Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

14

Коллекция абстрактного экспрессионизма доктора Пеннимана простирается даже в гостевую спальню, где бесценные картины великого уродства украшают стены: странные формы, размазы, завитки и рубящие мазки – в самом тревожном сочетании красок, словно хаотические видения какого-то безумца были напрямую перенесены из его расстроенного разума на холст неким психическим процессом. Они кажутся ещё более жуткими потому, что Безымянный задёрнул светонепроницаемые шторы и осмелился включить прикроватную лампу на самой слабой из трёх ступеней, так что живопись существует в сумраке, который, кажется, источают сами полотна.

Поначалу, ожидая, пока события дозреют, он изучает картины, тщетно пытаясь их понять. Однако вскоре ощущает, как разлады, заложенные в этой живописи, заражают его разум, расстраивают мысли, тревожат его. Когда тревога быстро перерастает в ужас, он ложится на кровать и закрывает глаза. В нескольких дюймах от его правой руки лежит 9-мм Heckler & Koch USP9 Compact, оснащённый глушителем, – тот самый, что был в чемодане, который люди Туза оставили в задней части Toyota 4Runner.

15

Доктор Мёрдок Пенниман ждёт Терезу Гарланд к восьми. Киш, приготовленный домработницей, уже готов – его осталось лишь разогреть в духовке; подадут его с холодной утиной грудкой на салате из спаржи и кале. В ведёрке со льдом остывает превосходное пино гриджо.

Они поужинают, а в десять отправятся в квартиру Эммы Малхолланд, где та будет без сознания – благодаря полезному напитку с добавкой, который он оставил ей. Они войдут с помощью универсального ключа и введут в её кровоток несколько кубических сантиметров воздуха. Вскоре после этого, при любой дополнительной помощи, которая может понадобиться, жизнь Эммы достойно оборвётся; её освободят от мучений старости.

Хотя это рискованно, несколько раз он и Тереза занимались невероятным сексом прямо там же, прямо тогда же – на полу, у кровати умершего. Ощущения неистовые, оргазм – везувианский; но к тому времени, как они возвращаются в его дом, они готовы ко второму раунду, куда более долгому.

Он у себя в домашнем кабинете, просматривает кандидатуры для следующего акта милосердия, который придётся отложить до декабря. Чтобы не вызывать подозрений у немногих чиновников, которые не состоят в Клубе друзей Мёрдока Пеннимана, которых не ослепляет его обаяние и не умиляет его политическая щедрость, лучше ограничиваться всего двумя-тремя такими засидевшимися за год.

Когда в 7:21 вечера звонит стационарный телефон, он узнаёт номер: это мобильный Терезы.

– Здравствуйте, медсестра Гарланд. Чем могу помочь?

– О, ты прекрасно знаешь чем. Я приеду пораньше – и я имею в виду это в более чем одном смысле. Буду через десять минут. У меня судорога в мышце в самом неудобном месте, и её надо снять до ужина.

– А я-то рассчитывал снимать судороги позже.

– До ужина, после ужина, да хоть прямо во время ужина – ты всегда был преданным врачом, способным снять судорогу трижды за один вечер.

– Я серьёзно отношусь к клятве Гиппократа.

– Я так туго заведена, что моя пружина вот-вот лопнет. Понимаешь, о чём я?

Ещё как понимает. Она всегда возбуждена – всегда, всегда, всегда, – но временами сексуальный аппетит Терезы становится особенно ненасытным, словно она богиня Афродита в приступе запойной похоти: иногда в дни, когда они никого не убивают, но почти неизменно – вечером, когда они выселяют из этого мира очередного засидевшегося.

Теперь она говорит:

– Будь готов. Когда я войду в комнату с Сэмом Фрэнсисом, я хочу видеть, что доктор готов. Пусть твой инструмент будет наготове – для процедуры.

Она обрывает разговор, и Мёрдок вскакивает со своего офисного кресла. Это куда интереснее, чем киш с утиной грудкой на салате.

