Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

8

Поздним вечером в четверг – согласно сообщению от Туза Бубен – Оксенвальд остановился в домике в нескольких милях к северу от крошечного посёлка Фрайент. Неторопливо следуя за своей добычей, Безымянный снимает номер в однозвёздочном мотеле на окраине города, у главной подъездной дороги к озеру Миллертон.

Ему придётся снова тронуться в путь, если Оксенвальд сорвётся с места раньше, чем они будут готовы разобраться с ним. Фотограф высматривал жертв в Долине Смерти. Такова природа его зла: едва в нём проснётся жажда убийства, она будет становиться всё ненасытнее, пока он её не утолит.

Большинство людей – возможно, и Палмер Оксенвальд среди них – думают о системе GPS-навигации как об удобной функции в автомобиле, как о сервисе. Мало кто осознаёт, что это ещё и система слежения, способная в любой момент показать, где они находятся. И ещё меньше людей понимают, что Агентство национальной безопасности, в своём дата-центре в Юте площадью в миллион квадратных футов, хранит запись о том, где побывал каждый автомобиль с GPS.

Существуют межсетевые экраны, чтобы не допустить нарушения приватности невинных людей – и даже тех, кто не так уж невинен, но лишь находится под подозрением. В большинстве случаев правоохранительные органы уважают эти барьеры и добиваются судебного разрешения на доступ к этой информации только тогда, когда доказательств уже достаточно, чтобы произвести арест.

Безымянный и те, кто поддерживает его миссии, насколько ему известно, не принадлежат ни к какой ветви правоохранительных органов. Они служат справедливости лишь постольку, поскольку служат истине. Справедливость часто в глазах смотрящего: то, что для одних справедливо, для других может выглядеть несправедливостью. Справедливость можно политизировать, а истину – нет; истина такова, какова она есть.

Туз Бубен и его команда взломали широкий спектр государственных и частных компьютерных систем. Они установили руткиты, позволяющие им плавать в этих залежах данных, не будучи обнаруженными, – и, среди прочего, отслеживать цель вроде Оксенвальда в реальном времени, а также по архивам – всю историю его перемещений.

Когда он бросил GL 550 в аэропорту Фресно, его всё равно можно было отслеживать пешком, потому что его смартфон передаёт системе GPS идентифицирующий код. Когда по нему выяснилось, что он находится у стойки компании по прокату автомобилей, команда Туза вторглась в компьютерную систему этой компании, чтобы установить, какую машину выдали Оксенвальду. У этой машины тоже есть система GPS.

Если понадобится, за Оксенвальдом можно следить и по транспондеру в его ноутбуке. Если бы он носил умные часы, они тоже стали бы меткой, по которой его можно было бы найти; но его Rolex Daytona 1968 года не излучают никакого сигнала.

В 17:20 Безымянный выходит из мотеля поесть в ближайшей забегаловке. На середине чизбургера ему приходит сообщение от Туза. Немедленных действий не требуется. Сообщение лишь информирует его о том, что удалось выяснить: домик Оксенвальда принадлежит Mordor Enterprises, LLC на Каймановых островах, – то есть, скорее всего, структуре, созданной самим фотографом.

LLC на Каймановых островах. Богатых серийных убийц, унаследовавших состояние, можно пересчитать по пальцам одной руки – и останется больше чем один палец. Ещё реже встречается серийный убийца, отец которого когда-то был губернатором крупного штата, а сейчас является сенатором США.

9

Ближе к концу четвёртого дня похода Миа и Кара Бентон выходят из леса на луг, где пасётся семейство муловых оленей – самец, две самки и оленёнок. Звери поднимают головы от травы и смотрят на близнецов; взгляды у них серьёзные и мягкие. Они настораживают большие уши, благодаря которым и получили своё муловое прозвище, но через минуту решают, что угрозы нет, и снова принимаются пастись.

Миа берёт сестру за руку, и какое-то время они стоят и смотрят, прежде чем продолжить путь вдоль края луга, не приближаясь к оленям.

Хотя она думает, что Кара, вероятно, и так это знает, Миа говорит:

– Из всех диких зверей оленята мулового оленя – самые защищённые новорождённые: весь их первый год они не издают запаха, по которому хищник мог бы их найти.

