Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

3

Маффины хороши. Они даже не просто хороши – они великолепны.

В мире, который болен завистью, порождающей вожделение, порождающее жадность, а та слишком часто оборачивается насилием, не сразу поверишь, что такая мелочь, как отменные маффины, может поднять человеку настроение – даже когда разговор идёт об убийстве. Но так устроен мир: печаль и восторг, гнев и терпение, ненависть и любовь – всё это переплетено в каждом дюйме гобелена.

Брок Макколл буквально кипит ненавистью к доктору Пенниману – и в то же время повсюду вокруг него видны свидетельства неумирающей любви к покойной жене.

– После того как Хармони умерла, я не думал, что смогу продолжать жить здесь. Это было слишком… утрата, воспоминания, непрерывные напоминания о том, что было и чего уже никогда не будет.

Слова старика отзываются в Безымянном, пускают по нему холодок, будто начинающийся в самых пустотах костей. Он думает: не помнит ли тело того, что разум заставили забыть; не скрыта ли в стёртом прошлом какая-то страшная потеря.

– Мне было семьдесят, вот я и подался в Оукшор-парк, а этот дом сдал милой молодой паре.

– Там дорого, – говорит Безымянный.

– Ну да, там пятизвёздочные условия. Потрясающая еда. Хороший персонал, несколько медсестёр. У Пеннимана там кабинет, врач прямо на территории. Это проживание с уходом, не дом престарелых. Большинство ходячие – более чем ходячие. Кто-то играет в пиклбол и болтает о телешоу, пока мозги не сварятся, но там и интересных людей хватает. Я подружился… с некоторыми… с хорошими друзьями…

Голос Макколла стихает, и он смотрит в кружку так, словно умеет читать кофе, как гадалки читают чайные листья.

– Вы подружились, – настаивает Безымянный, – а потом они начали умирать.

Макколл поднимает взгляд от кофе – и в лице, в глазах у него что-то меняется. Раньше он не выглядел старым. Теперь – выглядит.

– Когда из вашей конторы позвонили и попросили встретиться с вами, я сказал: ладно, но только неофициально. Вам сказали, что это единственное условие?

– Да.

– Это важно. Скажете кому-нибудь, что мы разговаривали, – я всё отрицать буду.

– Понимаю.

Макколл явно смущён.

– Всю жизнь меня ничто не пугало, пока Хармони не умерла. Меня напугало одиночество. И до сих пор пугает. Не так, как ребёнок пугается. Другое. Не страх, что кто-то или что-то меня достанет. Это пустота. Пустые комнаты, тишина. Конечно, можно включить телевизор или музыку, но даже тогда тишину не выключишь – пустоту не выключишь. Но теперь есть кое-что, что пугает меня ещё сильнее.

Помолчав, Макколл смотрит на фотографии в ярких серебряных рамках, глубоко вдыхает – и с силой выдыхает.

Безымянный ждёт. Он уже знает почти всё, что этот человек способен ему сказать, но есть одна вещь, которую он точно не знает и должен выяснить. Похоже, Макколл вот-вот её назовёт.

– Дочь с мужем живут в Траверс-Сити. У них один ребёнок, Тоби, ему одиннадцать. Самый чудесный мальчишка. Мягкий, невинный, счастливый. Он всю жизнь будет мягким, невинным, добрым – и, дай бог, счастливым, – потому что у него синдром Дауна. Вы когда-нибудь знали таких, мистер Паркер?

Безымянный говорит, что нет, и Макколл продолжает:

– Это ангелы на земле, сэр. Дочь с зятем говорят: Тоби – благословение. Родители детей с синдромом Дауна обычно все говорят одно и то же – какое это благословение. Рядом с человеком с синдромом Дауна ты меняешься к лучшему. Хармони любила Тоби, обожала его, и я тоже. Если бы только…

Он не заканчивает. Когда Макколл наконец отводит взгляд от фотографий, в глазах у него стоят несорвавшиеся слёзы.

– Но сперва, – говорит он, – про тех моих друзей из Оукшор-парка. Хорошие люди. Мы отлично проводили время. А потом за восемь месяцев умерли трое. Все от одного и того же – инсульты, эмболии сосудов мозга.

– За семьдесят, за восемьдесят?

