Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

6

Безымянный ужинает в лучшем ресторане при своём отеле, когда получает от Туза сообщение: ДЭННИ ЖДЁТ ВАШЕГО ЗВОНКА, РОКУЭЛЛ.

Он заканчивает ужин, возвращается в свой люкс и с телефона, выданного для этой миссии, звонит поджигателю, которого порекомендовал ему его друг Винсент, с которым он никогда не встречался.

Винсент Карданцио оформляет право собственности на свои многочисленные объекты недвижимости через ошеломляющее количество ограниченных партнёрств, которые, в свою очередь, принадлежат компаниям с ограниченной ответственностью; часть из них оформлена на офшорные трасты. Эти объекты он страхует в двадцати четырёх страховых компаниях – чтобы ни один страховщик не получил больше одной пожарной выплаты за двухлетний период и не чаще одного раза в пять лет по каждому отдельному LP или LLC. И всё же команда охотников за данными у Туза сумела вычислить Карданцио как систематического получателя страховых выплат и связать его с Дэнни Иданом Дойлом.

Поскольку высокоуважаемого мистера Карданцио нередко приглашает и городской совет, и комитеты законодательного собрания штата – давать экспертные показания о том, как готовящиеся законы повлияют на девелопмент и другие ключевые сектора, – в открытых источниках накопилось много видеозаписей и аудиозаписей с ним. Имея столько образцов для обучения, Туз может использовать компьютерную программу Paramimic, которая переводит чей угодно голос в точную копию голоса Карданцио – даже в режиме телефонного разговора в реальном времени.

Более того, благодаря руткиту, внедрённому в компьютерную систему оператора связи, Туз может маршрутизировать звонок Дэнни Дойлу через смартфон Карданцио – так, что тот выглядит полностью легитимным. Взломан и сервисный аккаунт Карданцио: любой звонок от Дойла не будет прозваниваться ему напрямую, а уйдёт на голосовую почту. Как только сообщение будет оставлено, оно отправится из голосовой почты Карданцио Тузу – и одновременно будет стёрто из голосовой почты Карданцио. Следовательно, если Дэнни Дойл позвонит Карданцио, чтобы подтвердить рекомендацию насчёт Рокуэлла, звонок получит Туз и перезвонит – используя Paramimic и голос Карданцио.

В этом дивном новом мире нет места одинокому паладину, который отправляется в путь ради задач рыцарской чести. И Галахад, и Шейн тут бы сгорели. В настолько сложные времена любой крестоносец в плаще должен работать без плаща – но с таким тылом, который по сути равен десяткам специалистов.

Набирая номер Дойла, Безымянный думает, насколько же бездонны карманы тех, кто финансирует эти миссии.

Поджигатель берёт трубку.

– Да?

– Недавно один мой знакомый направил меня к вам.

– Лучшего поручителя не бывает.

– Нам нужно скоро встретиться.

– На объекте, – говорит Дойл, имея в виду место, которое должны спалить.

После того как Безымянный сообщает адрес и назначает встречу на десять вечера следующего дня, он завершает разговор.

В гостиной люкса он устраивается с книгой «Царство Небесное силою берется». Он дошёл до места, где мальчик, Таруотер, поджигает лес, – и тут страница будто беззвучно взрывается, швыряет ему в лицо миллионы крошечных бумажных обрывков, выбеливает комнату вокруг, прежде чем на него обрушивается видение – в ярких красках.

В его сознании прокручивается монтаж – то ли последовательный, то ли нет, – кадры перетасовываются: Ямочками улыбающаяся малышка с хвостиком, прижимающая к себе плюшевого кролика с висячими ушами (запах перечной мяты); бледный ранний свет, большая голубая цапля – в четыре фута ростом, – рыщет по мелководью, вытягивает длинную шею, выискивая малька или лягушку, и одним жёлтым глазом с большим чёрным зрачком смотрит на него с предчувствием беды (и оттуда – торопливое, гортанное кок-кок-кок); молодая белокурая официантка в белой форме с синей отделкой улыбается, кладя перед ним меню (аромат кофе); мрачный бородатый мужчина бросает на него взгляд – ядовитый, зелёные глаза как дистиллированный яд; какая-то каменная или бетонная башня – высокая, арочная, – видная сквозь забрызганное дождём лобовое стекло, дворники ходят туда-сюда (туп-туп, туп-туп); рой машин – грузовики и легковушки – скользят и сталкиваются на мокром чёрном асфальте, скользят-сталкиваются-переворачиваются (воют клаксоны); плюшевый кролик с висячими ушами лежит под дождём, всё ещё зажатый в отрубленной детской руке (крик).

