Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

12

Дом в Скоттсберге – чистый, опрятный, обставленный со вкусом. Патриции Гири – тридцать четыре, рыжевато-каштановые волосы, ореховые глаза, веснушек больше, чем ей бы хотелось, – в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, будто она всегда готова взяться за дело. Безымянному она нравится, и он уверен: здесь мальчика будут любить и растить как надо.

Они сидят за кухонным столом и пьют кофе.

Измотанный Джейми спит на большой собачьей лежанке в углу – он сам настоял, чтобы лечь именно там. Бренди, золотистый ретривер, довольно свернулась вокруг него, словно он её щенок, которого надо защищать зубами и когтями.

Хотя Патриция безмерно счастлива, что племянник у неё и что он в безопасности, иногда её чашка дребезжит о блюдце, а голос то и дело срывается от чувств.

Безымянный говорит ей считать его одним из команды хорошо финансируемых наёмников, которые тайно ищут правду в делах, что полиция по тем или иным причинам не стала расследовать или не сумела раскрыть. Он отдаёт ей тридцать тысяч долларов, которые дал Туз, чтобы покрыть расходы на Джейми. Обещает: если через годы понадобятся деньги на образование, Джейми получит стипендию. Её смущает этот рассказ о странствующем рыцарстве, но она слишком благодарна, чтобы допытываться подробностей.

Он диктует, как добраться до пещерного комплекса, где можно найти тело Чилтона Каттера. Она передаст эти сведения полиции.

Подготовив её к разговору с властями, он предлагает ещё раз пройтись по деталям.

– На чём я приехал?

– На джипе. Я не догадалась посмотреть номер.

– Сколько мне лет?

– Может, двадцать три, двадцать четыре, – говорит она, хотя ему по меньшей мере за тридцать пять.

Она скажет, что он ростом пять футов десять дюймов, хотя на самом деле шесть футов и два; что глаза у него карие, хотя они голубые; что он представился любителем пещер, спелеологом, который случайно наткнулся на похитителя. Поскольку нынче в лесах полно странных людей, он носит с собой пистолет, на который у него нет лицензии, и он не хочет неприятностей из-за того, что случилось с Чилтоном Каттером. Вот история – и она намерена её придерживаться.

– Но, может, после того как вы уедете, мне лучше всё протереть – всё, к чему вы прикасались. А если мне не поверят и захотят как-то вас найти?

Улыбаясь, он поднимает руки.

– Не утруждайтесь. У меня нет отпечатков пальцев.

Она с изумлением разглядывает гладкие подушечки на кончиках его пальцев – словно это доказательство его сверхъестественной природы.

Потом говорит:

– А Джейми?

– Мы хорошо поговорили по дороге сюда. Он подтвердит ваше описание для полиции. Я ему доверяю. Мальчишка крепкий. Только не дайте копам его затравить – и всё будет нормально.

Он встаёт из-за стола.

– Мне пора.

Патриция тоже поднимается.

– Мы когда-нибудь увидим вас снова?

– Нет. И вы бы не хотели. Я бываю только там, где беда.

Помедлив, она говорит:

– Можно вас обнять?

Он улыбается, и минуту они стоят, прижавшись друг к другу. Ему хорошо обнимать её – знать, что в этом одиноком мире у мальчика есть она.

Прощаясь, она целует Безымянного в щёку.

– Вы настоящий, – говорит она, словно уже успела поверить, что всё это ей мерещится.

– Мальчику может понадобиться терапия, – говорит он. – Если понадобится, мы поймём. Вам с этим помогут.

Она стоит на крыльце и смотрит, как он садится в «Линкольн». Машет ему вслед, когда он уезжает.

Он всё так же чувствует: день ещё не закончил с ним. Но какая бы беда ни надвигалась, случится она не здесь.

13

Его инструкции таковы: провести ночь в Форт-Уэйне. Номер для него уже оплачен – в трёхзвёздном мотеле.