– За семьдесят. Двое мужиков: Бейли Стерн и Фрэнк Веникки. И женщина – Хелен Уэстерли. Никаких сердечных проблем, ни у кого не было мерцательной аритмии. Никто из них не курил. Один принимал лекарства от холестерина, но двое других – нет. Да они, чёрт возьми, были здоровёхоньки. Соревновательные гольфисты. На теннисном корте Хелен и Бейли всё ещё могли лупить по мячу чертовски неплохо. Все водили машину, как и я. Крепкие люди – до тех пор, пока… вдруг.

– Почему они жили в Оукшоре?

– Да это как пятизвёздочный отель: никаких забот, за тебя всё делают, хочешь – приходи, хочешь – уходи. Бассейн, тренажёрка, спа, театр. Люди твоего возраста, со схожими интересами. Мгновенная медицинская помощь, если понадобится. Но через неделю после смерти Хелен – она была третьей – я увидел кое-что, и у меня в голове щёлкнуло.

Маффин он так и не съел. Теперь подцепляет вилкой одно из угощений из корзинки и кладёт на тарелку, но не трогает – смотрит на него так, будто забыл, для чего нужна еда.

– Я съездил… далеко, за Петоски, до Харбор-Спрингс, пообедал в ресторане, куда мы с Хармони раньше ходили. Сел в самой глубине, в нашей любимой кабинке. Я не смотрел на входную дверь, но почти весь зал видел в большом старинном зеркале на задней стене. Так я и увидел, как вошёл Пенниман, и ему дали столик у окна. Минут через десять появляется Джозеф Уэстерли, сын Хелен. Я видел его фотографию, однажды встречал – когда он приезжал к матери. Он навещал её нечасто. Они не то чтобы были в ссоре, но между ними были проблемы. Какие – не знаю.

Макколл разрезает мини-маффин вилкой, а потом откладывает вилку, так и не попробовав.

– В общем, Уэстерли и Пенниман обедают вместе, делят бутылку вина, и они все такие довольные. Смеху полно. И это всего через неделю после смерти Хелен – а её сын хохочет и шутит с её лечащим врачом. Странно это было… неправильно. Я не хотел, чтобы они меня заметили. Я ел медленно, взял десерт, который мне не был нужен. Джо Уэстерли пришёл с портфелем. Поставил его на пол и ни разу не открыл. Когда они ушли, Пенниман забрал портфель Уэстерли. Я той ночью не мог уснуть, всё думал: что же, чёрт возьми, там было – и зачем.

– И как вы думаете, что там было?

– Деньги. Много наличных.

4

Тереза Джин Гарленд, старшая медсестра Оукшор-парка, сидит в кресле доктора Пеннимана, закинув ноги на его письменный стол за двадцать тысяч долларов, и ждёт, когда он вернётся со встречи с внуком одной из обитательниц Оукшора – Эммы Мари Малхолланд, которой восемьдесят семь и которая, кажется, вознамерилась жить вечно.

Из медсестёр в Оукшор-парке – три в каждую дневную смену и одна ночью – никто не носит форму, только обычную одежду. Пенниман не хочет, чтобы это место напоминало жильцам больницу. Он ещё и подбирает женщин с приятными лицами и мягкими голосами, чтобы никто из них не напоминал жильцам о приёмных покоях и отделениях интенсивной терапии.

Тереза – опять-таки особый случай. В медучилище она пробивалась, работая танцовщицей у шеста в стрип-клубе, где к концу вечера неизменно оказывалась девушкой с самыми щедрыми чаевыми. Призвания к сестринскому делу у неё нет; больные люди ей отвратительны. В профессию она пришла с одной целью: выйти замуж за богатого врача – специалиста или терапевта из консьерж-практики.

Её отец, Мак, пил так много, что на работу времени почти не оставалось. Его нерегулярный доход приносили кражи у богатых и обман пожилых – через инвестиционный траст недвижимости, которого в природе не существовало. Должно быть, тысячу раз он твердил, что ему следовало стать доктором, что это дело рук докторов. Он бросил школу в десятом классе, обладал подростковым вниманием и был одновременно ипохондриком и мизофобом – не самый вероятный кандидат для медвуза. Мечта о будущем в целительских искусствах закончилась, когда разгневанный девяностолетний инвестор пришёл искать Мака с обрезом. Мак умер в тридцать четыре. Терезе было шестнадцать, но к тому времени Мак уже вбил ей в голову убеждение: жизнь в медицине – самый верный путь к благополучию.