– А мы за четыре дня, – говорит Кара, – мы производим хороший, зрелый запах, но, видимо, для оленей мы не пахнем как хищники.

Менее чем через полчаса они находят подходящее место для стоянки. Хорошо зная эту тропу, они понимают, что идут с опережением графика: до озера Миллертон всего шесть миль. Пятница будет коротким днём.

10

В 18:25 в четверг вечером Безымянный заканчивает есть в забегаловке, когда Туз Бубен снова пишет ему насчёт Mordor Enterprises, LLC.

Обширная база данных по недвижимости в США, принадлежащей иностранным корпорациям, которую АНБ ведёт на своём объекте в Юте, выявляет ещё пять объектов, купленных Mordor Enterprises. Судя по тому, что они находятся в сельской местности разных регионов страны, их основное назначение, вероятно, одно: служить змеиными норами, где Оксенвальд сможет залечь вне досягаемости закона, если его преступления когда-нибудь станут известны.

Теперь, когда потенциальные убежища убийцы установлены и он затаился в одном из них, Туз готов действовать утром.

Они могли бы начать прямо сейчас, но им нужно дождаться прибытия специалиста по имени Салазар, который привезёт с собой заслуженную судьбу Оксенвальда.

Туз пишет: БУДЬ ГОТОВ ВЫЕХАТЬ В 4:30 УТРА. В ЭТО ВРЕМЯ МЫ ПРОКРУТИМ ДЛЯ ОКСЕНВАЛЬДА ЗАПИСЬ ЛИТТОНА – ШЕРРИНГТОНА.

Тринадцать лет назад доктор Лоуэлл Шрив Литтон, врач и психиатр, владелец и руководитель школы Литтона – одновременно баснословно дорогой частной школы и закрытого санатория для лечения трудных подростков, – принял шестнадцатилетнего Палмера Оксенвальда в качестве ученика/пациента, хотя в те годы мальчика звали Палмер Шеррингтон – до того, как он отказался от фамилии отца и взял девичью фамилию матери.

Всегда осторожный доктор Литтон ведёт скрупулёзные записи, включая аудиозаписи каждого сеанса терапии. Кроме того, он незаконно записывает телефонные разговоры и личные беседы с родителями своих подопечных – без их ведома, – как страховку от тех многочисленных несправедливостей, которые сверхбогатые люди порой пытаются причинить скромному врачу вроде него.

Команда Туза порыбачила в сохранённых на компьютере доктора Литтона аудиофайлах и вытащила разговор между ним и тогдашним губернатором Ривзом Шеррингтоном – разговор, связанный с тревогой Литтона по поводу того, стоит ли отпускать Палмера по достижении восемнадцати лет. Запись была жёстко отредактирована. Отредактированную версию по телефону дадут послушать Палмеру Оксенвальду, чтобы отвлечь его, пока Безымянный будет входить в домик и обезвреживать его.

Теперь Безымянный расплачивается за ужин, оставляет ошеломлённой официантке двести долларов чаевых и возвращается в мотель – поспать несколько часов.

11

Кем бы ни был Кентон Мэллори, что бы он ни знал – или думал, что знает, – он не заставит Палмера забиться в нору. Никто не может его напугать. Никто не может его остановить. Палмер так же неизбежен, как ход времени, – непреодолимая сила, и страха он не знает. Он поступил осмотрительно, перебравшись в домик, но от своей охоты за удовольствием отказываться не собирается.

За час до рассвета он намерен уйти вглубь материка от озера Миллертон, вглубь Сьерра-Невады, и устроиться с камерой на тропе вдоль реки Сан-Хоакин, чтобы встретить любого любителя природы-неудачника, который окажется там в раннем свете.

Между тем, будучи не меньшим мастером кулинарии, чем неутомимым торговцем смертью, Палмер готовит на ужин пасту в изысканном соусе альфредо, а к ней – гарнир из моркови в сливочном масле и ещё один – из брюссельской капусты в бальзамическом соусе.

Ужин, два бокала белого вина и флеш-накопитель, полный фотографий, под подушкой обеспечивают ему крепкий сон и те самые сны, которые его возбуждают.