Безымянный резко вскакивает с кресла. Он хватает воздух ртом. Сердце несётся вскачь. Ему кажется, будто его ударили под дых.

За последние два года с ним случались моменты ясновидения: иногда он становился свидетелем того, что уже произошло, иногда – получал проблеск грядущего ужаса. Но такой монтаж – кадры, бьющие по нему, как быстрые склейки в фильме, со звуками и запахами, – он прежде пережил лишь однажды, и это была та же самая последовательность тех же сцен. До сих пор ни одно видение не повторялось – а значит, это, вероятно, более срочное и важнее прочих, через которые ему пришлось пройти.

Он считает, что эти эпизоды связаны с процедурой, которая стёрла его память; что это ясновидение тоже сконструировано и является следствием какой-то странной науки.

Его встряхивает не только увиденное, но и давящее чувство ответственности – ответственности не только за то, чтобы привести правду к Дэнни Дойлу и дать Регине Белмонт надежду, но и за нечто, что он, возможно, сделал или не сделал в утраченной прошлой жизни.

Регина… Регина… Имя эхом бродит по коридорам его сознания, по пустым залам, из которых амнезия вынесла всю мебель. В этой заброшенной внутренней архитектуре бродят присутствия: люди, которых он когда-то знал – мёртвые или, возможно, живые, но мёртвые для памяти. Он вслух произносит:

– Регина.

И в населённых призраками галереях внутри его черепа всплывает фигура – скорее туман, чем плоть: прекрасная женщина со светлыми волосами и лилово-синими глазами. Она появляется на миг – и отступает в темноту, куда он не может последовать.

Его тревожит сама возможность того, что амнезия начинает давать сбой. Возможно, придётся настоять на её обновлении. Он подозревает: нет утешения равного утешению незнания.

Он подходит к окну и смотрит на огни города, на городские потьмы, заключённые между более светлыми фасадами. Небо всё ещё затянуто тучами; подсвеченные снизу животы облаков – желчно-жёлтые, пока они несутся на восток, но дождь прекратился.

Всё это видение – от маленькой девчонки с хвостиком и мятным дыханием до плюшевого кролика на мокром асфальте, зажатого в руке без своей девочки, – наверняка предвещает приближающийся террор. Будь то цепная авария с участием множества машин или что-то другое, он не может понять, как это может вырасти из Дэнни Дойла – или быть с ним связано. Возможно, это случится через неделю, через месяц, через год.

Подготовившись ко сну, он сначала не хочет ложиться. Ему хочется выключить свет, сесть у окна и вглядываться в видение, перебирая каждую деталь в поисках подсказок, которые скажут ему, где, скажут ему, когда.

Ещё одна странность – и ирония: хотя он ничего не помнит о прежней жизни, у него безупречная память на всё, что он видел и слышал за последние два года. Он способен прокрутить видение снова и снова, увидеть его в десятый раз столь же ясно, как в первый, рассмотреть каждый миг в поисках говорящих деталей.

Однако после третьего просмотра этого ясновидческого монтажа, когда ни одна подсказка так и не обнаруживается, он не в силах просеять эти образы ещё раз – потому что начинает подозревать: увиденный им ужас неизбежен.

Часто – на самом деле, обычно – он успевает действовать так, чтобы очистить будущее от показанной ему трагедии, хотя иногда он терпит неудачу. И, чтобы быть к себе справедливым, возможно, стоит признать: одни судьбы вшиты в ткань времени более тугими стежками, чем другие. Не исключено, что никто – даже обладай он силами больше, чем у него, – не сумел бы вычистить будущее от всех тягот, угроз и трагедий. Утопии ведь чаще всего ищут великие глупцы – хотя и опасные шарлатаны тоже; и больше смерти и боли обрушено на человечество погоней за идеальным миром, чем всеми прочими преступлениями вместе взятыми.