Дорога из Скоттсберга займёт чуть больше трёх часов. Но он не обедал, а время ужина почти прошло. Он съезжает с межштатной автомагистрали I-65 к трак-стопу – разросшемуся, шумному комплексу, где дальнобойщикам предлагают все мыслимые услуги и удобства, включая круглосуточную закусочную.

Одна парковка здесь – для легковушек и внедорожников, другая – для множества восемнадцатиколёсных Peterbilt, Mack и им подобных. На пограничной полосе между ними он находит свободное место.

Едва он выходит из «Линкольна», как язва за язвой молнии выплёскиваются из злокачественных облаков. Вдали что-то взрывается, и на миг голубой ореол дрожит вокруг того, во что ударило и что было уничтожено: затухающая молния отдаёт всю энергию в точке контакта. Тени скачут по чёрному асфальту; ветер внезапно поднимается; и, с запоздалым треском грома, наконец обрушивается давно назревавшая буря. Жирные капли барабанят по стоящим машинам и, разбиваясь, взметают серебристую пену на покрытии.

К тому моменту, когда Безымянный достигает входной двери закусочной, капли уже становятся мельче, гуще и превращаются в промозглый ливень. Он укрывается в тепле, и закусочная встречает его густым ароматом хорошего кофе.

Как это часто бывает на огромных трак-стопах, закусочная здесь может усадить человек двести – и всё же место уютное: выверенный свет; кантри-музыка достаточно громкая, чтобы её слышать, но не навязчивая; длинная стойка с хромированными табуретами в красном виниле; пироги, высокие торты и глазированные маффины на блюдах под стеклянными колпаками; множество красных виниловых кабинок.

Хостес сажает его в кабинку у окна, выходящего на парковку.

Через минуту официантка приносит меню и спрашивает, что он будет пить. Она молодая, светловолосая, бойкая – и, улыбаясь, кладёт перед ним меню в пластиковой обложке на четыре страницы.

Он заказывает чёрный кофе, и она уже отходит от стола, когда внутри у него поднимается озноб страха. На ней белая форма с голубой окантовкой. Золотистые волосы. Молодость. Как у официантки из видения.

У него фотографическая память на каждый кадр того ясновидческого монтажа. Волосы этой девушки, её возраст и форма совпадают – но лицо другое. Она так же приятна, как и та, что была в видении, но черты не те. У той были голубые глаза; у этой – карие.

Когда она возвращается с кружкой кофе, Безымянный замечает, что на ней нет бейджа. У официантки из видения был бейдж с именем Беверли.

Значит, это не начало предсказанного события. Страх отпускает, хотя его по-прежнему держит глубокая тревога, пока он заказывает чизбургер и картофель фри.

В зале людно: заняты все места у стойки и больше половины кабинок и столов.

Он окидывает взглядом посетителей – и не видит ничего, что усилило бы опасения.

Вспышка молнии и раскат грома отвлекают его к окну. В ясновидческом монтаже катастрофа на шоссе случилась под таким же яростным дождём.

Но пока не было ни девочки с ямочками и плюшевым кроликом, ни большой голубой цапли, бродящей по мелководью в поисках малька или лягушки.

С другой стороны, прежние видения до этого последнего никогда не были монтажами. Он не может знать, в том ли порядке, в каком они будут происходить, он увидел образы. Девочка и цапля могли прийти после официантки.

Кофе горячий и хороший. Кофеин не успокоит нервы; впрочем, после всего, что он пережил сегодня, возможно, ничто не способно успокоить его до конца.

Когда официантка возвращается с ужином на подносе, она приносит и кофейник, чтобы долить ему в кружку.

Пока она наливает, Безымянный говорит:

– Раньше я по этой дороге ездил чаще. Тут работала одна официантка – напоминала мне сестру. Чем-то на вас похожа, Беверли её звали. Она всё ещё здесь?

– Сейчас у нас Беверли нет, – отвечает девушка, – но я тут всего полгода работаю. Меня зовут Сэнди. А вы по какому маршруту теперь ходите?

