывает дверцу багажника Aviator, оборачивается – и видит женщину и двоих детей, идущих к нему сквозь деревья. Они одеты не по-лесному, но не к месту и по другим причинам тоже.

Из детей одна – светловолосая девочка лет девяти, с хвостиком. В руках у неё плюшевый кролик с болтающимися ушами. Он уже видел её прежде – в самом загадочном видении из всех, что его когда-либо терзали: в монтаже стремительных, дробных кадров, которые могли быть о каком-то ужасе, уже случившемся, или о том, что ещё впереди. Он не может сказать, о чём именно.

Однако это не видение. Лес вокруг него не стёрт и не заслонён сценой действия, происходящей где-то ещё и когда-то ещё. Эти трое вписаны в настоящее мгновение – и всё же оно жуткое, неземное.

Младший ребёнок – мальчик лет пяти. Безымянный никогда не видел его прежде… и всё же мальчик кажется знакомым.

Прекрасная женщина – блондинка с глазами того самого фиолетово-синего оттенка, как у разновидности клематиса, называемой Lasurstern, – не просто знакома: она ему известна, хорошо известна. И всё же он не может вспомнить ни её имени, ни того, при каких обстоятельствах они могли встретиться раньше.

Троица останавливается примерно в двадцати футах от него; сначала у всех торжественные, строгие лица. Потом женщина улыбается – и её улыбка иглой пронзает ему сердце.

Он делает шаг к ним – и они теряют плотность. Делает второй шаг – и все трое бледнеют ещё сильнее. С третьим шагом они исчезают.

Он стоит в мучении и не знает почему.

Или не хочет знать.

Какая-то странная наука сделала его тем, кто он есть, и, похоже, это новое её проявление. Он не может осмыслить то, что увидел.

Он снова слышит собственные слова – те, что сказал Мие минуту назад: «Не выходи за него… он убьёт тебя», – но сёстры уже ушли и не могут его услышать.

18

Сёстры в нескольких милях позади, заканчивают свой поход в состоянии шока, а Безымянный возвращается в домик, принадлежащий Mordor, LLC, с храпящим фотографом, лежащим в багажнике.

Специалист, Салазар, всё ещё ждёт в своём небольшом, но внушительного вида пикапе.

Безымянный отдаёт Салазару ключ от дома, который вытащил из кармана джинсов Оксенвальда.

Салазар загоняет пикап в гараж. Он находит ключ от взятой Оксенвальдом напрокат машины в подстаканнике, выводит автомобиль наружу и ставит у подножия подъездной дорожки. Снова оказавшись в гараже, он опускает большие ворота, чтобы провернуть непростой перенос. Перенос занимает семнадцать минут.

Когда Салазар открывает гараж, Безымянный загоняет «Авиатор» во второе место и паркуется рядом с пикапом. Пока ворота опускаются, он поднимает заднюю дверь «Авиатора». Салазар помогает вытащить Оксенвальда из внедорожника и донести его до двери, ведущей из гаража в дом, где они усаживают его на пол спиной к стене; голова у него бессильно заваливается набок.

Фотограф уже с голым торсом. Вдвоём они раздевают его, но оставляют в трусах Dolce & Gabbana.

– Я никогда раньше не раздевал мужчину, – говорит Салазар.

– Я тоже, по крайней мере, насколько могу вспомнить. – Он швыряет обувь и одежду в «Авиатор», чтобы потом избавиться от них.

Когда Оксенвальд выходит из-под действия транквилизатора, когда он полностью приходит в себя, он неистово взбешён. Даже в таком состоянии, даже когда Салазар держит его на мушке, убийца чувствует себя вправе на всё и ищет лазейку, возможность перевернуть ситуацию. Властно он требует сказать, кто они такие, на самом деле кто, на кого работают.

– Лучше тебе этого не знать, – говорит человек, который не Кентон Мэллори. – Скажу только вот что: мы живём во времена, когда частные граждане могут добыть – взломом добраться – до всех улик, всех доказательств, к которым имеют доступ полиция, ФБР, АНБ и другие. И если по какой-то причине закон не может или не хочет сложить всё это в одно дело вроде твоего, найдутся те, кто сможет.