Будильник будит его в 3:50 утра. Позавтракав маффином и кофе, он берёт сумку с камерой Rolleiflex и свой набор для убийств в гараж и закрепляет их на багажнике спортивного мотоцикла Kawasaki.

12

В 4:10 утра человек, который не Кентон Мэллори, сидит в своём Lincoln Aviator на парковке мотеля, лицом к улице, с опущенным стеклом, прислушиваясь к зловещей тишине Фрайента, где единственный звук – уханье совы. И даже птица, кажется, шепчет из уважения ко сну горожан.

Появляется фургон с цельнометаллическим кузовом и останавливается у бордюра. Он выглядит особенно крепким – словно это мог бы быть немаркированный броневик, которым перевозят крупные суммы наличных.

Из фургона выходит мужчина лет сорока с небольшим, подходит к «Авиатору» и заглядывает в открытое водительское окно.

– Доставку ждёте?

– Салазар?

– Товар при мне.

Специалист, которого они ждали, Салазар, либо не имеет имени, либо не имеет фамилии; возможно, Салазар – это nom de guerre, псевдоним, и тогда он почти так же безымянен, как Безымянный.

– Я поведу, – говорит Безымянный, и заводит «Авиатор», пока Салазар возвращается к своему фургону.

13

Когда Палмер Оксенвальд сидит верхом на мотоцикле в своём гараже, ровно в четыре тридцать утра, у него звонит смартфон.

Звонившего он не узнаёт, но, учитывая последние два дня, считает нужным ответить. Если это рекламный обзвон, он просто повесит трубку. Но если звонок связан с недавними событиями, лучше послушать.

– Алло?

Знакомый голос сообщает:

– Это доктор Лоуэлл Шрив Литтон.

На мгновение Палмер ошарашен этим возвращением мозгоправа, который два года держал его под замком. Тонкие волоски на шее у него дрожат, словно от статического электричества.

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, на линии раздаётся другой голос – голос его отца, сенатора Ривза Шеррингтона:

– Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду – его нельзя выпускать? Я плачу тебе по шесть цифр в год, по шесть цифр дважды в год, чтобы ты его вылечил.

– Губернатор, – говорит Литтон, – мальчик по-прежнему глубоко неблагополучен.

Губернатор. Ещё не сенатор. Палмер понимает, что слушает запись, сделанную много лет назад.

– Он убивал каких-нибудь животных с тех пор, как находится здесь? Песчанок, птиц, кроликов, кошек?

– У него не было такой возможности.

– Значит, ответ – нет.

С десяти лет ему доставляло удовольствие мучить и убивать мелких живых существ – сначала гусениц, жуков и мышей, которых он ловил живьём в гуманные ловушки. Год за годом он становился всё более амбициозным, переходя к животным покрупнее и посложнее.

Доктор Литтон говорит:

– В одиннадцать лет Палмер попросил у вас камеру «Полароид». И вы дали её ему, даже не спросив, зачем она ему.

– Не играйте со мной в психиатра, Литтон. Из-за его рисунков мать решила, что у него талант, что камера его вдохновит. Многие художники работают по фотоматериалам.

– Пять лет спустя ваша дочь, Рошель, нашла его тайную коллекцию снимков «Полароид». Животных пытают, животные умирают, животные мертвы. Эти фотографии у меня.

Голос отца, прежде жёсткий, внезапно становится и опасно-острым:

– Не угрожайте мне, Литтон.

– Вы усматриваете угрозу, губернатор. Я её не подразумевал. Я не шантажист. Я упоминаю эти фотографии лишь потому, что раз в четыре-шесть месяцев, чтобы проверить эффективность терапии, которую он получает, я разрешаю Палмеру брать коллекцию на два дня. И, к сожалению, результат всегда один и тот же.

– Результат? Какой результат?

– В уединении своей комнаты, не зная, что его снимают, Палмер раздевается догола и часами одержимо разглядывает фотографии.

– Ты, чёрт возьми, уничтожишь эту плёнку, Литтон!