– Чикаго – Нэшвилл по I-65, потом Нэшвилл – Мемфис по I-40, а дальше Оклахома-Сити, Амарилло, Альбукерке – и до самого Бейкерсфилда, Калифорния. Два дня на передышку – и всё то же самое в обратном порядке.

– Далеко вы от дома, с таким-то маршрутом.

– Умнее было бы родиться богатым.

– Я ту же ошибку сделала, – говорит она.

Чизбургер восхитителен, а картошка – особенно хрустящая.

Дождь колотит по стеклу, тревога колотит в голове, и ему хочется оказаться в постели в Форт-Уэйне.

Из всех его даров ясновидение – тот, из-за которого он больше всего гадает, какая странная наука стоит за его превращением из того, кем он когда-то был, в того, кем стал.

Он почти заканчивает есть, когда к столику подходит мальчишка с ямочками на щеках. Года четыре-пять, копна каштановых волос, глаза тёмные, как кофе в кружке Безымянного. Он поднимает потрёпанного плюшевого медведя и говорит:

– Мы с Паддингтоном ели рисовый пудинг. Было очень вкусно. Вам тоже надо попробовать.

В видении девочке с ямочками и хвостиком было не меньше девяти.

– Спасибо за совет. Паддингтона я узнаю, а тебя как зовут?

– Ники.

– Скажи, Ники, у тебя есть сестра?

– Ага. Она старая.

Безымянный оглядывает зал, но молодой девочки не видит.

– А у твоей сестры есть игрушечный кролик? Кролик с висячими ушами?

– Фу, нет, – с некоторым презрением говорит мальчишка. – У неё куклы с рюшечками.

И тут подходит сестра. Она ничуть не похожа на ребёнка из видения. Ей, пожалуй, лет десять; волосы вьются, глаза серые, а не голубые.

– Ники, болван, ты опять куда-то смылся. Тащи свою задницу в нашу кабинку, пока мама не вернулась из женского туалета, а то тебе крышка.

Она бросает на Безымянного усталый взгляд.

– Извините. Он такой младенец.

Когда брат и сестра уходят, Безымянный говорит себе, что это совпадение. Но теперь он не находит себе места и торопится снова оказаться в дороге.

Когда официантка приносит счёт, он просит избавить его от ожидания у кассы, даёт ей двести долларов и говорит оставить сдачу себе.

Ошарашенная, она спрашивает:

– Это что, розыгрыш?

– Я действительно родился богатым, – лжёт он. – Я владею транспортной компанией, а иногда езжу по маршруту просто ради удовольствия.

И оставляет её с раскрытым ртом.

В вестибюле он сворачивает в мужской туалет неподалёку – там десять кабинок, десять писсуаров, десять раковин. Сделав своё дело, он моет руки и поворачивается к держателю бумажных полотенец – и видит, как угрюмый бородач заканчивает вытирать руки, комкает полотенце и бросает его в урну.

Тот бросает взгляд на Безымянного.

Его зелёные глаза смотрят ядовито.

Он выходит из туалета.

Во всех деталях – это тот самый напряжённый человек из ясновидческого видения.

Безымянный вытирает мокрые руки о пиджак и идёт к двери. Он колеблется, не желая идти следом за незнакомцем. Потом торопится в вестибюль.

Зеленоглазого уже нет.

Хостес за стойкой он говорит:

– Тут только что проходил парень с бородой?

– Мне он не понравился, – хмурится она и указывает на входную дверь. – Только что вышел.

Снаружи буря на время выдохлась. Дождь всё ещё идёт, но слабее, и ветер скорее свистит, чем воет.

Большие фуры и легковушки заправляются на множестве колонок. По сервисным проездам машины движутся к межштатной и от неё.

Он отворачивается от островков с заправочными колонками и идёт к парковке, шлёпая по лужам, высматривая бородача – и вообще всё, что кажется неправильным в этой ночи. Даже при таком дождике сейчас вокруг нет ни одной пешей фигуры.

Молнии дальше, чем раньше, – мили к западу, ближе к горизонту, как вспышки оружия на поле боя; гром катится канонадами.

Он достигает своего «Линкольна» и чувствует: нужно идти дальше.

