Текст книги "Безымянный: 1 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Красный дождь

1

Единственный пассажир на борту «Галфстрима V» – человек без имени – смотрит не в окно на мир внизу, а на фотографию Регины Белмонт: некогда красивого, а теперь обезображенного лица. Он думает о том, какое мужество требуется ей после тех страшных потерь, что выпали на её долю. Когда самолёт начинает снижаться сквозь хлещущий шторм, он убирает снимок обратно в конверт. Конверт он оставит здесь – чтобы его уничтожили вместе со всеми прочими следами того, что он вообще был на этом борту.

Пока сажево-серое небо распадается на потоки воды, что лупят и гремят по любой поверхности, город внизу, выметаемый дождём, стоит – высокий и гордый. Все знают: его гниющие основания прогнили, подточены и ненадёжны, но мало кто решится сказать это вслух – разве что у себя дома, за закрытыми дверями.

В этот день прилив лижет городские берега, а глубины за ними больше похожи не просто на воду, а на хитрое, всезнающее существо – бесформенную массу, которая в любой миг способна подняться в апокалиптической ярости и смыть, очистить этот мегаполис.

Во время полёта Безымянный прослушал двадцатитрёхминутную запись, где назван следующий объект и изложена суть задания. Ему не терпится приступить.

Багажа у него нет. Он сходит по трапу, держа при себе лишь роман, который читал в полёте, – «Царство Небесное силою берется».

На мокром бетоне стоянки ждёт чёрный лимузин. Шофёр держит зонтик. Они не обмениваются ни словом, пока где-то перекатывается гром.

Безымянный не считает само собой разумеющейся эффективность Туза Бубен и неизвестной организации, которые обеспечивают его самолётами, машинами и всем остальным, что ему требуется. Многие задания он выполняет один, но когда помогают другие, они пользуются именами, которые не являются их настоящими, делают то, что нужно, и исчезают. Жизнь Безымянного – одинокая, но меланхолия ему не свойственна; определённая доля уединения ему по душе. Да и вообще, между периодами одиночества у него хватает осмысленного, удовлетворяющего действия.

В лимузине на сиденье лежит маленький белый конверт. Внутри – электронная карточка-ключ от номера-люкс в отеле, где он уже зарегистрирован как Джон Уотсон. В спальне, в шкафу номера, его ждут два больших запертых чемодана – в них будет всё необходимое: от одежды до оружия.

Кроме того, в конверте ещё два ключа; один – от обшитого панелями фургона Ford. В автопарке городского департамента санитарии есть фургоны этой марки и модели. На двери «Форда» – городской герб; крупными буквами выведено: ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННОГО ЗДОРОВЬЯ; ниже он подтверждает полномочия надписью ЭКСТРЕННОЕ РЕАГИРОВАНИЕ; номера тоже указывают, что машина принадлежит городу, хотя на самом деле это не муниципальная собственность. Однако такой фургон может появиться где угодно, не привлекая лишнего внимания, и его можно оставить в любой зоне, где остановка запрещена, без риска получить штраф или быть эвакуированным – а значит, Безымянный получает ту степень мобильности, которая ему необходима в этом переполненном мегаполисе.

В салоне лежат также чёрный дождевик до середины бедра с капюшоном и небольшая сумка. Он надевает дождевик поверх джинсов и свитера с круглым вырезом и садится, поставив сумку между ступнями.

Машина проезжает промышленную зону, затем – каньоны стеклянных башен, вспыхивающих отражениями молний: здесь деньги преследуют предприятия и вполне законные, и криминальные. Наконец они оказываются среди кирпичных и шлакоблочных доходных домов; «Форд» под видом санитарной службы стоит у красного бордюра, наплевав на знак, угрожающий нарушителям.

Натянув капюшон и застегнув дождевик до самого горла, человек, который не Джон Уотсон, выходит из лимузина. Он проходит за фургоном и поднимается по залитым лужами ступеням к входной двери дома, лучшие времена которого, возможно, остались лет шестьдесят назад.

Квартира женщины – на четвёртом этаже. Безымянный не доверяет лифту. Он идёт по лестнице – там не работает примерно треть светильников.

Коридор на четвёртом этаже пахнет застоявшейся едой, дымом марихуаны и смутно – мочой.

Он звонит и чувствует, как она оценивает его через «рыбий глаз». Дверь приоткрывается – на мощной цепочке. В щели виден один глаз, серый с голубыми крапинками; он смотрит не мигая – как взгляд обитателя аквариума, который вглядывается сквозь стекло, отделяющее его маленький безопасный мирок от большого, опасного.