– Какое ещё дерьмо ты мне тут впариваешь? – с ухмылкой бросает Оксенвальд.

– Чистую правду, – заверяет его Безымянный.

Указывая пистолетом, Салазар говорит:

– Вставай.

– Зачем вы меня раздели?

– А зачем с початка кукурузы шелуху сдирают?

– Это что значит, что вы со мной собираетесь делать?

Безымянный говорит:

– Лучше тебе этого не знать.

С пистолетом, упёртым ему в поясницу, Оксенвальда вынуждают встать перед дверью из гаража в дом. Безымянный открывает её, и Салазар заталкивает Оксенвальда внутрь.

– Это за всех маленьких зверьков, – говорит Безымянный, захлопывает дверь, удерживает её закрытой и остаётся в гараже вместе с Салазаром.

Оксенвальду, должно быть, пришлось пройти почти половину дома, прежде чем встретить свою судьбу, потому что крик начинается чуть позже, чем они ожидают.

Самец пумы – четыреста фунтов мускулов, когтей и зубов – не ел уже несколько дней.

Прежде чем кошачий укротитель, Салазар, с помощью электрической погонялки перегнал зверя в дом, он быстро прошёлся по комнатам и молотком сбил те защёлки, какие имелись на внутренних дверях, не оставив обречённому ни одного укрытия.

Порой у Туза и его команды бывает весьма причудливое представление о том, каким должно быть подходящее наказание.

Когда крик затихает, Салазар говорит:

– Мы суровые люди, сэр.

– Пожалуй, да, – соглашается Безымянный, – когда приходится. А как эта кошка выйдет наружу?

– Мы оставим эту дверь открытой, и гаражные ворота поднятыми. Нам теперь нечего её бояться. Она сыта и дружелюбна.

19

У Безымянного неделя отдыха. Та часть двадцати тысяч наличными, которую он не потратил на этом задании, теперь в его распоряжении: трать как хочешь. Он пересекает Калифорнию и едет на юг, в живописный прибрежный городок Кармел, где снимает мотельный номер под именем Кентона Мэллори и платит наличными за неделю вперёд.

В Кармеле множество отличных маленьких ресторанчиков. Он ест три превосходных раза в день, не думая о калориях: всё лишнее он сжигает, гуляя по холмам милого городка и бегая по пляжу. Чаевые в двести процентов быстро делают его желанным посетителем где бы он ни появился.

В эту спокойную неделю у него полно времени для раздумий. Он снова и снова возвращается к одному: жёсткий ли он человек лишь в том смысле, в каком это слово употребил Салазар. Специалист имел в виду жёсткий не как синоним жестокого, а в значении: не склонный к сентиментальности, не прощающий зла, стоический.

Кем бы он ни был в прежней жизни, за завесой амнезии, возможно, тогда он и вправду был жесток, но сейчас – нет. И он сентиментален во многом: дети, собаки, страдание невинных.

Но он признаёт: злодеям он не прощает. Прощение – дело священников, а он не священник и не хочет им быть.

Когда речь о жестоких преступниках, он не склонен к сентиментальности. Ему безразлично, какое – если оно вообще было – насилие или какие ещё переживания могли искривить Палмера Оксенвальда в юности. Его заботят те, кто стал мишенью убийцы, – и те, кто любил их и потерял. В отношении людей, совершающих самые страшные преступления, он не верит ни во вторые шансы, ни в возможность исправления. Для них он не признаёт ни жалости, ни милосердия. Он верит в голодных горных львов и в справедливую расплату за страдания всех маленьких зверушек.

Он – безымянный в мире, где имя есть почти у всего, вплоть до мельчайших микробов, – и всё же это мир глубоких, неистощимых тайн, включая смысл всего сущего. Он подобен току в электрической цепи – силе, с которой приходится считаться, – и всё же задаётся вопросом: какая сила, проходя через цепь, приводит ток в движение?