Его интуиция не совсем такая, как у всех людей от рождения. Иногда – нечасто, но в решающие моменты – она говорит с ним, как сейчас.

Прямо впереди. Недалеко.

Двумя рядами дальше он видит припаркованную Honda Civic, в месте, где высокие фонарные столбы освещают её плохо. На пассажирском сиденье, кажется, спит человек.

Здесь, сейчас, этот человек.

Когда Безымянный стучит по стеклу, а спящий не реагирует, он достаёт из пиджака маленький фонарик и включает.

Природа, со своим неизменным чувством драматизма, выбирает этот миг, чтобы с силой протолкнуть ветер сквозь ночь, выжать из облаков ливень и снова зажечь небесный фейерверк. И всё же, несмотря на струи воды по стеклу, Безымянный видит: голова пассажира свалилась вправо, открывая бледное лицо. Глаза широко распахнуты и пусты. Рот приоткрыт, подбородок мокрый от крови.

Движение – не порождённое ветром и дождём, замеченное краем глаза, – заставляет Безымянного резко повернуться влево. Идёт бородач: мокрый насквозь, глаза блестят отражёнными молниями, рука под курткой – словно какой-то первородный дух, слуга бури, который выхватит не пистолет, а громовую молнию и метнёт её, чтобы содрать плоть с костей противника.

Безымянный тоже тянется к плечевой кобуре под пиджаком, и незнакомец оказывается медленнее. Два выстрела с расстояния в пятнадцать футов оказываются убедительнее громовых стрел: человек падает мёртвым, смятой тёмной массой на чёрном асфальте.

Вдалеке тут и там движутся машины, и всё равно рядом, похоже, нет ни одного пешехода. Если кто-то и услышал выстрелы, то вопящий, как банши, ветер, дробящий дождь и вернувшийся гром сделают трудным – если не невозможным – понять, откуда они донеслись.

Он пробует дверь «Хонды» – не заперта. Открывает её, чтобы приглядеться к трупу на пассажирском сиденье.

На мёртвом – промокшая серая форма, на кармане короткой куртки – логотип нефтяной компании.

Этот миг бури уступает место мгновению, которое ещё только будет, и Безымянного поражает вспышка будущего: залитое дождём шоссе – но не то, что было в видении, которого он боялся и которое, как ему казалось, сейчас разыгрывается; впереди – никакой загадочной каменной или бетонной башни, как в другом монтаже; машины и фуры скользят-сталкиваются на мокром чёрном асфальте; водители в панике пытаются избежать того, чего не было в прежнем видении: огромного бензовоза с известным логотипом, который несётся слишком быстро для таких условий, вздрагивает-виляет-складывается-ножницами; катящийся танкер скользит в дожде искр, которые не гасит даже дождь; огненный шар, волна пламени расплёскивается по дороге – море огня; десять, пятнадцать, двадцать машин накрывает огненным приливом, люди внутри кричат, и одна за другой под ними взрываются топливные баки.

Когда видение обрывается, он стоит, поражённый, неподвижный от ужаса.

Годами некоторые из самых жестоких мексиканских банд врезались в бензопроводы в той стране, нагло похищая горючее на сотни миллионов долларов, а правительство часто оказывалось не в силах их остановить. Время от времени это безрассудное преступление приводило к чудовищным взрывам, в которых гибли десятки жителей окрестностей. Возможно, теперь эти банды пересекли границу, намереваясь захватывать бензовозы; а возможно, это доморощенные налётчики. В любом случае им не хватает навыков и здравого смысла, чтобы совершать своё преступление без сопутствующих жертв.

Безымянный снова в движении: сквозь хлёсткий дождь он спешит с парковки к большому участку, отведённому для грузовиков, – десятки машин выстроены там, как армия сухопутных левиафанов. Он находит бензовоз нефтяной компании за считаные мгновения. Двигатель работает; в кабине горит мягкий свет.