То, чего она достигла к тридцати шести, ещё лучше, чем она когда-либо представляла. Были врачи, за которых она могла бы выйти замуж, но им нужны были дети. Она не любит детей так же, как её тошнит от больных людей. От рождения до подросткового возраста она была не столько ребёнком, сколько крокодилом, притворяющимся ребёнком, – всегда сознавая, что все вокруг добыча. Она не замужем за Мёрдоком Пенниманом, но у них бурная сексуальная жизнь, и она богатеет как его незаменимая сообщница.

Они с Мёрдоком стоят друг друга. Они знают, как использовать исключительную привлекательность, чтобы манипулировать другими; у них нет ни малейших угрызений по поводу манипулировать всеми донельзя, и вообще – даже без никакого повода.

Мёрдок женился на богатой женщине, на её деньги построил Оукшор-парк, вовремя от неё избавился – и занялся развитием предприятия. Аренда квартир – дойная корова, но есть и другие источники дохода, включая невероятные суммы необлагаемых налогом наличных, получаемых за помощь родственникам жильцов Оукшора, которым не терпится, чтобы их любимые патриархи и матриархи поскорее сдохли и тем самым ускорили распределение наследств.

Поскольку Мёрдок так искусен в том, чтобы заставлять жильцов Оукшора делиться с ним самыми сокровенными подробностями своей жизни, он способен выявлять те неблагополучные семьи, в которых межпоколенческое напряжение дошло до такой степени, что наследники уже созрели для его тонко подразумеваемого намёка: есть способ положить конец их фрустрации.

В двадцать пять, когда она пришла сюда работать, Терезе понадобилось всего два дня, чтобы понять: аптека заказывает препаратов, возможно, раза в четыре больше, чем выписывает жильцам, а остальное сбывает какому-то дилеру. В Мотор-Сити, как выяснилось. Через две недели она раскусила эвтаназию за наличные, а вскоре уже трахалась с Мёрдоком Пенниманом до одури. Вообще-то, когда они за это берутся, они как две спаривающиеся пантеры; любой, кто забредёт поблизости, рискует быть искусанным и разодранным когтями.

Его провизор был в доле с наркотическим бизнесом, но эвтаназийную часть Мёрдок пытался тянуть сам. Он перерабатывал, слишком сильно рисковал и понял, насколько разумно будет втянуть Терезу в партнёры. Она получила фармацевтическую лицензию, а у провизора случился прискорбный несчастный случай, после которого о тайных потоках денег знали только она и Мёрдок.

Теперь он возвращается после встречи с внуком – одним из двух наследников Эммы Малхолланд, – и Тереза встаёт с его кресла.

– Подцепил?

– И подтянул.

– Когда делаем?

– Сегодня.

Она прижимается к нему. Он хватает её за зад обеими руками. Она расстёгивает ему брюки, запускает руку внутрь. У них случается мгновение – короткий предварительный просмотр вечера.

Их поцелуи агрессивны – как у двух фруктовых летучих мышей, пытающихся сожрать одну и ту же сливу. Между поцелуями она говорит:

– Ты уколол последнюю старую стерву… Я хочу уколоть эту.

А он говорит:

– Сегодня вечером пойдём в её квартиру… после ужина… сделаем дело вместе.

И она говорит:

– Ты меня просто… так заводишь.

5

Брок Макколл отодвигает тарелку; разрезанный маффин так и остаётся нетронутым.

– Так вот, после того как я увидел Пеннимана вместе с сыном Хелен, я начал думать, что общего было у Бейли Стерна и Фрэнка Вениччи. У обоих были проблемные дети – их наследники. Бейли был в разводе двадцать лет. Его жена вышла замуж снова, так что в завещании её не было. Его приёмная дочь однажды серьёзно подсела на наркотики, но потом вроде бы слезла, взялась за ум. Или сказала, что взялась. Бейли хотел верить, но на сто процентов уверен не был. А Фрэнк, вдовец, имел сыновей-близнецов, которые считали себя предпринимателями, но ни у одного не было той дисциплины – носом в жернова, – без которой бизнес не работает. Фрэнк не раз вытаскивал их из долгов, но они всё время снова лезли к нему – профинансируй их следующую верняковую тему.