Я хочу видеть, что доктор готов.

Они уже играли в эту игру. Мужчин зрительные стимулы возбуждают куда сильнее, чем женщин, – если не считать Терезу, которую в подходящем настроении до безумия заводит вид мужского тела.

«Комната с Сэмом Фрэнсисом» – это его спальня: над изголовьем кровати висит картина этого художника, выполненная в технике разбрызгивания, и она наводит на мысль о бурном взрыве биологических жидкостей и субстанций.

Доктор раздевается догола, спешит в ванную, едва-едва касается одеколоном с ароматом вербены за каждым ухом и встаёт перед зеркалом в полный рост, любуясь своим великолепным телосложением. Самолюбование – один из самых надёжных способов привести себя в готовность. И он действительно оказывается в полной готовности, когда слышит, как в дальнем конце дома с грохотом поднимаются широкие гаражные ворота на две машины.

Он оставил дверь между гаражом и домом незапертой. Сейчас она будет подниматься по парадной лестнице.

Возвращаясь из ванной в спальню, он готов. Он – сталь. Он – великолепен.

16

Поднимаясь по лестнице, она окликает:

– Вы готовы, мистер Большой?

Ему нравится, когда она изображает это «мистер Большой». По её опыту, когда дело касается секса, все мужчины – подростковые идиоты, независимо от возраста, и им до зарезу нужно, чтобы их уверяли: да, у них всё в порядке, они соответствуют.

– Ты лучше будь готов, – продолжает она. – Я совершенно готова. Мне так хочется, мне так нужно, доктор. Я умру, если не получу.

Мёрдок – человек неглупый, но когда думает маленькой головкой вместо большой, у него IQ кролика.

Войдя в спальню, она видит его совершенно голым: стоит лицом к ней, на физиономии глупая ухмылка, и готов – как монумент Вашингтона.

Она бросает на пол жёлтую папку.

– Ты был плохим мальчиком. Меня тошнит от того, какой ты был плохой.

Он ухмыляется – то папке, то ей. Он растерян, но готов поиграть в ролевые игры, если ей хочется.

– Что бы я ни сделал, я всё исправлю. Прими моё лекарство – и тебе больше не будет дурно.

– Бадди Дюфрейн влез ко мне в дом, всё там перерыл, чуть не задохнулся, когда нюхал моё бельё. Вот я и приехала к нему за ответами – и нашла досье, которое он для тебя собрал.

Всё ещё улыбаясь и пытаясь понять, в какую сексуальную игру она решила сыграть, он снова бросает взгляд на жёлтую папку.

Она говорит:

– Ты хочешь позвонить Бадди, чтобы он приехал, и устроить нам тройничок? Вы оба собирались меня трахнуть, да?

Он делает вид, что ничего не понимает; улыбка дрогнула, но не исчезла окончательно.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Он выглядит глупо. И вдруг – выглядит в точности как тот тупой сутенёр, которого ей пришлось вычеркнуть из своей жизни много лет назад: стоит голый, всё ещё распалённый, словно, оставаясь готовым, сумеет разжечь в ней такое желание, что она простит его предательство и будет делать ему это, пока он не ослабеет так, что не сможет ходить.

О да. Она делает. Она выхватывает пистолет из-под джинсовой куртки и стреляет в него четыре раза.

Она кладёт пистолет на комод. С пояса отцепляет болторез, который взяла из шкафчика с инструментами в гараже. Одним быстрым смыканием лезвий она отсекает ему большой палец на правой руке.

17

В гостевой комнате, встав спиной к стене рядом с распахнутой дверью, Безымянный слушает, как Тереза Гарланд поднимается по лестнице, на ходу отпуская непристойности.

Когда он слышит два голоса, он понимает: она в хозяйской спальне вместе с Пенниманом. Он осторожно выходит в коридор, чтобы лучше расслышать, о чём говорят.