Он убирает пистолет и вытаскивает боевой нож из ножен у правого бедра – он носил его под пиджаком ещё со времён пещер. Убивать ножом – хуже всего. Болезненно, тошнотворно личное. Ничто не тревожит его так, как клинок, но он не станет рисковать стрельбой в кабине бензовоза.

Он рывком несётся вдоль правого борта, надеясь, что никто в кабине не смотрит в зеркала. Дотягивается до двери. Не заперта. Он рвёт её на себя, левой рукой подтягивается на подножку – и сталкивается лицом к лицу с ошарашенным мужчиной с серебряным кольцом в носу и татуировкой змеи вокруг шеи.

Тот тянется к лицу Безымянного – может, хочет выцарапать глаза и столкнуть его вниз, – но боевой нож пронзает одежду, как бумагу, скользит между рёбрами, рвёт лёгкое, возможно, перерезает нижнюю полую вену, – и вся драка выходит из него вместе с взрывным выдохом, пропитанным зловонным дыханием.

Безымянный стаскивает истекающего кровью с сиденья, валит его на мокрый асфальт и забирается в кабину. Водитель должен бы быть хотя бы вполовину достаточно умён, чтобы сдаться. Вместо этого он отпускает ручной тормоз и пытается включить передачу – будто решительное движение вперёд само по себе способно победить вторженца. Нож в горло доносит до него правду положения. Руки соскальзывают с рычага и руля. Когда сонные артерии, несущие кровь к мозгу, перерезаны, растерянность наступает мгновенно, почти следом приходит слепота, а смерть не задерживается. Пока водитель вытекает из этой жизни, Безымянный тянется через него и ставит ручной тормоз. Выключает двигатель, гасит свет и, выходя через правую дверь, забирает ключ с собой.

Человек со змеёй вокруг шеи слабо дёргается на асфальте и издаёт тонкие, отчаянные звуки. Безымянный заканчивает дело и прячет клинок в ножны.

Он возвращается к «Линкольну».

Дождь валит такими плотными потоками, что ветер уже не способен сильно отклонять их от вертикали: они шипят вниз, как расплавленное серебро в свете высоких фонарей. Он рискует стоять под ливнем, когда должен бы мчаться прочь, надеясь, что потоки смоют с него большую часть крови. Небеса вспыхивают и содрогаются. Пласты тени и света швыряет по ночи, и всё привычное становится чужим. Безымянного трясёт, его колотит, он в ужасе от самого себя.

Через минуту-другую он садится в «Линкольн» и выезжает на межштатную автомагистраль. Он берёт курс на север, к Индианаполису, – и к совсем другой ночи, не той, что планировал.

14

Его бьёт озноб; одежда отяжелела от дождевой воды. Печка выкручена, дефлекторы направлены на него, он понемногу просыхает – и всё равно дрожит.

Видение, которое он получил впервые несколько недель назад, – с маленькой девочкой и плюшевым кроликом с висячими ушами, тем самым, что в конце лежал на мокром от дождя асфальте, зажатый в её отрубленной руке, – относится не к одному чудовищному событию, а к двум событиям с похожими элементами. Одни образы относятся к одной беде, другие – к другой. В первом случае рушится мост. Во втором складывается ножницами бензовоз.

Его ясновидение даёт ему проблески грядущих ужасов, но иногда делает его свидетелем того, что уже случилось в прошлом. Когда он впервые выдержал это видение, его давило чувство ответственности за что-то, чего он не сделал в годы, теперь отгороженные бастионами амнезии. И всё же он был уверен: ему показывают катастрофу, которой ещё предстоит случиться.

Теперь же его глубоко потрясает подозрение, что девочка с кроликом относится к прошлому – вместе с большой голубой цаплей и загадочной каменной или бетонной башней, башней моста, наполовину увиденной сквозь дождь другой давней бури.

