Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Дин Кунц

БЕЗЫМЯННЫЙ: 1 сезон

В самом сердце огня

1

Небо синее, как пелёнка для новорождённого; день – младенец, полный света невинности, – и в этот миг пневмотормоза автобуса мягко свистят, будя его. Он прибыл в Уорстед, штат Техас, в поисках неприятностей – в эту июньскую пятницу.

Автобус идёт в Хьюстон, а это лишь короткая остановка по пути: быстро вскочил – быстро вышел.

Он выходит в проход. Вместо того чтобы сдать в багажный отсек, он держал при себе маленький белый чемоданчик.

Подхватив поклажу, он выходит из автобуса. Он единственный пассажир, сошедший в Уорстеде – население 11 546 человек.

Молодая латиноамериканская пара ждёт посадки. Мужчина худой, напряжённый. Она беременна, сияет. Может быть, они – жертвы мира, а может быть, родители его спасителя. Жизнь – ткань бесконечных возможностей, хотя одни куда вероятнее других.

Безлесная, пыльная улица застроена двух– и трёхэтажными зданиями с плоскими крышами и парапетами. Из местного известняка или кирпича цвета ржавчины, с песчаной припудренной фактурой; многие стоят ещё со времён стрелков и дилижансов – когда было чем поживиться и кого грабить.

Утро тёплое. Позже станет душно.

Он проверяет iPhone и находит одно сообщение. Как всегда, от Бубнового Туза – того, кто ведёт его кочевую жизнь. Кто такой этот Туз, он не знает: мужчина или женщина.

Сообщение лишь напоминает: АЛЕКС ХЁРКОС, МОТЕЛЬ «ГОЛУБАЯ ЛЕНТА».

Мотель «Голубая лента» виден от автостанции, и он отправляется туда пешком.

Его зовут не Хёркос. Он не помнит своего имени.

Вообще-то он не помнит ничего из прежней жизни – до этих двух лет странствий. Он знает – точнее, верит, – что амнезия вызвана медицинской причиной, неподвластной ему, но чувствует: каким-то образом это ещё и выбор, который он сделал сам.

Сейчас он называет себя Беном Шепардом. В журнале, забытом в автобусе прежним пассажиром, была статья о служебной собаке – немецкой овчарке, – которая в жестокой схватке потеряла лапу, прошла реабилитацию и не ушла со службы. Пса звали Бен.

В мотеле «Голубая лента» удостоверение не требуется: Бубновый Туз заранее всё оплатил и кое о чём ещё договорился с администрацией. Кредитных карт у Безымянного нет. Он редко носит при себе какие-либо документы – даже на вымышленные имена.

Дежурная на стойке, Роксана Кортес, желает ему приятного пребывания и подмигивает. Он подмигивает в ответ.

Номер большой, чистый и удобный. Он не носит перчаток и не станет вытирать за собой поверхности перед отъездом: отпечатков пальцев у него нет. Их удалили – серией лёгких кислотных обработок и процедурами CO₂-лазером. Это он помнит, потому что память об этом приносит ему спокойствие.

В шкафу висят две пары джинсов и две рубашки. Разумеется, это не его размер – слишком мало, – но это не имеет значения.

Пока он в Уорстеде, он будет носить тот же спортивный пиджак, рубашку и джинсы, что на нём сейчас. Если всё пройдёт как надо, он закончит работу до конца дня – и снова будет в пути.

Кроме зубной пасты и щётки, туалетные принадлежности в ванной ему не подходят и служат лишь декорацией.

В ящике прикроватной тумбочки лежат ключ от машины с биркой, где указан номерной знак, смартфон с функциями, заточенными под эту миссию, и глушилка радиосигналов.

Он не знает, кто оплачивает всё необходимое. Иногда его накрывает любопытство, и он думает: а не найти ли ответы? Но он понимает – словно это у него в крови и костях, – что ему лучше не знать; и тяга к ясности всякий раз проходит.