Он приносит кофейник и доливает им в кружки.

Безымянный чувствует: Макколл колеблется, не уверен, стоит ли рассказывать дальше; он спорит сам с собой о том, разумно ли говорить ещё что-то. Если надавить и потребовать подробностей, Макколл, скорее всего, захлопнется. Но совесть у него есть – и рано или поздно она возьмёт верх.

Рано. Когда Макколл возвращается в своё кресло, он продолжает:

– Так вот, после того как я увидел Пеннимана вместе с сыном Хелен, я вспомнил ту давнюю историю из новостей – братья Менендес в Беверли-Хиллз или в Бел-Эйре, они из дробовика положили своих родителей, чтобы получить наследство.

Безымянный говорит:

– У ваших троих друзей – Бейли, Фрэнка и Хелен – было имущество и полисы страхования жизни общей стоимостью сорок шесть миллионов долларов.

– Так много? – Макколл качает головой. – Мне бы надо было сказать: «И всего-то?» Это всё, что им понадобилось, чтобы убить своих родителей?

– За меньшее убивают, – говорит Безымянный. – Убивают ни за что, просто чтобы убить.

– Или просто чтобы заставить человека замолчать.

Они медленно подбирались к главному. К тому единственному, чего Безымянный не знал, а это могло бы помочь ему – если бы он знал наверняка.

– На следующий день, после обеда в Харбор-Спрингс, – говорит Макколл, – я начинаю влипать, но сам ещё не понимаю этого. Думаю, что действую тонко, так непринуждённо, мол, я просто мужик, который потерял троих друзей и переживает о собственной смертности, спрашиваю других жильцов Оукшора об инсультах: сколько ещё людей, которые раньше жили там, могли их перенести и даже не мучились, а просто умерли во сне – бац, как Хелен, Фрэнк и Бейли. Вы же знаете об инсультах, мистер Паркер?

– Они не всегда убивают мгновенно.

Макколл торжественно кивает.

– Паралич. Афазия – когда трудно читать, писать, говорить. У многих после инсульта долгая реабилитация – если только их не успели доставить в инсультный центр и дать нужные препараты в течение трёх часов: тогда ущерб можно отменить.

– У ваших друзей такого шанса не было.

Макколл кривится.

– Инсульты бывают двух типов – ишемический и геморрагический. При геморрагическом в мозгу лопается кровеносный сосуд. При ишемическом что-то закупоривает артерию в мозге. Эта пробка называется церебральной эмболией. Эмбол обычно – тромб, но это может быть и кусок оторвавшейся артериальной бляшки, частички ткани опухоли, комок бактерий, сгусток костного мозга из сломанной кости, кристаллы холестерина или пузырёк воздуха. Любая медсестра знает, как сделать укол так, чтобы не вызвать воздушную эмболию. Но любая медсестра или врач, ступившие на тёмную сторону, могут ввести пузырь воздуха – хороший, большой, жирный.

– Ваши друзья правда все умерли в постели?

– Хелен и Фрэнк – да. Их нашли горничные. А Бейли умер в своём любимом кресле, смотрел телевизор. Его тоже нашла горничная.

– Почему они позволили кому-то сделать им инъекцию?

– Хелен и Фрэнк страдали бессонницей. После определённого возраста много у кого так. Они принимали снотворное, которое вырубало их. У администрации есть универсальный ключ от каждой квартиры.

– А Бейли?

– Он клялся этим здоровым напитком. Он был в бумажной упаковке с покрытием, тетра-пак, как маленький пакет молока. Бейли каждый вечер перед сном выпивал один. Пенниман об этом знал бы. Легко – взять гиподермический шприц и вколоть через верх в пару упаковок рогипнол или что-то вроде того, поставить их впереди в холодильнике. Крохотную дырочку от иглы трудно заметить. Потом Бейли вырубается в кресле, и кто-то входит – попадает в вену, загоняет в неё пузырь.

– По вскрытию трудно доказать.

– Да для людей нашего возраста, скорее всего, никакого чёртова вскрытия и не будет. А раз Пенниман ведёт медицинские карты жильцов, он мог подправить их так, чтобы там появились проблемы со здоровьем, которых у пациентов на самом деле не было, – состояния, которые, как известно, повышают риск инсульта.