Южнее Тейлорсвилла он съезжает с межштатной автомагистрали на площадку отдыха. Паркуется и, пользуясь смартфоном, который ещё не успел выбросить, отправляет сообщение Тузу Бубен. Указывает местоположение трак-стопа, а затем набирает: УБИТЫЙ ВОДИТЕЛЬ БЕНЗОВОЗА МЁРТВ В HONDA CIVIC У УГОНЩИКА. ОДИН УГОНЩИК МЁРТВ ВМЕСТЕ С НИМ. ЕЩЁ ДВОЕ МЁРТВЫХ У БЕНЗОВОЗА. ПОЛИЦИЯ ДОЛЖНА ОБЕЗОПАСИТЬ ГРУЗОВИК.

Крепкий дождь кажется вечным.

Молнии разрезают небо, но при всей своей силе не заставляют тьму отступить.

Мужчина в чёрном дождевике и пара, прижавшаяся друг к другу под одним зонтом, торопливо бегут от парковки к туалетам – и обратно.

Одна машина приезжает, будто материализуясь из дождя, другая уезжает, исчезая в ливне так, словно её никогда не существовало.

Через несколько минут Туз отвечает, и начинается диалог – вихрь срочных текстовых сообщений.

Вместо того чтобы ехать дальше в Форт-Уэйн, Безымянный направится в Меррилвилл, штат Индиана, чуть юго-восточнее Чикаго. Из своей текущей точки, с учётом плохой погоды, он должен прибыть туда примерно через два с половиной часа. К тому времени люди Туза будут готовы в Clarion Inn на Род-Айленд-авеню. Мужчина, называющий себя Паркером, будет ждать в чёрном Mercedes Sprinter – роскошном минивэне – на стоянке мотеля; он проводит Безымянного в забронированный для него люкс.

Мокрая сеть грозовых ячеек накрыла большую часть Индианы. Он то въезжает в стену дождя, то выныривает из неё, но даже между ливнями облака закрывают небо и лишают его звёзд. Низкая, всё ниже опускающаяся пелена давит, будто он заперт в ящике с крышкой.

Он не агент справедливости, потому что в этом сломанном мире настоящей справедливости может быть мало – или не быть вовсе, – где культура и политика бесконечно переопределяют само это слово.

Он – агент истины, которую нельзя бесконечно переопределять, которая просто есть, хотя её часто трудно раскопать. Его задача – приносить истину тем, кто живёт ложью и обманом, и вручать им заслуженные последствия их лжи.

Но что, если амнезия, навязанная ему с его согласия, означает, что и он сам живёт во лжи…?

Если когда-нибудь власти начнут связывать его миссии между собой, стирание его прошлого чрезвычайно затруднит им составление его профиля, наведение на него прицела и охоту за ним. Точно так же, без отпечатков пальцев и без воспоминаний о прежней жизни, с выскобленным прошлым, его нельзя будет привязать ни к друзьям, ни к любимым из той прежней реальности – ни к Тузу, ни к другим из организации, которая так хорошо его поддерживает; значит, он не сможет подвергнуть их опасности, наживая себе врагов среди жестоких людей, и не поставит их под риск обвинения в соучастии. Он убедил себя, что именно для этого и нужна искусственно созданная амнезия.

Но снова: что, если? Что, если другая – возможно, даже главная – причина капитуляции перед амнезией в том, чтобы отгородиться от какой-то истины в прошлом, которая оказалась бы для него невыносимой, если бы открылась? Какая ирония, если агент истины сам бежит от истины.

В Индианаполис, в Лебанон, в Лафайет, в Ремингтон, мимо Ренсселера – и, наконец, в Меррилвилл. Он прибывает в Clarion Inn в промежутке без дождя, всё так же без звёзд.

Когда он медленно объезжает стоянку, фары Mercedes Sprinter один раз мигают. Он паркуется в нескольких местах от него.

Он никогда прежде не видел человека, который выходит из Sprinter, чтобы встретить его.

– Я Паркер, сэр.

Двухкомнатный люкс – на втором этаже. Там ждут мужчина и женщина. Мужчина называет себя Ховардом и выглядит так, словно за плечами у него серьёзное военное прошлое: свежая стрижка, прямой взгляд и та собранность, что бывает у ветеранов спецподразделений. Женщина называет себя Бет; она – привлекательная, тихая брюнетка, излучающая деловитую эффективность и компетентность.