Поскольку в автобусе он почти не спал, он готовится к тому, что впереди, – ложится на трёхчасовой сон. Он всегда засыпает мгновенно и всегда просыпается в заранее назначенное время.

После долгого душа, свежий, одетый в единственную свою одежду, он открывает маленький белый чемоданчик. Среди прочего там – пакет на молнии с сорока тысячами долларов купюрами по сто и по двадцать.

Там же – плечевая кобура Galco для пистолета. Сидит плотно, но удобно.

Пистолет – Springfield Armory TRP-Pro под .45 ACP. Пятидюймовый ствол. Магазин на семь патронов. Глушитель.

Убрав пистолет в кобуру, он надевает спортивный пиджак и кладёт в один карман запасной магазин, в другой – глушилку радиосигналов.

Он закрывает чемоданчик и убирает его в шкаф.

Выходя, он вешает на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ».

Перед номером стоит арендованный седан Ford; номерной знак совпадает с номером на бирке у ключа. Он кладёт пакет с сорока тысячами долларов в багажник – в нишу для запаски – и запирает машину.

Он идёт в кафе при мотеле, просит место у окна в кабинке и заказывает поздний обед.

Из окна видно улицу. В небе словно вылупилось несколько облаков; внизу день неподвижен, но на высоте ветер гонит облака. Скользя по фасадам зданий, тени похожи на драконов – будто Техас внезапно стал толкиновским.

Мир полон дивной красоты и глубокой тайны; он это остро чувствует, и это ощущение формирует его не меньше, чем других формирует прожитая жизнь. Некоторые психологи сказали бы, что человек, лишённый прошлого, неизбежно станет эмоциональным калекой, потому что мы сотканы из воспоминаний. Однако этот мир, существующий издавна и хранящий тайн больше, чем сам Безымянный, функционирует безупречно – и он тоже держится прекрасно: загадка даже для самого себя, но с серьёзной целью.

Пока он был в душе, пришло ещё одно сообщение. Теперь он читает его. Два имени, которые уже знает. Три адреса.

2

Дженнифер Деметер живёт в скромном оштукатуренном доме на двух акрах к югу от городской черты. Пара больших дубов обрамляет это уединённое жилище. Под навесом стоит старенькая «Хонда», с которой краска слезает, как сгоревшая на солнце кожа. Доски крыльца выгорели до того серого оттенка, которого с таким трудом добиваются дорогие дизайнеры для состоятельных клиентов, – и который бедные терпят, потому что у них нет денег на краску.

Уорстед существует, чтобы обслуживать округ ранчо и ферм. Дженни работает из дома, она бухгалтер в «Worstead Farm Supply».

Он ставит «Форд» на гравийной подъездной дорожке. Прежде чем выйти, опускает стёкла, чтобы проветрить салон в летнем зное.

Ступени крыльца сложены из шлакоблоков. Половицы поскрипывают. Входная дверь распахнута, но за ней закрыта сетчатая дверь.

Порхая между двором и деревьями, буроголовые коровьи трупиалы выводят смазанные свистящие трели, а из дома – ни звука.

Он громко стучит, ждёт и стучит снова.

Коридор тонет в полумраке; в дальнем конце – дверной проём в залитую солнцем комнату. На фоне света появляется она и медленно идёт к нему, будто плывёт – как дух, неохотно возвращающийся в этот мир.

Подойдя ближе, он видит у неё в руке баллончик средства от шершней. Насадка выставлена на СТРУЯ, струя бьёт на двадцать футов; такой яд, пожалуй, надёжнее перечного баллончика.

– Вы миссис Деметер? Жена Дуэйна Деметера? – спрашивает он.

– Ещё со старшей школы, – отвечает она. – А вы кто такой?

– Бен Шепард. Я служил вместе с Дуэйном в Афганистане.

Правда это или нет, он не знает. Возможно – а возможно, никогда – он не был в Афганистане.