Безымянный знал: коронер как раз и смотрел такие карты – и подписал заключения, что смерти естественные. Широко почитаемый доктор Пенниман был вне подозрений.

Сжав кулак и потрясая им, словно ему не хватает только того, кого можно ударить, Макколл говорит:

– Семьи не требовали вскрытий. Наследники уж точно не стали бы шум поднимать.

– Значит, вы расспрашивали жильцов Оукшора о людях, которых они могли знать и которые умерли от внезапных тяжёлых инсультов – о тех, кто жил там ещё до вас.

– Ага. Составлял список: имена, даты. Ещё и семьи этих людей в интернете изучал. Я действовал осторожно. Только вот написал конфиденциальное письмо генеральному прокурору штата – попросил тихого расследования. Думаю, это и было моей ошибкой. Может, у Пеннимана есть друзья в Лансинге. И вот однажды я возвращаюсь с обеда в Шарлевуа – а Пенниман у меня в квартире, за моим столом, роется в ящиках, будто имеет на это право.

Гнев стягивает Макколлу лицо, проясняет зелень его глаз.

– Мой компьютер пропал, – продолжает он. – Пенниман уже велел его вывезти, но это моя собственность. Говорит, выселяет меня за вопиюще аморальное поведение. Говорит, я обнажался перед жильцами-женщинами, а на моём компьютере – детская порнография.

Макколлу мучительно даже то, что ему приходится сообщать о ложном обвинении в детской порнографии; краска жаром поднимается к лицу.

– Я вывожу его на чистую воду – говорю, что это ложь. Этот ублюдок ухмыляется и говорит: я буду в шоке от того, что на компьютере, если заставлю его передать его полиции. Потом он встаёт из моего рабочего кресла. У него с собой манильский конверт. Он достаёт из него фотографии, и я думаю, что это будет детское порно, которое он мне подбросил… но это фотографии моего внука, Тоби.

– А, – говорит Безымянный, потому что это как раз то единственное, чего он не знал: чем Макколла заткнули. И это могло помочь ему.

– Первые, возможно, сняты телеобъективом. Тоби на крыльце. Тоби играет во дворе. Тоби с мамой выходит из лавки мороженого. А следующие три – куда более тревожные. Кто-то ночью пробрался в дом так, что никто не узнал, вошёл в спальню Тоби. Горит одна лампа. Тоби спит на кровати. Пенниман, показывая мне эти снимки, не сказал ни слова. Ни слова.

– Потому что фотографии – неявная угроза, – говорит Безымянный.

– Я бы сказал – явная, если меня спросить. Они знают: если с мальчиком что-нибудь случится, меня это уничтожит. Когда я обложил Пеннимана, он сказал мне: «Кто-то сказал бы, что я – ангел милосердия, избавляющий людей от загубленных, обесцененных жизней, больше не стоящих того, чтобы жить». Я назвал его змеёй, а ему показалось забавным зашипеть на меня.

– У вас есть фотографии Тоби?

– Нет. Этот ублюдок забрал их с собой. Я ушёл из Оукшора в тот же день. Заплатил паре, которая снимала этот дом, чтобы они расторгли договор. С тех пор я здесь и не высовываюсь. – Он хмурится, глядя в кружку. – Не высовываюсь. С того дня, как родился Тоби, я беспокоился: что с ним будет, если он переживёт родителей и деньги закончатся, как он будет один пробиваться в мире. Никогда бы не подумал, что сделаю из него мишень. – Он отодвигает стул, встаёт из-за стола. – Так что теперь вы помните моё единственное условие. Не забудьте моё единственное условие, мистер Паркер.

Безымянный говорит:

– Меня здесь не было. Мы не разговаривали.

Провожая гостя к двери, Макколл говорит:

– Мне стыдно, что я такой. Если бы речь шла только обо мне, я бы поступил иначе. Но мальчик… я жалею о своей трусости, мистер Паркер. Но мы стареем. Мы ведь стареем.

Когда хозяин открывает дверь, Безымянный говорит:

– Не трусость, мистер Макколл. Благоразумие. Ради Тоби. Я это уважаю.