Пистолет с глушителем не бесшумен, как в кино; он просто тише, чем был бы без него. Четыре выстрела звучат отчётливо, безошибочно узнаваемо, но за стенами этого дома их не услышат.

Когда имеешь дело с людьми, чьи связи в прошлом ставили их выше закона и, казалось, выводили из-под руки правосудия, Туз и его люди выстраивают финальные сцены операции так, чтобы цели уничтожили друг друга, – но это не всегда срабатывает так, как надеялись.

Безымянный подходит к распахнутой двери хозяйских апартаментов. Минуту он стоит, прислушиваясь, по эту сторону косяка. Затем медленно подаётся вперёд, чтобы заглянуть в комнату.

Голый Пенниман лежит на полу – подвергнутый эвтаназии в самом расцвете сил. У него нет большого пальца на правой руке. Очевидно, его быстро отсекли болторезом, валяющимся на ковре.

18

Хотя умер он нагим, Мердок Пенниман почитал журнал GQ так, как священник чтит Библию, и всегда одевался по последней моде. Его гардеробная огромна и набита одеждой.

Вдоль задней стены во всю высоту стоит зеркало, разделяющее две секции шкафов. Такие же зеркала есть в ванной, в холле на первом этаже и в кабинете. Видом самого себя он не уставал наслаждаться.

Когда Тереза нажимает скрытую кнопку в раме, зеркало стремительно уходит в сторону, открывая стальную дверь в сейфовую. Никакого кодового диска и никакой клавиатуры – только встроенный экран сканера. Она прижимает к нему отрезанный большой палец. Система считывает отпечаток, дверь распахивается, и Тереза переступает порог.

Те, кто согласен на милосердное устранение родственника, засидевшегося на этом свете, оплачивают услугу самыми разными средствами: облигациями на предъявителя, кассирскими чеками, редкими монетами, бриллиантами, наличными… Их комиссионные колебались от миллиона долларов до четырёх. Добычу Мёрдок и Тереза делят – 70 процентов ему, 30 процентов ей, – отмывают по мере того, как превращают всё это в деньги, и большую часть переводят на раздельные офшорные счета. У каждого из них есть домашний сейф – у него больше, чем у неё, – где часть этого дохода за милосердие хранится как заначка на случай бегства, если удача отвернётся и их делу придёт конец. Заначка Мердока лежит в двух небольших чемоданах; каждый весит примерно тридцать фунтов и содержит сто перевязанных пачек стодолларовых купюр: два миллиона долларов.

Она выносит оба чемодана из сейфовой, из гардеробной – и замирает, столкнувшись лицом к лицу с высоким мужчиной, чьи глаза ледяного синего цвета, как зимнее небо. Тереза роняет чемоданы, оборачивается к комоду, но пистолета нет там, где она его оставила.

Незнакомец держит её пропавшее оружие у бедра. Он поднимает его, чтобы она как следует разглядела дуло.

– Кто бы ты, чёрт тебя побери, ни был, – говорит она, не решаясь даже взглянуть на чемоданы, – я знаю, где у Пеннимана два миллиона баксов наличными. Можем договориться.

Кем бы он ни оказался, он не коп. Не похож. И не несёт обычное дерьмо про «вы имеете право на адвоката». Если она сумеет внушить ему мысль, что закрыть глаза на убийство доктора в обмен на миллион долларов – вариант вполне осуществимый, и если тогда он опустит пистолет, она скорее рано, чем поздно, сможет подойти к нему ближе. В кармане куртки у неё – опасная бритва, острая, как та, которой когда-то она устроила Суини Тодда тому сутенёру.

– Это за Хелен Уэстерли и за всех остальных, – говорит он, словно собирается нажать на спуск. Что он и делает.

19

Кто бы они ни были и какие бы зверства ни совершили, Безымянный сожалеет, когда ему приходится убивать цель собственноручно, и при любой возможности старается этого избежать. Сожаление – это печаль; а раскаянья он не испытывает, а раскаянье – это грызущая вина. Печаль – да, вина – нет.