Безымянный сидит с Паркером, Ховардом и Бет в гостиной люкса.

– Мне кажется, в амнезии появились дыры, – говорит он. – Пару недель назад у меня было видение. Я решил, что это событие впереди. Теперь думаю, что это что-то из прошлого.

– Это новое? – спрашивает Бет. – Это неожиданное ясновидение… разве оно не касалось видений давнего прошлого так же часто, как и того, что будет?

– Да. Но раньше, когда мне выпадало увидеть кусок прошлого, это было событие из чужой жизни – из прошлого убийцы, за которым я охочусь, или из прошлого одной из его предполагаемых жертв. Мне кажется, это событие из моего прошлого.

– Тебе кажется. Но ты не уверен.

– Нет, не уверен. Но я знаю. По ощущению. По ужасу, который это во мне поднимает, по горю… Я знаю, что прожил это когда-то, где-то. И если стена амнезии трескается… она может рухнуть целиком в самый, чёрт побери, неподходящий момент.

Ховард говорит:

– Тогда… что вы хотите делать, сэр?

– Протоколы соблюдает Туз, – говорит Безымянный. – Вы работаете на Туза. Что требуют протоколы? Просто скажите – и давайте сделаем.

Трое переглядываются так, что он не может понять, что это значит.

Бет говорит:

– Это ваше решение. Тут не в протоколах дело. Тут дело в сердце.

Этими последними шестью словами она сказала ему то, из-за чего он закрывает глаза, глубоко дышит и некоторое время просто слушает тяжёлый стук собственного сердца.

Когда он открывает глаза, он говорит:

– Давайте. Восстановим стену. Сделаем её вдвое толще.

– Вы уверены? – спрашивает она.

– Абсолютно. Я трус, Бет.

– Сэр, – говорит Ховард, поднимаясь со стула, – вот кем вы, чёрт побери, точно не являетесь.

Вставая, Безымянный говорит:

– Это зависит от того, как определить это слово.

В спальне люкса они уже распаковали сундуки с оборудованием: зловещий набор машин и приборов, включая два компьютерных рабочих места. Постель приготовлена.

По указанию Паркера Безымянный раздевается до трусов. Ложится на кровать, подперев голову тремя подушками.

Паркер натягивает простыню до его пояса.

Ховард достаёт резиновую шапочку с множеством электродов, но Бет говорит:

– Наденем её на него, когда он уснёт.

У кровати стоит стойка для капельницы: на крюке висит полный пакет глюкозы, из него свисает система.

Паркер устраивается у одного из компьютеров.

Бет накладывает резиновую трубку как жгут, протирает спиртом сгиб локтя пациента и безболезненно вводит канюлю в нужную вену.

Дар и проклятие ясновидения по сути похожи на способность помнить то, что ещё не случилось, и то, что случилось с другими в их прошлом. Ясновидческой частью последнего видения был бензовоз, а всё остальное ясновидением не было – это были лишь воспоминания о нём самом, просачивающиеся сквозь барьер между двумя его жизнями. Он не способен вынести воспоминания о прошлом – только воспоминания о будущем.

Его тревожит то, что он минуту назад сказал Бет: Я трус, Бет.

Если он действительно трус, слишком слабый, чтобы посмотреть в лицо своим худшим провалам, внутренне порочный, то он наверняка подведёт других в будущем и не должен продолжать эту роль. Если же он бежит не от ответственности, а лишь от чёрного горя, слишком тяжёлого, чтобы его вынести, то он, выходит, не трус – и его амнезия лишь служит эффективности, служит тому, чтобы оставаться сосредоточенным на миссии.

Ради тех, чьи жизни однажды могут оказаться в его руках, ему нужно знать, что из этого правда.

Бет набирает бледно-голубой препарат из ампулы в шприц и вводит иглу в порт системы.

Прежде чем она нажмёт на поршень, Безымянный говорит:

– Можете подержать меня за руку?

В её мягком лице и карих глазах – доброта. Левой рукой она держит шприц, правой выполняет его просьбу.