Тревожный, но не отчаявшийся, он проходит по плохо освещённой комнате к кровати. Завтра он устроит так, чтобы Смерть навестила тех, кто этого заслуживает, и невинные будут чуточку безопаснее, чем были, хотя мир останется тёмным. Скромные цели и умеренные ожидания сбываются куда чаще, чем утопические мечты.

Он касается подушки головой. Он спит. Ему ничего не снится.

7

Дождь начинается снова в четверг, в четыре часа дня – как раз вовремя, чтобы намертво запутать вечерний час пик.

Вода накатывает на берег всё более высокими гребнями, белеющими на вершинах. Ветром несёт мусор: он бьёт стёкла, скребёт окрашенные стены, срывает листья с растений в парках. Молнии играют в Дэнни Идана Дойла: вот здесь поджигают дерево, там – подпаливают исторический викторианский дом.

Несколько тысяч лет такой погоды в конце концов разложат город на составные элементы и превратят в поля щебня и руин, хотя его более беспокойные жители, вероятно, управятся быстрее.

В девять тридцать того вечера Безымянный ставит фальшивый фургон департамента общественного здоровья за складом и входит внутрь через дверь в человеческий рост – другую, не ту, которой пользовался накануне. Он не хочет, чтобы с виду служебная машина вспугнула Дэнни Дойла.

Он включает свет, снимает дождевик и набрасывает его на штабель поддонов. Он распахивает ту дверь, через которую должен войти Дойл, и ставит упор, чтобы она так и осталась открытой.

8

Вчера Дэнни провёл несколько часов в Сети, пытаясь проследить, кому принадлежит этот склад. Поиски ни к чему не привели. Цепочка ограниченных партнёрств, компаний с ограниченной ответственностью и обычных корпораций вкладывалась одна в другую, как набор китайских шкатулок. Он раздобыл имена членов разных советов директоров, которые, возможно, были реальными людьми, хотя кое-кто, судя по всему, умер много лет назад, а от других веяло какой-то призрачностью. Ни одного из них не звали Джон Рокуэлл, или Рокуэлл Смит, или Рокуэлл Рокуэлл. Эта итоговая маскировка убеждает Дэнни, что он имеет дело с людьми его породы – ловкими дельцами, которые умеют прикрывать себе задницы, – и, подъезжая к складу, он ни о чём не подозревает. Дверь распахнута, в проёме – фигура, подсвеченная сзади, словно говорящая: Вот он я – мне нечего скрывать; я уязвим и нуждаюсь в ваших услугах.

9

Дэнни Дойл приезжает один – на «Ламборгини Хуракан», которая, вырываясь из шторма, рычит так, словно её не изготовили на заводе, а породили молния и гром.

Поджигатель – подтянутый, но на вид довольно безликий мужчина: аккуратно подстриженные светлые волосы, белёсые брови, почти исчезающие на лице, глаза бледно-голубые, как яйца малиновки, кожа такая гладкая, что ему, кажется, вовсе не нужно бриться, и зубы – белые и безупречные, как фарфор Lladró.

Голос у него мягкий, успокаивающий, как у психотерапевта, а энтузиазм – как у футбольного тренера, всегда уверенного, что сезон будет чемпионским. Он обожает говорить об огне: базовые реакции окисления, скорости тепловыделения, электрические причины, химические причины…

Если Безымянный собирается убить этого человека – или подставить так, чтобы его убили, – он хочет знать, кто он, чем он является помимо механика огня, есть ли в нём хоть какие-то искупающие качества, которые хоть в малой степени смягчают его ответственность за человеческие страдания, возникающие, когда один из его пожаров приводит к непреднамеренному «побочному ущербу».

Дойлу нравится, насколько склад горюч: деревянный каркас стен и замысловатые стропила; тысяча – а то и больше – деревянных поддонов. Но он бы предпочёл увидеть здесь побольше пластика. На фунт древесина отдаёт 8000 БТЕ тепла, а пластик – 16000 БТЕ.

Перекрикивая канонаду грома и бешеные батальоны дождя, он говорит:

– Вы хотите, чтобы огонь был как можно жарче и как можно дольше. Чем горячее и дольше он горит, тем меньше остаётся улик.