Тереза прекрасна даже мёртвая. В отличие от гремучей змеи, она уже не укусит рефлекторно, и нет нужды отрубать ей голову, чтобы гарантировать, что после смерти она не нанесёт удара.

Он отвинчивает глушитель с Sig Sauer и прячет его в карман спортивного пиджака. Пистолет засовывает за пояс, на пояснице.

Бывают случаи, когда его успокаивает мысль о том, что отпечатки пальцев у него стёрты многократными кислотными обработками и CO₂-лазерными процедурами.

Порывшись в карманах мёртвой женщины и добыв электронный ключ от её Porsche Carrera, он относит чемоданы вниз и к задней части дома, проходя мимо гротескных картин, будто кричащих на него.

В гараже он открывает багажник Porsche и загружает сумки.

Будучи уверен, что Пенниман хранил бы фотографии внука Макколла, Тоби, в домашнем кабинете, а не в офисе, он возвращается в дом и обыскивает эту комнату. Меньше чем за десять минут он находит снимки – в ящике картотеки, в манильском конверте.

Он едет на гостевую парковку, где оставил свою Toyota 4Runner.

На востоке небо густо-фиолетовое, на западе – красное; краски выцветают в приятную летнюю ночь. Луна ещё не взошла, но взойдёт, как восходила миллиарды лет, и звёзды будут светить вечно.

Он оглядывает площадку в поисках патруля охраны. Никого. Перекладывает чемоданы в Toyota.

Сев за руль, он не уезжает сразу, а пишет Тузу Бубен: ПОКИДАЮ ОУКШОР-ПАРК.

Через несколько минут хакеры Туза, имеющие чёрный ход к компьютеру системы безопасности комплекса, сотрут все видеоархивы за последние двенадцать часов, уничтожив любые следы того, что там когда-либо была Toyota – или Безымянный.

20

Безымянный, известный здесь как Чарльз Паркер из «Нифельхайм Кэжуэлти энд Лайф», стоит на кухне у Брока Макколла, своего хозяина. Фотографии Тоби и раскрытый чемодан лежат на столе для завтрака между ними.

Сначала потеряв дар речи, Макколл смотрит на перевязанные пачки стодолларовых купюр, а Безымянный говорит:

– Миллион долларов. Ты человек честный, но опытный, тебя не проведёшь. Уверен, ты сумеешь терпеливо отмыть их – по частям, понемногу, – чтобы отложить и тем самым обеспечить Тоби будущее, если однажды с его мамой и папой что-нибудь случится.

Зелёные глаза Макколла – как лазеры, яркие и пронзительные.

– Такие деньги – это должны быть грязные деньги.

– Это малая часть того, что Мёрдок Пенниман и Тереза Гарланд получали за убийство своих пациентов. Мёртвым их не вернёшь, и этим деньгам никогда нельзя возвращаться к уродам, которые платили за эти убийства. Ты прав, деньги грязные, но если пустить их на Тоби – они очистятся.

Макколл достаёт из холодильника две бутылки Heineken, срывает крышки и одну протягивает Безымянному.

– По тебе видно, что тебе это нужно.

– День был тяжёлый, – признаётся Безымянный и делает долгий глоток пива.

– Пенниман? – спрашивает Макколл.

– Тереза Гарланд застрелила его совсем недавно, хотя в новостях об этом расскажут иначе.

– А с ней что?

– Мне некогда объяснять. Сегодня ночью у меня ещё есть работа. Но завтра всё будет в новостях.

Они допивают пиво, и Макколл говорит:

– Я никогда не смогу отблагодарить тебя как следует.

– Благодарить не за что. Деньги не мои. Я их только доставил.

У входной двери, после рукопожатия, Макколл спрашивает:

– Кто же вы на самом деле, мистер Паркер?