Доктор упрямо продолжает:

– Во время этих сеансов он постоянно возбуждён. Он презирает тех, кто занимается самоудовлетворением, и никогда не ласкает себя, но одного лишь возбуждения от фотографий ему достаточно, чтобы достичь оргазма.

– Это возмутительно! Если бы я знал, что ваше заведение – дворец извращений, доктор Литтон, я никогда бы не доверил вам своего сына.

Литтон остаётся невозмутим:

– Наши теории и методы были прямо изложены в приёмной анкете, которую подписала ваша жена.

– Тогда она дура, раз подписала.

–

В нескольких сотнях ярдов к югу от домика Оксенвальда, который скрыт за поворотом и не виден отсюда, обочина приозёрной дороги расширяется – места хватает для «Авиатора». Саласар останавливается позади внедорожника и гасит фары. Он будет ждать здесь, пока ему не позвонят из домика.

Безымянный идёт дальше пешком. Не доходя до поворота, он сходит с тротуара и входит в деревья, продвигаясь в лесу под прикрытым лучом фонарика, пока не оказывается в пределах видимости хижины, лежащей ниже по склону. Он выключает свет и осторожно двигается вперёд, к линии деревьев, за которой раскинулась залитая лунным светом поляна.

–

– Тогда она дура, раз подписала.

Палмер согласен. Его мать – дура, но тогда и Отец – тоже.

Доктор Литтон говорит:

– Прошу вас, губернатор, давайте не будем сводить всё к вам и ко мне. Речь о вашем сыне. Когда фотографии не у него, он не проявляет никакой сексуальной активности. Вообще никакой. Целая батарея психологических тестов показывает мальчика, которого не влечёт ни к девочкам, ни к мальчикам.

– Чушь! Он чертовски смазливый парень. Девчонки вокруг него вьются, и ему это нравится!

– Потому что он фантазирует о том, что хочет с ними сделать, – а то, что он хочет сделать, не связано с сексом.

– С меня довольно.

– Ваш сын возбуждается только от насилия и достигает оргазма лишь тогда, когда убивает, – или когда с помощью фотографий заново переживает совершённое убийство. Если его одержимость будет прогрессировать – а она будет, – однажды ему перестанет хватать убийства одних лишь животных.

Окон в гараже нет, но единственная лампа под потолком делает мутным зеркалом боковое стекло арендованной машины, припаркованной рядом с «Кавасаки». Слушая и словно загипнотизированный, Палмер смотрит на своё отражение: дымчатая фигура с размытыми чертами, будто он видит не себя, а прожорливую психику, заключённую в его плоти.

– Мой сын не убийца, – заявляет Отец.

– Пока нет. Но когда начнёт, он будет охотиться и на мужчин, и на женщин – и на старых, и на молодых. Для него смерть – это Эрос.

Несколько щелчков, короткий гул, помехи на линии – возможно, в записи сделана склейка.

Потом Отец говорит ровным, торжественным тоном:

– Пятнадцатилетний мальчик покончил с собой, находясь под вашей опекой, доктор Литтон.

– Да. Девять лет назад. Меня это преследует. Мы приняли все меры предосторожности, но он повесился – самым изобретательным образом.

– Две молодые женщины, лечившиеся в этом учреждении, обвиняли вас и сотрудников в изнасиловании.

– Да. Одна позже отказалась от своих обвинений. Другая, проведя здесь всего месяц, затем обвинила в изнасиловании обоих родителей, а также своего пастора, нескольких учителей, дядю, двух соседей и двоюродную сестру, которую она порезала ножом. Ни одно учреждение не обходится без прискорбных инцидентов, губернатор, но за девятнадцать лет работы у Школы Литтона их было куда меньше, чем у большинства, и ни один не был подтверждён.

Отец не отступает:

– Тем не менее мы оба знаем, что карьерные прокуроры с большими амбициями и большая коллегия присяжных из легко манипулируемых дураков способны уничтожить невиновного так же легко, как и виновного.

–

Безымянный идёт по высокой траве к задней стороне домика – там ни в одном окне не горит свет. Звонок должен быть предназначен Оксенвальду, и он должен был бы слушать его уже сейчас. Если так, значит, он слушает в темноте.