– Не помню, чтобы Дуэйн упоминал какого-то Бена Шепарда.

– Есть спецоперации и есть чёрные операции. Когда мы работаем по чёрным, мы не называем сослуживцев по именам, пока они живы и на службе. А вообще я знал Дуэйна только в его последнюю командировку.

– Вы были с ним, когда…?

– Когда это случилось? Да. Всё произошло быстро. В одно мгновение – и всё.

Она плотно сжимает губы, обдумывая его слова. В это ей хочется верить. Она не из тех женщин, которым нужно приукрасить правду, сказать, будто Дуэйн протянул достаточно долго, чтобы произнести: «Скажи Дженни, что я её люблю», – но и слышать, что он мучился, ей тоже не хочется.

– Вы всё ещё в команде? – спрашивает она.

– Нет, мэм. Теперь я гражданский. Насколько вообще могу им быть.

Она рассматривает его сквозь сетку.

– Зачем вы здесь?

– Рассел Соакс.

Опустив баллончик, Дженнифер Деметер снова поднимает его.

– Передайте ему, чтобы катился в ад.

– Если до этого дойдёт, мэм, я сам его туда отправлю.

Он говорит это без бравады, буднично, и, похоже, она улавливает эту интонацию.

– Вы что – Одинокий рейнджер?

– Нет, мэм. И коня по кличке Сильвер у меня нет.

– Рассел Соакс – змея.

– Не спорю.

– Вы что, из полиции?

– Нет, мэм.

– От полиции мне толку нет.

– Значит, пора действовать иначе.

Недоверчиво она всё так же изучает его сквозь сетку, которая превращает его лицо в пиксели – как и её.

– И что вам с этого?

– Есть чем заняться.

Она молча смотрит на него. Взгляд у неё ясный, голубой. Несмотря на потери, в этих глазах ничего не утонуло. Дух в ней – живой, держится на плаву, дышит.

Безымянный терпелив: ему некуда быть, кроме как здесь.

– Это из-за того, что Дуэйн для вас что-то сделал и вы хотите отплатить? – спрашивает она.

– Именно так, – лжёт он: такое объяснение успокоит её. Он позволил ей самой к нему прийти.

Она опускает баллончик.

– Может, у меня уже крыша поехала.

Он не торопит её – не просит впустить. На этом этапе она заподозрит подвох даже в самом лёгком поощрении.

Крепкая алюминиевая сетчатая дверь без крючка и без шпингалета. Она отпирает ключом глухой засов – с её стороны; с его стороны у замка нет скважины.

Она впускает его и снова запирает дверь.

– Я на кухне работаю. В конце коридора.

Она не хочет поворачиваться к нему спиной. Он идёт первым – к кухне.

В доме нет кондиционера, и он как котёл, где всё настаивается в жару.

Серафина, десяти лет, сидит за кухонным столом и читает книгу. Красивая девочка, вокруг головы – ореол блестящих золотистых волос. Она поднимает взгляд от романа, застенчиво улыбается и снова уходит в чтение.

Дверь открыта на заднюю веранду с сеткой – наверняка запертую. Там двенадцатилетний Макс устроился в плетёном кресле и тоже читает книгу. Он украдкой смотрит на гостя – и тут же снова в страницу.

– Неправильно держать мальчишку в заперти в его возрасте, – говорит мать, – но я не могу ни на секунду выпускать их из поля зрения, пока в мире есть Соакс.

Она ставит баллончик.

– Чаю со льдом, мистер Шепард?

– Спасибо, да.

Она чистила яблоки и резала их в большую миску с холодной водой. Миску она убирает в холодильник. Достаёт кувшин чая, наливает два стакана и ставит их на стол.

Он садится напротив Дженнифер Деметер. Серафина слева от него, будто целиком поглощена книгой.

Чай, подслащённый персиковым нектаром, превосходен.

– Откуда вы узнали о Соаксе и обо мне? – спрашивает Дженни.