– Я завезу стеллажи – на восемнадцать тысяч собачьих игрушек, сделанных в Китае, – лжёт Безымянный. – В США их продавать нельзя. Токсичные химикаты в синтетическом волокне. Я купил по шесть центов за доллар. Для страховки в книгах проведу по полной оптовой.

– Сладко, – говорит Дойл. – Я почти так же презираю страховые компании, как люблю огонь. Некоторые синтетические волокна горят так же жарко, как пластик.

Они стоят рядом с клеткой в человеческий рост – из брусьев и толстой куриной сетки. Дойл не находит в ней ничего странного.

Безымянный говорит:

– Ещё у меня двенадцать тысяч кукол – двадцать шесть долларов оптом. Резиновые и пластиковые детали, часть может оторваться, ребёнок проглотит. Производителю Комиссия по безопасности потребительских товаров показала большой палец вниз. Я заплатил по четырнадцать центов за доллар. Только на куклах – триста тысяч чистыми. Потом будет всякая распродажная мелочь, которую я взял со скидкой семьдесят процентов от опта. Так что содержимое и здание… я рассчитываю на два миллиона четыреста тысяч после расходов.

– Я в деле. Винс Карданцио, наверно, сказал вам, что я не из обычных поджигателей. Я – «Роллс-Ройс», а не «Мазда». Я беру десять процентов. Авансом.

– Без проблем. Ваша репутация меня впечатляет, мистер Дойл, и я ценю вашу экспертизу. Более того, я надеюсь, вы посоветуете мне, как расставить стеллажи, чтобы они направляли потоки воздуха и не перекрывали огню кислород.

Дойл выпрямляется, польщённый похвалой.

– Сегодня ночью всё промерю лазером, завтра сделаю план расстановки.

– И ещё одно. Я это затеял, потому что прижало, но мой бизнес – игрушки, дети и собаки. Я люблю детей и собак, так что, естественно, я переживаю…

Дойл хмурится. Ему не нравится слово «переживаю». Он оптимист, человек действия.

– О чём переживаете?

– Я не хочу, чтобы какой-нибудь пожарный погиб или пострадал. У него, может, дома дети.

Лицо поджигателя светлеет.

– У меня есть контакты. Им скажут подходить к этому делу осторожно, без этого безбашенного дерьма, как в старом фильме Рона Ховарда про пожарных. Никто даже палец не ушибёт.

– Я просто переживаю… Помню тот ужасный пожар пару лет назад: двое детей погибли, мальчик и девочка. Мать тоже сильно обгорела, говорила, что это был поджог.

Улыбка Дойла – улыбка Будды, который знает: человеческие беды преходящи и не имеют значения.

– Вы про тот пожар в книжной лавке, над ней квартиры. Дом был древний, развалюха, ему и поджог-то не нужен был – пожар, который сам себя ждал. Это не моё, – врёт он; ещё как его. – Да и вообще, всякое случается. Случается со всеми. Но детей здесь не будет.

Безымянный достаёт из внутреннего кармана пиджака маленький флакончик с помпой-распылителем.

– Что это? – спрашивает Дойл.

Вместо ответа Безымянный брызгает ему в лицо хлороформом – в упор.

Бледно-голубые глаза поджигателя бледнеют ещё сильнее. Когда он складывается на пол, словно у него нет костей, он облизывает губы – потому что у хлороформа сладковатый вкус.

10

Дэнни Дойлу снится, будто он сверху на белокурой Джоли, и всё, чего он касается губами, на вкус сладкое. Он полон огня, горячее горячего – у него напалм в жилах! – а она кричит в экстазе: «Сейчас, сейчас, сейчас». Всё прекрасно; по его ощущениям, это могло бы длиться вечно – и сил у него хватит, он хоть десяток женщин измотает! – но тут она говорит, что любит его. Она показывает помолвочное кольцо, которое, оказывается, он ей подарил, и сон превращается в кошмар, от которого он просыпается…

И обнаруживает себя в клетке размером с небольшой лифт: руки разведены в стороны и пластиковыми стяжками притянуты к двум брусьям два на четыре. Вообще-то он не стоит. Ноги не держат. Он висит на руках; руки ломит, плечи и шею тоже. Но приходит в себя он быстро, находит опору под ногами, снимает нагрузку с рук.