Поскольку именем Джон Уотсон он будет пользоваться только в отеле, он говорит:

– Пол Дрейк, мэм. Мы говорили по телефону.

Регина Белмонт закрывает дверь лишь на секунду – чтобы снять цепочку. Открыв снова, Безымянный улыбается, встречается с ней взглядом и не задерживается ни на миг на правой половине её лица.

По фотографии, которую он видел раньше, он знает, насколько сильны увечья. Даже после множества операций и пересадок кожи её лицо – свидетельство ненасытного аппетита огня, подкармливаемого летучим ускорителем. Сделать правую половину лица «как было» уже невозможно.

Ей повезло не ослепнуть на один глаз. Повезло, что волосы отросли. Повезло выжить. Но на этом везение заканчивается. Она потеряла мизинец и безымянный палец на правой руке – и это кажется жутко символичным, потому что в том же пожаре она потеряла и двоих маленьких детей: трёхлетнюю Шерри и пятилетнего Энди.

– Входите, мистер Дрейк.

Он снял дождевик и собирался оставить его в прихожей. Но Регина вешает его на напольную вешалку; с полы капает на резиновый коврик.

– Ну и буря, – говорит он. – И, говорят, сразу следом должна прийти ещё одна.

Она отвечает:

– Я люблю дождь. Я могу сидеть у окна и смотреть на него хоть весь день.

Он думает: не потому ли ей так нравится дождь, что он – противоположность огню.

2

Гостиная Регины Белмонт – помещение скромное, но обставлено удобно, пусть и недорого. Книги переполняют полки, лежат стопками на полу.

Единственный свет идёт от лампы возле дивана, на котором она, возможно, свернулась калачиком с книгой, когда он позвонил.

Он подозревает, что в солнечные дни она задвигает жалюзи и живёт всё равно при одной-единственной лампе. Ей нужны тени не потому, что она стесняется своей внешности, а потому, что острые грани и яркие поверхности реальности режут её. Она живёт в печали, и эти тени – её отражение.

Она указывает на кресло. Безымянный садится, держа сумку при себе. В воздухе стоит запах свежесваренного кофе; она предлагает, он отказывается. Она устраивается во втором кресле.

Лампа возле дивана стоит по правую руку от неё – так, что изуродованная половина лица не оказывается в тени. Это выглядит не случайностью, а расчётом.

– Чек пришёл, я его внесла, – говорит она.

Чек был на шесть тысяч долларов.

– Такой же вы будете получать каждый месяц.

– Я благодарна, но не понимаю. Что такое траст «Харткрафт»?

– Трудно поверить, но я не знаю. Я знаю лишь, что вас выбрали в качестве получателя, траст платит все налоги с ваших выплат, и каждый январь вы будете получать отчёт.

– Но вы же на них работаете. Вы должны знать больше.

– Нет, я не работаю на траст. Я… посредник.

Ей, вероятно, было бы ещё труднее поверить, что он не знает ни своего настоящего имени, ни личностей тех, кто поддерживает то, чем он занимается. Его память охватывает лишь два последних года – с того момента, когда он отправился в первую из этих миссий; остальные тридцать с лишним лет жизни скрыты за стеной амнезии. Регине, вероятно, было бы сложно принять и другое: его амнезия, похоже, не естественная, а устроенная искусственно – почти наверняка с его же согласия.

– А что я должна делать взамен всех этих денег? – спрашивает она.

– Вы когда-то преподавали английский. Вы хорошо пишете. Ведите дневник того, как у вас идут дела, и каждый январь отправляйте его в «Харткрафт».

– Какого прогресса?

– От горя – к принятию. От злости и посттравматического стресса – к миру. Насколько я понимаю, они изучают подобные вещи и разрабатывают программы помощи людям.

Это ложь. Он понятия не имеет, что такое траст «Харткрафт» и чем он занимается, кроме одного: он платит деньги тем, кто тяжело пострадал.

Пока они разговаривают, Регина Белмонт ни разу не пытается приуменьшить заметность своего увечья. Она словно принимает свои страшные шрамы как заслуженное наказание, хотя не должна чувствовать вины за смерть детей. Но быть единственной, кто выжил, – это, должно быть, отдельная тяжесть на сердце, помимо самого горя.

Она тихо говорит:

– Я по-прежнему чертовски злюсь и на нервах. За два года я не сдвинулась ни на шаг. А горе… оно навсегда.