– Вам лучше не знать. После того как с Соаксом случится то, что должно случиться, вам безопаснее знать меньше, а не больше.

Она наблюдает, как он пьёт. Костяшки на руке белеют, так крепко она сжимает свой стакан, но так и не делает глотка.

– Это похоже на сон, – говорит она.

– Нет.

Он кивает на девочку.

– Может, поговорим наедине?

– Они ещё маленькие, но я от них ничего не скрываю.

– Это неплохой способ жить.

– В такой ситуации – единственный. Соакс делает вид, будто одержим мной, но на самом деле ему нужна не я.

Женщина она видная: тридцать два года, приятные черты, ладная фигура; в ней есть и подкупающая живость ума, и полнота сердца.

Безымянный смотрит на Серафину. Дженни мрачно кивает.

И тут на него накатывает видение. Он ставит чай, не пролив ни капли, – и будущее волной входит в комнату.

Макс, в пижаме, скорчился в углу кухни; его лицо ударами молотка разбито на мозаику, как пазл. Дженни лежит ничком; затылок треснул и провалился внутрь, а осколки держатся на месте, будто на растворе из выдавленных мозгов. Серафины нет. Рассел Соакс и кудрявый мужчина с винным родимым пятном на лбу входят в комнату с брезентовыми тентами и армированным скотчем. Они начинают заворачивать мёртвых – мать и сына – в листы чёрного пластика.

Безымянный наклоняется вперёд, зажимает голову руками, будто пытается выдавить из себя это видение, которое его захлестнуло.

– Что такое? – спрашивает Дженни. – Что с вами?

– Ничего. Просто… мерзко думать, что он рядом с вами.

Если он скажет Дженни правду – у меня есть странная способность – она потребует узнать, что именно он увидел.

Он не поделится с ней видением – не только потому, что оно настолько страшное. Он не поделится потому, что тогда она спросит: может ли он не допустить этой жути.

Иногда может. Иногда – нет. Одни события в будущем лишь намечены лёгким наброском, их можно стереть. Другие вплетены в ткань всего, что будет, – и не дают распустить нить.

Он никогда не знает заранее, удастся ли ему.

Его память уходит назад лишь на два года, но и в ней есть многое, что он хотел бы забыть.

3

Море изумрудной травы мерцает по обе стороны шоссе, а небо больше земли внизу; немногочисленные утренние облака солнце уже успело выжечь. Пустота этого края притягивает шерифа Рассела Соакса – так же, как притягивала с детства; глядя на безбрежные одинокие просторы, он делает вывод, что нет ни границ, ни правил, что каждый мужчина и каждая женщина – охотник со своими желаниями, которые надо утолить, и что их удовлетворение – единственное благо, к которому стоит стремиться.

Патрулируя свой округ на чёрно-белом «Субёрбане», Рассел пребывает в скверном настроении. Его потребности сейчас не удовлетворяются.

Он сорвался на Венди, своей последней игрушке, и к тому времени, как выместил на ней злость, ему пришлось закопать её поглубже. Уже месяц в манеже нет ни одной девчонки.

Устав от Венди ещё до того, как убил её, он разработал план заполучить Серафину, но Дженни Деметер каким-то образом раскусила его истинные намерения.

Если бы он сумел накачать семью, уложить Дженни и Макса в постели, подменить Серафину бесчувственной Венди и устроить утечку в их газовой печи – так, чтобы случился взрыв и яростный пожар, – то не осталось бы почти ничего, кроме обугленных костей и зубов. В округе действует система коронера, а не медицинского эксперта, так что бояться судебного патологоанатома не приходится. Коронер, Сесил Блокер, владеет одним из двух городских похоронных бюро и по ряду причин обязан шерифу; по слову Рассела он бы признал останки Венди останками Серафины – и не увидел бы в этом ничего особенного.

Но теперь Рассела в доме Деметеров не ждут, Венди лежит в яме так глубоко, что койоты её не выроют, а шериф так и не придумал другого, столь же безопасного плана, чтобы заполучить изысканную Серафину.