У двери клетки стоит Рокуэлл и смотрит сквозь куриную сетку. Самодовольный ублюдок.

Дэнни знает: бессмысленно орать и сыпать угрозами. Он просто говорит:

– Винс Карданцио закопает тебя, когда узнает об этом.

Молния, вспыхивающая в высоких окнах, и гром, с размаху бьющий по ночи, будто ставят знаки препинания в конце угрозы.

– Это был не Карданцио в телефоне. Он об этом не знает. И никогда не узнает.

Много лет назад, на одном деле – на фабрике матрасов, – этот охранник-пенсионер, убогий любитель нюхательного табака, который после кофе со снотворным должен был дрыхнуть в сторожке, застает их за установкой устройства поджига. Они его валят, связывают. И тут старикашка начинает материться, разбрасываться угрозами, обещать посадить их в тюрьму – как будто ему даже в голову не приходит, что этой ночью он не выйдет живым, что он сгорит. Старик выставил себя идиотом.

У Дэнни Дойла слишком много гордости для такого. Он не идиот. Он просто смотрит на своего пленителя и ждёт.

Рокуэлл достаёт из кармана маленький диктофон, щёлкает кнопкой и ставит его на брус два на четыре, который является частью клетки, но до которого Дэнни не дотянуться.

– То дело, где погибли дети, – говорит Рокуэлл, – было твоим. Мы подняли архивные данные GPS и можем подтвердить твоё присутствие по этому адресу в ту ночь. Более того: по GPS мы можем привязать разные твои машины к двадцати шести поджогам за последние одиннадцать лет – ровно в те ночи, когда там всё сгорело. У тебя есть фирмы-прокладки, которые получают жирные консультационные контракты от других фирм-прокладок, принадлежащих людям, которые нажились на страховых выплатах после пожаров.

Вопреки самому себе Дойл говорит:

– Архивы GPS? Ты о чём вообще? Ты кто, мать твою, такой?

Рокуэлл молча смотрит на него секунду и говорит:

– И не только те двое детей. Ещё четыре смерти. Побочный ущерб.

Дэнни думает, что их было пять, но кто считает? Он спрашивает:

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы восторжествовала правда. Но ты слишком хорошо прикрыт: сколько бы доказательств ни было на свете, закон против тебя не двинется. Справедливости не будет. Но для тебя, по крайней мере, будет правда – и её последствия.

Рокуэлл заводит вилочный погрузчик и начинает перевозить деревянные поддоны, складывая их вокруг клетки с трёх сторон. Топливо.

Это психологическая война, и Дэнни убеждает себя не поддаваться. Если Рокуэлл действительно хочет его смерти, он мог бы просто выстрелить.

И всё же, когда поддоны растут стенами вокруг клетки, у Дэнни сдают нервы. Он любит огонь, живёт огнём. Огонь был к нему добр. Но он достаточно умён, чтобы бояться его. Он никогда не присутствует при начале пожара – не только чтобы избежать улик, но и потому, что скорость тепловыделения его пожаров такова, что, чиркни он спичкой и сам подожги ускоритель горения – обычно керосин, – он вспыхнул бы ещё до того, как успел бы выбраться из здания. Устройство поджига позволяет ему быть за мили и за часы до того, как зверь вырвется на волю.

Ещё поддоны. Три стороны. Рокуэлл оставляет дверцу клетки свободной, как будто у Дэнни ещё есть шанс выбраться, если он признается. Но у Дэнни, похоже, врождённое отвращение к признаниям. Да и вообще, он не считает, что делает что-то плохое. Он делает только то, что необходимо. Чтобы зарабатывать. Чтобы выживать. Чтобы быть мужчиной, которого уважают. Люди гибнут в автокатастрофах – но это не значит, что рабочих, которые собирают машины, надо сажать. Люди гибнут в ураганах – но никто не казнит метеорологов. Жизнь опасна. Люди умирают. И что?

Рокуэлл ставит четыре поддона стопкой прямо перед дверью клетки.

Правда. Нет никакой одной правды. У каждого своя правда. Всё – вопрос точки зрения. Как этот тип трындит про правду – может, он просто псих, какой-нибудь истовый крестоносец. Если так, то это уже не психологическая война. Это буря дерьма, огненный шторм, который вот-вот грянет, и Дэнни Дойл – часть топлива. С самодовольным безумцем не договоришься – всё равно, верит он в правду или в то, что миром правят пришельцы. Дэнни кричит ему, и поскольку погрузчик электрический, его легко слышно:

– Ладно, хорошо, чего ты хочешь узнать?