Эти слова поддержки не делают Макколла менее подавленным. Пожимая Безымянному руку, он говорит:

– Если вы прижмёте его за страховое мошенничество, надеюсь, это раскроет всю правду об этом гнилом месте.

– Думаю, вы останетесь довольны.

Когда Безымянный идёт по подъездной дорожке к 4Runner, малиновогрудые дрозды скачут по газону, выклёвывая ужин из травы, – бойкая стайка пернатых чудес.

Во внедорожнике он смотрит на часы – 3:08 дня.

Частный детектив Бадди Дюфрейн, полагая, что работает на доктора Пеннимана, пробудет на задании в доме Терезы Гарленд ещё два часа. Потом она вернётся домой – и начнётся веселье.

Безымянного забавляет мысль о том, как они нашли Дюфрейна: это было изложено в записи с изложением цели задания.

6

Вот как всё началось.

Команда Туза впервые узнаёт о проблемах в «Оукшор-Парке» из письма, которое Брок Макколл написал генеральному прокурору штата: в том ведомстве его игнорируют, но в конце концов оно окольными путями попадает в руки одного из людей Туза.

Затем они взламывают компьютерную систему «Оукшора» и днями роются в документах компании, выискивая хоть что-нибудь, что поможет вскрыть предприятие Пеннимана. Обнаружив повторяющиеся платежи некоей Dufraine Investigations и выяснив, что Роберт Дюфрейн – частный детектив, они заинтересовываются. Заурядному пансионату с уходом частный детектив нужен не больше, чем охотник на вампиров. Если этот сыщик составляет отчёты на кого бы то ни было и о чём бы то ни было, «Оукшор» их не хранит и, по-видимому, уничтожает, что любопытно.

Для человека, который выдаёт себя за продвинутого частного детектива, у Роберта Дюфрейна удручающая информационная безопасность. Фишинговая вылазка быстро добывает его пароль drowssap, то есть password наоборот. Скорее всего, этот человек не технологический гений. Он хранит электронные файлы своих отчётов для доктора Пеннимана, и вскоре становится ясно, что среди них – датированные досье на каждого наследника жильцов «Оукшора», которые позднее умерли от обширных инсультов.

Дюфрейн ещё и пишет мемуары, выдержанные в повествовательной манере, сродни голосу Филипа Марлоу в «Большом сне», хотя ни литературностью, ни связностью не дотягивает до рассказчика в романе Рэймонда Чандлера. Похоже, он не понимает, что некоторые его занятия куда более компрометирующие, чем интересные или самовосхваляющие. Ему, похоже, даже в голову не приходит, зачем Пенниману нужны эти досье, и уж точно он не знает, что люди, о которых он пишет, позже окажутся получателями огромных наследств после того, как жильцов «Оукшор-Парка» сразит внезапная смерть.

С точки зрения команды Туза, самое полезное в незаконченных мемуарах Дюфрейна – описание того, как Мёрдок Пенниман настаивает на общении с частным детективом. После первой личной встречи они лишь изредка видятся в унылом рабочем баре в Петоски. По телефону они не разговаривают никогда. Пенниман присылает инструкции в SMS, пользуясь именем – и телефоном, зарегистрированным на Клода Рейнса, вымышленного сотрудника ООО, фирмы-пустышки, базирующейся в Белизе, которую, как ему кажется, невозможно связать с ним. (Команда Туза выводит эту фирму на него за девяносто шесть минут). Так или иначе, Дюфрейн отправляет отчёты Клоду. Детективу кажется, что всё это – невероятно крутые шпионские игры.

Время от времени Бадди задаётся вопросом, не ввязался ли доктор в какие-нибудь мутные делишки. Но он неизменно решает, что, если там и есть что-то незаконное, то только налоги. По мнению Бадди Дюфрейна, мухлевать с непомерными подоходными налогами – долг патриота.

Пенниман внушил ему, что жильцы «Оукшор-Парка» и их семьи – от богатых до очень богатых – так помешаны на приватности, что будут глубоко оскорблены, узнав, что он заказал деликатное расследование их частной жизни, хотя, по его словам, делает это лишь затем, чтобы в «Оукшор» принимали только лучших.

Бадди Дюфрейн, в общем, на эту чушь покупается. Или делает вид. Такова сила убеждения и обаяния доктора Пеннимана.