Ему бы бросить мысль о девочке Деметеров, но он одержим ею. К тому же он может патрулировать главные трассы, остановить сотню машин – две сотни – под тем или иным предлогом, и всё равно не найти нежного создания себе по вкусу. Высокие требования усложняют жизнь.

Тоска по Серафине заставляет его проезжать мимо участка Деметеров несколько раз в день. Но на этот раз его тянет туда сообщение, пришедшее на личный смартфон. Его прислал помощник шерифа Гарри Карлайл, и в нём загадочно сказано: ЧТО-ТО НАЗРЕВАЕТ ПО АДРЕСУ СМОКТРИ-РОУД, 600, – а это адрес Деметеров.

Подъехав, Рассел обнаруживает на подъездной дорожке незнакомую машину. Он останавливается на обочине окружной дороги, берёт с пассажирского сиденья бинокль и рассматривает «Форд» и дом за ним. Никого не видно.

Он наводит резкость, чтобы различить номерной знак «Форда» – Миссисипи. Опускает бинокль. Берёт микрофон рации, вызывает диспетчера, сообщает номер и просит пробить регистрацию. Затем едет дальше – пока кто-нибудь из дома не заметил, что он задержался.

4

Дженни проводит Безымянного по дому, чтобы он увидел, что она сделала для безопасности. Три маленькие спальни, гостиная, кабинет и одна ванная комната. Ковры и мебель старые, поношенные, но всё выскоблено дочиста – так же, как и сама Дженни.

Каждое окно с поднимающимися створками заперто на защёлку и снабжено автономной сигнализацией на батарейках.

В хозяйской спальне он говорит:

– У вас нет кондиционера, и ночной сквозняк не устроишь.

– Раньше в спальнях стояли оконные кондиционеры. Я их сняла. Человек вроде Соакса может достать какой-нибудь усыпляющий газ и кондиционерами нагнать его к нам в дом. Звучит параноидально?

– Нисколько. Похоже, вы всё хорошо продумали.

Расселу Соаксу тридцать девять. Он шериф округа Уорстед, и никакой другой правоохранительной службы здесь нет. Его папаша, Харлан, уже сорок третий год председатель окружного совета. Дядя Кёртис – уважаемый судья, а дядя Нед – окружной прокурор. Формально это округ Уорстед, но, по сути, – округ Соакса.

– Значит, ночами будем потеть, пока это не закончится. Если вообще закончится.

– Скоро, – говорит он. – У вас есть что-нибудь посерьёзнее средства от шершней?

– «Вальтер», девятимиллиметровый. Двойного действия. Десять в магазине и один в патроннике. Держу у кровати. А если я во дворе – он у меня на бедре.

Он не спрашивает, умеет ли она обращаться с пистолетом. Очевидно: это женщина, которая знает правду о мире и относится к ней всерьёз.

– Дети на домашнем обучении, – говорит она. – Если мне надо в город, они едут со мной. Моя подруга Эйнсли делает за нас большую часть покупок.

Когда они выходят в коридор, он говорит:

– Расскажите, как всё началось. Как Соакс появился в вашей жизни.

Она бросает взгляд в сторону кухни, потом проходит в гостиную. Когда она садится на край дивана, он садится на другой край.

– Мы потеряли Дуэйна три года и пять месяцев назад. Я не думала, что когда-нибудь будет другой мужчина. Но даже когда нужно заботиться о детях, одиночество разъедает тебя, как сухая гниль. С каждым днём становишься легче, пустее. А потом приходится принять, что он не воскреснет, как Лазарь.

5

Дженни встречает Рассела Соакса в супермаркете.

Она в отделе овощей и фруктов, выбирает канталупы.

Он останавливает рядом тележку и спрашивает:

– Как понять, что они спелые? Половину разрежешь – а они зелёные.