– Честное слово перед Богом, мистер Макколл, – не знаю.

21

В Траверс-Сити, в десять пятнадцать, во всём бунгало горит свет, и задняя дверь по-прежнему не заперта – как Безымянный оставил её раньше. Он входит в захламлённую кухню. На мгновение замирает, прислушиваясь к жуткой музыке и шёпоту реплик – в гостиной по телевизору, похоже, идёт какой-то фильм ужасов. Он тихо выкладывает на стол всё, что принёс.

Из внутреннего кармана пиджака он достаёт маленький распылитель с хлороформом и направляется в гостиную.

Бадди Дюфрейн, Сэм Спейд с распродажи, спит в одном из моторизованных кресел-реклайнеров, бормоча во сне, который, судя по всему, куда приятнее, чем тот монстр-фильм по ТВ. На столике рядом с ним – открытая коробка, в которой лежат два последних размокших куска большой пиццы-пепперони. Коллекция пустых пивных банок на полу разрослась.

Судя по виду детектива, он нескоро проснётся, но Безымянный не рискует. Он брызгает хлороформом спящему на нос и рот.

Глаза Дюфрейна распахиваются, он дважды моргает – и снова закрывает их, проваливаясь в сон ещё глубже того, из которого его выдернули.

Вернувшись на кухню, Безымянный кладёт орудие убийства – 9-миллиметровый Sig Sauer Терезы Гарленд с глушителем – на полку в кладовой, за пакетами картофельных чипсов и сырных шариков.

Он открывает чемодан, вынимает четыре пачки наличных, закрывает его и несёт в гостиную. Одну из четырёх пачек он кладёт в открытую коробку из-под пиццы, ещё две – на колени Дюфрейну. С четвёртой он срывает ленту и разбрасывает стодолларовые купюры по полу вокруг большого кресла.

В спальне кровать выглядит так, будто её не застилали с незапамятных времён. Телевизор там ещё больше, чем в гостиной. На прикроватной тумбочке – новые пустые пивные банки и несколько порно-DVD.

Чемодан с деньгами он убирает в шкаф.

Когда хакерская команда Туза Бубен стёрла двенадцать часов архивов с камер наблюдения с компьютера в Оукшор-парке, они добились того, что присутствие Безымянного во время убийств нельзя было подтвердить. Но они же сделали и более трудным для Дюфрейна доказательство того, что его не было там.

Цепочка улик против детектива – с выпавшими звеньями. Однако полиция маленького городка, управление шерифа округа и прокуратура, и в лучшие времена работающие на пределе, окажутся под колоссальным давлением: нужно арестовать и осудить кого-нибудь за убийство уважаемого – правда, уже ненадолго – доктора Пеннимана и руководителя его сестринского персонала.

Перед тем как уйти из бунгало, Безымянный снова брызгает на Дюфрейна хлороформом. Он возвращается к своему внедорожнику Toyota 4Runner и отправляет Тузу Бубен сообщение: СЭМ СПЕЙД СПИТ В ДЕНЕЖНОМ БЛЕСКЕ.

Вскоре анонимный звонок в полицию сообщит, что доктор Пенниман и медсестра Гарленд лежат мёртвыми в доме врача на территории Оукшор-парка. Звонок будет подменён так, что пройдёт через телеком-аккаунт Бадди Дюфрейна.

Зачем убийце сообщать о преступлении с телефона, который можно отследить до него?

Нет сомнений: прокурор объяснит, что когда подозреваемого нашли спящим, словно одурманенного, в его моторизованном кресле-реклайнере, окружённого пустыми пивными банками, прибывшим полицейским понадобилось несколько минут, чтобы его растолкать; а после этого он ещё несколько минут оставался не вполне связным. Съедаемый виной, пьяный до такой степени, что не мог осознать последствия использования своего телефона для того рокового анонимного звонка, подозреваемый по-идиотски сам себя изобличил.