У Безымянного при себе три пистолета. Первый – полицейский LockAid, с помощью которого можно быстро вскрыть замок на задней двери.

–

По телефону снова слышится щелчок-жужжание – ещё одна склейка. Затем:

– Когда моему сыну через месяц исполнится восемнадцать, он получит первый транш состояния, завещанного ему дедом; остальное – в его двадцать первый день рождения. Когда у него появятся такие ресурсы, я не хочу устраивать публичную войну с его адвокатами, чтобы удержать его здесь.

– Губернатор, если ради его же блага мы вместе добьёмся, чтобы его официально признали…

– В следующем году я иду в сенат.

– Да, я слышал слухи.

– У меня нет шансов с таким в прессе.

– Но у вас не будет шансов, если мы его выпустим и он кого-то убьёт.

Ещё одна склейка в записи. Следом:

– Доктор Литтон, вы ведь иногда ошибаетесь. У многих мальчишек бывает жестокая жилка, но они это перерастают.

– Ни у одного психиатра нет идеального диагностического послужного списка. Однако ему восемнадцать, он уже не ребёнок. И его одержимость усиливается.

– Может, ему будет достаточно животных. В остальном он дисциплинированный парень. Может, он сумеет контролировать и эту навязчивость. В конце концов, я уверен, что сможет.

Литтон возражает:

– Маловероятно.

– Чёрт возьми, Литтон, ты мне яйца выносишь.

– У меня нет такого намерения, губернатор.

Палмера завораживает их невежество. Они вообще его не понимают. Он не одержим. Он не страдает никакой навязчивостью. Он не просто очередная проблемная душа. Он уникален. Он – воплощение Смерти. Он ничего не боится, потому что Смерти нечего бояться. Смерть не может умереть. Смерть – и только Смерть – бессмертна. Он черпает силу из каждого убийства, которое совершает.

Трёхсекундный гул. Ещё одна склейка.

– Я выиграю это сенатское кресло, доктор Литтон. Ваше будущее и моё переплетены – нравится нам это или нет. Есть только один способ, чтобы всё сработало. Вы выдаёте Палмеру чистый медицинский вердикт. Он пишет мне письмо, где выражает великое страдание оттого, что его отправили в Школу Литтона. Он идёт в суд, меняет фамилию на Оксенвальд – фамилию деда по матери, который сделал его наследником. Я могу устроить, чтобы всё произошло быстро, тихо, вне поля зрения прессы. Мы с женой делаем благотворительный взнос в два миллиона долларов в Фонд Школы Литтона. Навсегда отрезанный от меня и от своей матери, Палмер уезжает жить под новым именем. Я уверен: те сто миллионов, которые он унаследует, дадут ему мотивацию контролировать свою навязчивость. Он сможет купить себе столько приватности, сколько захочет, и столько мышей, птиц, кроликов и кошек, сколько ему когда-либо понадобится. Деньги – лекарство от всего, доктор.

– А если нет?

– Он умён. Он богат. Он разберётся. В мире полно захолустных мест, где за деньги можно купить лицензию, свободу делать то, что хочешь. Если он не сможет это контролировать, он будет достаточно умён, чтобы уехать в какой-нибудь ад третьего мира, где его деньги позволят ему делать всё, что ему вздумается. Насколько я понимаю, это худший из возможных сценариев. Два миллиона долларов, доктор Литтон.

Запись заканчивается. Звонивший обрывает вызов.

Сидя верхом на своей «Кавасаки», Палмер выключает телефон, убирает его в карман ветровки на молнии и пультом поднимает гаражные ворота.

–

Безымянный четыре раза нажимает на спуск LockAid, поднимая все пины в засове. Шума немного – недостаточно, чтобы отвлечь Оксенвальда, если тот в тёмной спальне сейчас прикован к записи разговора отца с доктором Литтоном.

Он прячет LockAid и тянется через корпус, вытаскивая из кобуры на левом бедре дротиковый пистолет со снотворным.

Петли задней двери хорошо смазаны. Беззвучно он проскальзывает на кухню, тускло освещённую цифровыми часами на духовке и микроволновке.