Он шести футов двух дюймов ростом, хорош собой и в форме шерифа. Поздний отец Дженни служил в ВВС, поздний муж – в подразделении SEAL ВМС США. С формой у неё прочно связаны представления о добропорядочности и надёжности.

Утром они обсуждают канталупы, а вечером уже ужинают вместе в стейкхаусе.

Он обаятелен и травит смешные истории – как умеют все люди закона, которым ежедневно приходится иметь дело с отбросами общества. Преступники так же нелепы, как и злы.

Но куда больше, чем о себе, он расспрашивает о ней: про её жизнь, про Дуэйна, про детей. Почти как на допросе, вытягивает подробности – и когда эта мысль тревожит Дженни, она сама себя одёргивает: подозрительность, мелочность, неблагодарность.

Большинство мужчин лишь терпит рассказы о чужих детях, но Рассел Соакс, наоборот, поощряет Дженни говорить о них. Он будто искренне интересуется Максом и Серафиной: чем они увлекаются, как учатся, как пережили смерть отца.

Они встречаются два раза в неделю. Он вежлив, галантен, с ним приятно. Он не целует её до четвёртого свидания – и то лишь в щёку. Он не верит в случайный секс: сначала, говорит, должно быть обязательство.

Почти всегда он старается сделать их встречи семейными, с участием Макса и Серафины. Вчетвером они ходят в кино, на весенний карнавал, на церковный пикник. Он предлагает детям называть его «дядя Расс», и они быстро привязываются – слишком давно у них нет отца.

Дженни не влюбляется, но ей всё больше нравится быть рядом с ним.

А потом, в прошлом месяце – в мае, – когда дети в школе, она заезжает к Кэлвину Бэйнарду, владельцу «Worstead Farm Supply». Основную бухгалтерию она ведёт из дома, но дважды в месяц они с Кэлвином встречаются по разным вопросам – чаще всего по налогам.

Выйдя из его кабинета и пересекая торговый зал, она сталкивается с Сью Керн, начальницей отдела продаж для ранчо. Сью утягивает Дженни в проход со сбруей – поговорить наедине.

У Сью есть двоюродная сестра, Лана Варнер, а у Ланы отец – Уайли, который любил пить и садиться за руль, пока на полном ходу не впечатался боком в восемнадцатиколёсный тягач и не обезглавил себя. Семнадцать лет назад, когда Лане было двенадцать, а Рассел Соакс ещё был помощником шерифа, не шерифом, он взял за привычку ездить за Уайли следом, выписывать письменные предупреждения за вождение в нетрезвом виде, провожать его до дома – но ни разу не арестовать.

А потом однажды утром, когда Лана в школе, Уайли просыпается с похмелья и видит: помощник шерифа Соакс сидит у него в спальне, смотрит – глаза хищника, оценивающего добычу.

– Извините за вторжение, – говорит Соакс, – но мне нужно, чтобы вы меня слушали, пока трезвый.

Он предлагает Уайли сделку: если тот даст Соаксу то, что ему нужно, он сможет и дальше ездить пьяным, а Соакс будет его прикрывать. Иначе при следующей же остановке Соакс его арестует, Уайли схватится за оружие – и Соаксу придётся застрелить его, защищаясь.

– У меня нет оружия, – говорит Уайли.

– В тот раз оно у вас будет, – заверяет его Соакс.

Или – другой вариант: они вдвоём садятся рядом с Ланой и объясняют, как будет целый год: Соакс теперь её тайный бойфренд. Ему нравятся девочки десяти, одиннадцати, двенадцати лет. Дальше ему неинтересно, так что это не то, что ей придётся делать всю жизнь.

Семья Варнеров не из сплочённых. Мать Ланы, Карла, ушла, когда девочке было пять; с тех пор они её не видели. Карла ребёнка хотела, Уайли – никогда. Он живёт на наследство – ровно такое, чтобы не пропить, – и не работает, а значит, не имеет и той респектабельности, которую даёт работа. Семья Соаксов владеет четвертью округа; они сами себе закон, и так же верно, как птицы летают, Рассел однажды станет шерифом. Уайли принимает сделку.