Рокуэлл останавливает машину, спрыгивает и подходит к клетке.

– Это ты устроил пожар в той книжной лавке?

Если Дэнни удастся выбраться из клетки, у него есть шанс обмануть этого ублюдка, скрутить его. Или потом попросить кого-то убить его – и уничтожить запись.

– Да. Поймал. Это я устроил пожар. Но одна квартира наверху как раз пустовала – жильцы съехали, новые ещё не въехали, – а в другой жил мужик, который работал в ночную смену и его не было. И Джини Делмонт…

– Регина Белмонт, – поправляет Рокуэлл.

– Да какая разница: она с детьми должна была поехать к сестре в другой штат, но вернулась на день раньше. Кто ж знал? Они были в кровати. В квартире темно. Ну разве это не идиотизм? Она не могла свет оставить?

– У тебя есть договорённость со следователем из управления пожарного надзора.

Дэнни пожимает плечами, насколько это возможно, когда ты прикован к стенкам клетки.

– Он не плохой парень. Всем надо кормиться.

– Нельсон Уоллес.

– Ты кто такой, чёртов бог, что ли? Ты всё знаешь?

Рокуэлл говорит:

– Двое бандитов пришли к Регине Белмонт, запугали её, чтобы она перестала добиваться пересмотра расследования пожара в книжной лавке. Как их зовут?

Дэнни криво усмехается, показывая, что его не запугать до конца:

– О, так есть что-то, чего ты не знаешь, Шерлок?

– Я знаю их имена. Я просто хочу проверить, соврёшь ли ты.

– Эй, я тут раскаиваюсь, если ты не заметил. Рис Дорбит и Гектор Диас.

– Наёмная сила. Они когда-нибудь кого-то убивали для тебя?

– А какое это имеет отношение к Джини и её детям? Мне что, всю свою жизнь с яслей начать распаковывать?

– Они когда-нибудь кого-то убивали для тебя? – повторяет Рокуэлл.

– Да дай ты мне передышку, мужик. Рис и Гектор – гадюки. Когда приходится ими пользоваться, ты как заклинатель змей – и сильно рискуешь.

– Они когда-нибудь кого-то убивали для тебя?

Ну да: такой самодовольный воин справедливости, обожравшийся белены, не собирается видеть две стороны истории. Он весь – про себя, про свою выдуманную добродетель. Он, скорее всего, задаст этот вопрос тысячу раз, пока не получит ответ.

Дэнни говорит:

– Понимаешь, когда нанимаешь Риса и Гектора, ты говоришь: сделайте дело с минимальной жестью. Но они – художники, понимаешь, им важно мастерство, техника, ремесло: как они заставляют людей заткнуться нахер. Иногда у них просто нет выбора – приходится действовать жёстко. Так что да: один раз, может, даже два они шлёпнули кого-то по моему контракту, но я никогда не хотел, чтобы всё заходило так далеко. Я жалею. Честно жалею. Думаешь, у меня сердца нет? У меня сердце – как у тебя.

Рокуэлл молча изучает его минуту, потом возвращается к погрузчику. Однако Дэнни, похоже, набирает очки – возможно, из-за речи про сердце, – потому что Рокуэлл убирает стопку поддонов, стоявшую перед дверью клетки.

– Ты вывел меня к свету, мужик, – заявляет Дэнни. – Я был во тьме, теперь понимаю. Пора всё исправить.

Рокуэлл кладёт ключ на пол возле дверцы клетки и забирает диктофон.

– Эй, дружище, я до ключа не дотягиваюсь.

– Он не для тебя, – говорит Рокуэлл, уходя в более тёмную часть огромного склада. – Прощай. Приятной смерти.

Распятый как есть – хоть и без гвоздей и креста, – Дэнни Дойл не может повернуть голову и посмотреть ему вслед. Он слушает, как удаляются шаги, пока их не заглушают малый барабан дождя и литавры грома.

Похоже, Рокуэлл ушёл со склада.

Дэнни хочется писать.