Он закрывает дверь и, наклонив голову, прислушивается – и тут по маленькому дому прокатывается внезапный скрип-грохот. Он понимает: это поднимаются гаражные ворота – как раз в тот миг, когда они ударяются о верхние упоры.

–

Каким-то образом Кентон Мэллори – и кто бы ни стоял за ним – раздобыл номер Палмера; но это ещё не значит, что они знают, где он. Домик, скорее всего, всё ещё остаётся надёжным убежищем.

Он не боится. Он никогда не боится. Он – аватар Смерти, Смерть во плоти, и Смерть ничего не боится.

Он надевает шлем, заводит «Кавасаки», выкатывает его из гаража, оставляя ворота открытыми, и едет по длинной подъездной дорожке к приозёрной дороге.

Палмер не испытывает страха – он злится: Отец и доктор Литтон совершенно его не поняли. Он не одержим, у него нет навязчивости. Какая нелепость. Он не смешивал секс и смерть. Секс ему не интересен, потому что он выше этого: он – аватар Смерти, а ни Смерть, ни аватары, через которых действует Смерть, не могут размножаться. Смерти не нужно размножаться и пытаться продлить жизнь через детей, потому что Смерть бессмертна. Для Смерти единственный возможный экстаз – когда она забирает жизнь. Разве это не очевидно? Чего стоит всё образование доктора Литтона, если он не понимает этой базовой истины? Смерть – царь мира, а её аватары – князья. Без исключений каждый заканчивается в Смерти и её аватарах, и весь экстаз, который люди могли бы узнать, продолжай они жить, становится экстазом Смерти – и Палмера – в миг, когда он их забирает.

– Все заканчиваются во мне, – говорит Палмер, – а у меня конца нет.

Он докажет это сейчас – к рассвету, если не раньше, как доказывал уже столько раз в прошлом.

Он сворачивает на север по приозёрной дороге, к диким просторам Сьерра-Невады. До рассвета ещё как минимум двадцать минут, и он не торопится.

Ночь приятно прохладна. Луна, похожая на драконье яйцо, жирная и странная, и рокот мотоциклетного двигателя, отражаясь от деревьев, звучит угрозой – будто из юрского периода.

–

Безымянный вбегает через открытые гаражные ворота и бросается вниз по подъездной дорожке вслед за спортбайком. Однако, даже несмотря на то что Оксенвальд не разгоняется, его невозможно догнать человеку бегом: он держит такую скорость, при которой преследователь не сумеет выхватить пистолет и выстрелить ему из седла.

В конце подъездной дорожки убийца поворачивает налево – прочь от Фрайанта, к Национальному лесу Сьерра. Возможно, он не получил звонка, как задумал Туз. Получил или нет – почти наверняка он уже на охоте и намерен расставить ловушку для какого-нибудь ничего не подозревающего любителя природы.

Безымянный спешит за поворот приозёрной дороги, к «Авиатору», заводит двигатель и ускоряется на север, оставляя Салазара ждать. Без фар, ориентируясь по лунному свету, отражённому в дорожной разметке, он уже идёт вдвое быстрее разрешённого – к тому времени, когда габарит мотоцикла впереди горит в темноте, как маленький циклопий глаз.

Он не надеется догнать цель и стереть её в столкновении. Шлем убийцы и рёв мотоцикла заглушат шум внедорожника, но только если Безымянный не подберётся слишком близко. Лучший вариант на данный момент – держать Оксенвальда в поле зрения и надеяться, что, если тот взглянет в зеркало, он не заметит «Авиатор», катящийся в темноте.

Некоторые шоссе, уходящие в Сьерра-Неваду, вырождаются в служебные дороги дикой местности; эта – из их числа. Асфальт сменяется гравием; дорога сужается до одной полосы с редкими карманами-съездами, по обе стороны поднимаются стены хвойных, и гравий вскоре переходит в утрамбованную грунтовку.

Когда на востоке первые лучи розовеют на облаках, Оксенвальд съезжает с дороги, уходит вправо на то, что могло бы быть оленьей тропой или маршрутом для хайкеров, резко сбрасывая скорость, но сворачивая в чащу среди легионов хвойных – туда, куда «Авиатор» пройти не сможет.