Лана говорит «нет», называет отца свиньёй. Уайли не знает, что делать, зато Рассел знает. Он говорит, что девчонке нужна дисциплина, – и дисциплины становится много, когда Уайли уходит в недельный запой.

В проходе со сбруей в «Worstead Farm Supply» Сью Керн заканчивает рассказ о своей двоюродной сестре:

– Соакс к ней больше не прикасался после тринадцати, но она его смертельно боялась. Когда её папаша шесть лет назад попытался уйти под «Питербилт» и лишился головы, Лана наконец получила свои деньги. Ей тогда было двадцать три, и она уехала в Сан-Антонио.

Сью нервничает, пока говорит. Доказательств у неё нет, но она верит Лане.

– Вы мне нравитесь, Дженни. И дети ваши нравятся. А Дуэйн был героем, служил стране. Но если вы хоть раз скажете, что это я вам рассказала про Соакса, я всё буду отрицать. Может, в стране ещё осталось десяток мест, где свобода слова работает, но это – не одно из них.

После рассказа Сью Дженни прокручивает в памяти их семейные свидания: как Соакс на людном карнавале взял Серафину за руку – по-отцовски, – но никогда не брал за руку Макса; как, с дядюшкиной лаской, пригладил Серафине растрёпанные ветром волосы, когда они с Максом слезли с аттракциона «Тилт-а-Уирл»; как на церковном пикнике Серафина сидела у него на коленях, его ладонь лежала на её голом колене – Серафина была в шортах. То, что казалось невинным, теперь выглядит зловещим, как приманивание.

Она пытается мягко свернуть отношения. Поначалу Рассел будто не понимает, что она хочет поставить точку. Он продолжает назначать свидания. Она объясняет: дело не в нём – дело в Дуэйне, который всё ещё у неё в голове и в сердце. Она думала, что сможет идти дальше, но спустя три с половиной года не может. Рассел изображает боль, присылает десятки роз с просьбами дать ему второй шанс, говорит, что не питает иллюзий и никогда не заменит Дуэйна.

Через неделю после того, как она перестаёт отвечать на звонки, в субботу утром Дженни просыпается от запаха кофе и жарящегося бекона. Надев халат, она идёт на кухню и видит: дети в пижамах, едят завтрак, который приготовил Рассел. Он рассказывает шутки. Дети смеются. Он замечает Дженни и улыбается:

– Тебе яйца с беконом? Или у меня есть черничные панкейки, в духовке, тёплые.

Его наглость морозом проходит по коже. Жёсткость в его взгляде не совпадает ни с голосом, ни с беспечной манерой. Она не хочет сцены при детях, поэтому ест, пока Макс и Серафина не заканчивают и не разбегаются каждый по своим делам. Рассел остаётся напротив, с чашкой кофе; она отодвигает тарелку.

– Как вы сюда попали? Дом был заперт. Дети вас не впускали.

– Мужчина с разбитым сердцем иногда делает отчаянные вещи.

– У вас не разбито сердце, Рассел.

– Я грущу сотней способов. Я хочу, чтобы у нас получилось.

– У нас? У тебя и у меня?

– А я что сказал? Зачем, по-твоему, я здесь?

Она решается произнести это вслух:

– Серафина.

Он молча смотрит на неё. Потом говорит:

– Гадко так обвинять мужчину. Кто вбил тебе эту мысль в голову?

– Никто. Я просто наконец проснулась и увидела то, что было прямо перед глазами.

Они перебрасываются словами ещё минуту-другую, и тогда он встаёт из-за стола – лицо налилось краской. Уходя, он бросает напоследок:

– Лучше держи свои больные подозрения при себе. Если с тобой что-нибудь случится, этих детей могут признать подопечными округа. И тогда что?