Невеста-богомол

1

Вальжан Джонс всего пятьдесят восемь, но выглядит так, будто сидит на социальном обеспечении с тех пор, как его впервые ввели. Её жидкие седые волосы в любой миг могут зашевелиться и сплестись в змей – и тогда она окажется Медузой. Морщины на лице у неё столь глубоки и многочисленны, как у любовницы фараона, забальзамированной для загробного мира. Сжавшись в кресле в гостиной, усыпанной кошачьим наполнителем, в проржавевшем и давно приросшем к месту трейлере, она иссохла до костлявой формы – будто это какой-то вид паука, который вместо паутины прядёт уныние и питается им.

В комнате смердит десятилетиями никотиновой зависимости, а под этим – столько смоляного налёта от марихуаны, что им можно было бы вымостить милю шоссе. Сейчас она курит обычные сигареты – марку, стилизованную под дамскую, как альтернативу мужским вроде Marlboro. В десять сорок июльского утра она потягивает виски со льдом.

– Двадцать лет эту суку не видела, – сообщает миссис Джонс.

– Вы про свою дочь, Люсию?

– А про кого ещё мы говорим? Ты что-то ни черта не мастак расспрашивать, мистер… как ты сказал, тебя зовут?

– Шепард Шоу.

Это имя особое: она слышала его раньше, давным-давно. Должна была бы вспомнить, должно бы отозваться – но не отзывается.

– И на какую страховую ты, говоришь, работаешь, мистер Шоу?

Человек, который не Шепард Шоу, который без имени – буквально Безымянный, – говорит очередную ложь:

– «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф». Это дочерняя компания Ллойдс из Лондона.

– Ллойдс слыхала. Неблагодарная сука раз в год мне звонит – проверить, жива ли я. На Рождество присылает всего двадцать блоков сигарет, а сама – с миллиардом. Всё это, чтобы надо мной измываться.

– На самом деле её состояние – примерно сто сорок миллионов долларов.

– Ну, чтобы столько заработать, – говорит мать, – ей, наверное, пришлось так широко раздвигать ноги и так долго, что теперь уже не сомкнуть.

– Она удачно выходила замуж, – говорит он.

– Три раза. – Миссис Джонс выдыхает раковую тучу. – Мне одного раза хватило.

– Она когда-нибудь говорила вам о ком-то из своих мужей?

– Мы с ней болтаем три минуты раз в декабре. Чего она мне расскажет? Как у них там всё висит? Да ни хрена. Ничего она мне не говорит.

Несмотря на кондиционер, пять кошек, разлёгшихся по комнате, выглядят такими вялыми, словно тают, как часы на сюрреалистических картинах Сальвадора Дали. Единственное доказательство, что они живы, – редкое подёргивание уха или тонкое «мяу».

– На её последнего супруга оформлен полис на десять миллионов долларов, – лжёт Безымянный.

Люсия слишком умна, чтобы рисковать и страховать жизнь супруга. Она выходит за них, когда они настолько богаты, что страхование жизни становится лишним.

– Мы бы щедро расплатились с любым, кто поможет нам доказать, что это было убийство.

– Ты псих, если заплатишь жадной, прижимистой суке хоть два цента. Она его убила – так же верно, как убила первых двоих.

Безымянный подаётся вперёд на диване.

– Откуда вы это знаете?

– Это был её заветный план, когда она свалила отсюда в шестнадцать.

– Какой план?

– Выйти за богатого, вписать себя единственной в его завещание, а потом прикончить его к чертям собачьим.

– Она вам это говорила? Вы дадите такие показания в суде?

– Черта с два. – Она отпивает виски. – Мне-то что до этих богатых козлов? И я не стану переходить Люсии дорогу, а то ещё горло перережут. Я вот вчера бабочку видела – летела уже после темноты.

– Бабочку?..

– Бабочка, что летит после темноты, – примета. Значит, смерть, может, скоро придёт. Не смотри на меня так, умник. Я ни разу на скорлупу не наступала.

Он озадаченно повторяет:

– На скорлупу?