– Всё будет хорошо, – обещает она.

– Вы скажете мне кое-что, что я забыл, – чтобы я мог снова это забыть?

– Вы тут главный. Что вы хотите знать?

– Кто за всё это платит?

– Вы.

– Я? Я же просто полевой агент.

– Ваше состояние – больше двадцати миллиардов долларов. Вы с женой Региной вместе построили огромную компанию.

Память обо всём этом к нему не возвращается. Скорее это похоже на историю, которую ему рассказывает Бет. Он может только предположить, что это правда.

– А Регина…?

– Её нет, – говорит Бет, и у неё в глазах поднимаются несорвавшиеся слёзы. – Она и ваша дочь ехали в машине, когда террористы взорвали мост.

От муки сердце словно стягивает обручем, и каждый удар даётся как тяжёлая работа.

– Был мальчик.

Паркер и Ховард подходят ближе. Старший из двоих кладёт руку Безымянному на плечо.

Бет говорит:

– Ваш нерождённый сын. Регина была беременна им. Ему было бы сейчас пять.

– А где был я, когда…?

– В лимузине позади них, – говорит она. – Вам по дороге нужно было решать рабочие вопросы. Звонки. Вы не хотели ехать с ними. Вы сказали…

Холодное лезвие памяти пронзает его. Он ехал в другом лимузине, потому что сказал, что Регина и его дочь будут отвлекать его от дел, которые он должен решить.

Беременная жена. Ребёнок. Помеха.

Комната слишком ярко залита светом истины. Он не может держать глаза открытыми в таком страшном сиянии.

– Ваша жена и дочь погибли в столкновении с фурой. Они не улетели в ущелье, как многие.

За закрытыми глазами: отрубленная рука, сжимающая плюшевого кролика с висячими ушами.

– Террористы?

– Так и не нашли. Никого не арестовали. Никто не взял на себя ответственность. Было ещё пару случаев – тоже без признания. Возможно, они связаны. Если так, это люди другого сорта безумия.

Не убирая руки с плеча Безымянного, Ховард говорит:

– Ты не трус, сын. Ты одержимый – всегда таким был, – и ты болен виной сверх всякой меры, болен виной и обезумел от горя, и ты нашёл себе вот это – эти миссии, – чтобы придать жизни смысл.

Трещина в стене амнезии. Сын. Безымянный поднимает взгляд на лицо своего отца.

Кивнув на шприц, Бет говорит:

– Вы и правда здесь главный. Вы всё ещё хотите, чтобы я ввела это и усыпила вас?

Он колеблется.

– Что я буду помнить? Есть семья в Ворстеде, штат Техас. Мать, дочь, сын. Я убил шерифа – растлителя детей, – который убил бы мать и сына, чтобы завладеть дочерью.

Паркер говорит:

– Дженни Деметер, вдова. Её дочь – Серафина. Сына зовут Макс. Да, вы будете помнить их и всё, что произошло с тех пор, как мы начали эти миссии. Но вы забудете всё, что вас заставили забыть прежде, – и то, о чём мы говорили сегодня ночью.

– Прошлое никогда не становится прошлым, – говорит Безымянный. – Без забвения у меня нет будущего. Но я не хочу забывать Дженни Деметер и её детей. Она напоминает мне… Регину.

Он переводит взгляд на Бет.

– Когда вы нажмёте на поршень, скажите мне, как звали мою дочь.

После паузы Бет говорит:

– Элис. Её звали Элис, – и вводит препарат.

– Элис, – говорит он. – О, Господи, да… Элис.

Когда его накрывает глубокий, безмятежный сон без снов, он знает: проснувшись, он забудет это драгоценное имя – как уже забыл своё, – и остаток жизни будет делать для людей, оказавшихся в опасности, то, чего не сумел сделать для неё. Вот холодная, жёсткая правда, которую он сейчас приносит себе: что, по крайней мере пока, у него нет сил жить с прошлым, и он хочет только будущего – никаких воспоминаний о минувших днях, только воспоминания о завтрашнем дне.