Любая коллегия присяжных, глядя на Дюфрейна за столом подсудимых, наверняка решит: вне всяких сомнений, он именно тот самый тип – тупой и самоизобличающийся.

Оплаченный номер в трёхзвёздочном мотеле ждёт Чарльза Паркера в портовом городке Лудингтоне, примерно в восьмидесяти милях к югу от Траверс-Сити. Прежде чем отправиться к заслуженному отдыху, он заезжает в ресторан, где покупает два сэндвича навынос и большую колу – это будет его ужином в дороге.

Шоссе США 31 ведёт его по ночным лесам и полям, где в этот час большинство местных жителей спят, а звери, что просыпаются и живут без солнца, занимаются своими делами куда мирнее, чем человечество. Жестокость есть и среди них – боль и смерть, – но они не лгут друг другу. Им неведомы многочисленные разновидности обмана, к которым так склонен человеческий род; их не заражает зависть, что толкает мужчин и женщин губить себя и других – а нередко и целые империи.

Он ещё далеко от Лудингтона, когда свет фар выхватывает троицу у обочины: красивую женщину лет тридцати, девочку лет девяти с хвостиком и пятилетнего мальчика. Они не автостопщики. Вообще-то они не настоящие. А если и настоящие, то не из плоти и крови.

И это не образы из ясновидческого видения. Девочку с хвостиком он дважды видел в таких видениях. И ещё один раз он видел её вместе с этой женщиной и мальчиком при обстоятельствах, похожих на нынешние, – не ясновидчески, где-то в далёком месте и времени, а здесь и сейчас, в том настоящем, где он живёт миг за мигом.

Приближаясь к ним, он сбрасывает скорость. Он мог бы галлюцинировать, но ему кажется, что нет. То, что с ним сделали, превратив в странно одарённого охотника за виновными, возможно, невольно сделало его восприимчивее к тайнам, которыми кишит этот мир, но которые другие видят редко – а если и видят, то либо неверно понимают, либо, из страха, вытесняют из памяти. Назовите эту троицу ревенантами, призраками, беспокойными духами.

Когда он проплывает мимо, они встречаются с ним взглядом. Он верит, что знал эту женщину и девочку в прошлой жизни. Мальчик – чужой ему… и всё же знакомый. Он гадает, были ли эти люди ему близки. Любил ли он их. Подвёл ли он их.

Они тают, когда он проезжает мимо, но десять миль спустя, на выходе из поворота, они снова стоят – как свидетели его пути. Он останавливается на шоссе, прямо напротив них.

Он опускает стекло передней пассажирской двери.

– Поехали со мной.

Они лишь смотрят на него: у них нет голосов. Они не способны сесть в машину, и им некуда идти в этом мире.

В памяти эхом звучат слова Брока Макколла: После того как Хармони ушла, мне казалось, что я не смогу жить здесь дальше. Слишком уж много: утрата, все воспоминания, бесконечные напоминания о том, что было – и чего уже никогда не будет.

В тревоге, быстро переходящей в страх, Безымянный едет дальше, в Лудингтон. В последнее время у него были причины подозревать, что в его искусственно созданной амнезии появляются трещины – и нежелательные воспоминания могут внезапно обрушиться на него утопительными потоками.

Скоро ему придётся написать Тузу Бубен и попросить, чтобы стену между его прошлым и настоящим перестроили, сделав её вдвое толще.

Нет, не попросить. Потребовать.

Ему нужно выполнять задания, служить истине. Ирония в том, что он может оказаться не в состоянии делать эту работу, если ему откроется правда о его собственном прошлом. Тогда что он будет делать со своей жизнью? Какой у него будет смысл? Какая надежда – если вообще какая-нибудь?

Ночь глубока, и огромное озеро справа от него так же темно, как воды, по которым Смерть толкает шестом гондолу с пассажирами, сидящими в бездыханной тишине, с навеки остановившимися сердцами.