– Женщина наступит на яичную скорлупу – скоро с ума сойдёт.

– Я не думаю, что вы сумасшедшая. Просто я не знал про бабочку ночью. Теперь знаю. Но мы могли бы вас защитить.

– Ты как интервьюер – дерьмо, так мне ещё и поверить, что ты охранник лучше? Люсия умнее тебя. И злее.

– Тут ещё и вопрос морали, миссис Джонс. Если ваша дочь убивает мужчин ради денег…

– Деньги – вторые, – перебивает мать. – Сначала она их убивает, потому что ненавидит мужчин – как папа римский Сатану. Всех ненавидит.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я хорошо её научила.

– Вы научили Люсию ненавидеть мужчин, всех мужчин? Зачем?

Она смотрит на него кольчатыми тёмными кругами кислото-зелёных глаз – таким взглядом можно отпугнуть бешеного волка.

– А что в них любить?

Безымянный кивает, будто признавая вину пола. Он открывает свой портфель, достаёт пачку стодолларовых купюр и кладёт деньги на журнальный столик.

– Пять тысяч долларов.

– Думаешь, я настолько дёшево стою, что подпишу какую-то бумажку и продам родную дочь за это? Ты ещё тупее большинства мужиков.

– Вам за это ничего делать не надо. Просто подумайте, насколько лучше стала бы ваша жизнь, если бы у вас была сотня таких пачек.

– Чтобы я себе купила шикарный гроб? Не надо, спасибо. Да и вообще, ты мне пообещаешь луну, а дашь засохший сыр, как все мужики.

Безымянный закрывает портфель, поднимается и идёт к двери – кошкам на него всё равно. Уже собираясь выйти, он оглядывается на Вальжан.

– А что случилось с вашим мужем, миссис Джонс?

Не колеблясь, она отвечает:

– Убила ублюдка. Мне от этого ни холодно ни жарко. Это было тридцать два года назад. Всё, что я тебе даю, – слухи. В суде это ничего не значит. И вообще, я всегда ношу в одном кармане корень цикория.

Его растерянность, кажется, её раздражает.

– Для удачи, ясное дело. И чтобы беречься от мужского зла.

– Как вы его убили? – спрашивает он.

Она улыбается.

– Молотком.

– И как вам сошло с рук?

– Сказала, что самооборона – из-за того, как он меня бил.

– Он вас бил?

Её прокуренное лицо кривится презрительно.

– Да ни черта. Не этот слабак. Тогда мы в доме жили. После того как я его отоварила, я два раза сама скинулась с лестницы, так отделалась, что мало не показалось. Никаких обвинений даже не рассматривали. Главная моя ошибка – выйти за тупого засранца, у которого всего сорок тысяч за душой. Люсия – сука прижимистая, но мою главную ошибку она никогда не повторит. Хотя, конечно, я никогда не была такой горячей, как она. Дурные мужики себе горло перережут ради девки, которая выглядит как Люсия.

Одна из кошек устало вздыхает.

– Они все белые, – замечает Безымянный.

– Я что, дура – держать чёрную?

– Наверное, нет. Но они такие… вялые.

– Белые кошки – к удаче, но я не выношу, когда они шустрые и беспокойные. Много Бенадрила – и они довольны.

Под спортивным пиджаком, в наплечной кобуре, у Безымянного пистолет. Он почти поддаётся искушению – вытащить его и прострелить женщине ногу, чтобы проверить, работает ли корень цикория.

Когда он открывает дверь, она говорит:

– На муравьёв не наступи. У нас за последнюю неделю и так было слишком много проклятого дождя. Ещё нам не надо.

Безымянный выходит из трейлера и закрывает за собой дверь.

Тёмный, затянутый тучами день – жаркий и влажный. Толстые пальметтовые тараканы гудят в липком флоридском воздухе – мерзкие летающие твари. Развалившийся трейлерный посёлок стоит на небольшом возвышении, откуда виден железно-серый Мексиканский залив. Вид на воду – не только для богатых, и уж точно не только для добродетельных.