– Тогда и пишите об этом. Им нужна честность.

На миг она смотрит, как дождь смывает окна, как город внизу тонет в шторме. Небеса, закрытые маской туч и потрескивающие беспорядочным огнём, загадочны ничуть не меньше, чем в солнечный день.

– Раньше я бы вскипела от одной мысли, что беру милостыню. А теперь посмотрите на меня.

– Это не милостыня, – утверждает он, хотя почти уверен, что это именно она. – Им действительно нужен ваш дневник – долгий, продолжающийся.

– И как долго мне будут платить?

– До конца жизни.

Она отрывает взгляд от окна. Поскольку её лицо – словно два лица, выражение, расколотое надвое и противоречащее само себе, прочесть её реакцию трудно.

– Что ещё от меня требуется?

– Ничего. Есть то, что они надеются, вы сделаете, но если вы не хотите иметь к этому отношения, ежемесячный чек всё равно будет приходить.

– Тогда скажите.

– Если вы ответите на несколько вопросов, это было бы полезно.

Она смотрит на него и молчит.

Он принимает молчание за разрешение спрашивать, что нужно.

– Некоторое время – между операциями и пересадками кожи – вы настаивали, что пожар был поджогом. Вы давили на городских чиновников. Уговаривали прессу расследовать. Почему вы вдруг прекратили?

– Все куплены, и всё политизировано. Правды не добиться.

– Вам угрожали?

Два скальпеля её взгляда словно проводят разведочную операцию у него в голове – в мотивах, в намерениях. Она, должно быть, думает: а не может ли он быть кем-то иным, чем говорит; не пришёл ли он выяснить, заговорит ли она, – а потом заставить её замолчать навсегда, если заговорит.

Кто теперь знает, кто есть кто? Она потеряла не только детей, но и мужа – в ночь пожара он был в командировке. Он подал на развод после первого визита в больницу, когда увидел, насколько тяжёлые у неё ожоги. Выходит, она и его по-настоящему не знала – собственного мужа, – не знала, насколько он окажется незрелым, трусливым и неверным.

Наконец она решает довериться гостю.

– Я какое-то время жила у двоюродной сестры, но мне нужно было своё место, чтобы почувствовать: я хоть какую-то жизнь могу вернуть. Я сняла эту квартиру полгода назад. Это было всё, что я могла себе позволить, но это было хоть что-то. Я живу здесь меньше недели, и вот однажды днём возвращаюсь с приёма у врача – а в квартире меня ждут два этих громилы.

Очевидно, воспоминание даётся ей тяжело – возможно, потому, что именно тогда у неё отняли достоинство, которого не смогли отнять даже увечья. Она встаёт, подходит к одному из двух окон и, глядя в шторм, продолжает:

– Я не знала, что они здесь, пока не прошла половину гостиной, – и тут они выходят из кухни. Бежать некуда. Они заставляют меня сесть на диван. Один садится рядом. Другой – туда, где вы сидите, и всё время играет с бутановой зажигалкой: щёлк – огонь, щёлк – нет, щёлк – снова.

Молнии паучьими лапами пробегают по небу, и дорожки дождя на стекле на миг проецируются на всё в комнате.

– Они были прямолинейны, – говорит она, и гром дрожью проходит по мокрому стеклу. Она повторяет их слова: «Перестань трясти пожарный надзор, морда ведьмы. Перестань полоскать мозги копам, уродливая сука. Перестань подзуживать прессу расследовать. На твоём фоне Невеста Франкенштейна выглядит как Дженнифер Лоуренс, Регина. Никому тебя не жалко. Всем насрать на твоих мёртвых детей. Никто не хотел, чтобы они умерли. Это был побочный ущерб. Все хотят одного: чтобы ты уже это пережила, заткнулась нахер, ушла и перестала вызывать у людей тошноту одним своим видом».

Она замолкает.

Её мучение ощутимо почти физически. Безымянный поднимается с кресла, собираясь подойти к ней, но чувствует: ей нужна дистанция, чтобы говорить о своём унижении.

– Они сказали мне, что если я продолжу поднимать шум из-за поджога, они подкараулят меня ночью, когда я меньше всего буду ждать. Увезут на кладбище, где похоронены Шерри и Энди, прямо к их могилам, обольют меня бензином и сожгут – так, чтобы всё выглядело как самоубийство. Я им верю. У них все в кармане: от людей в судмедэкспертизе до пожарных следователей и полиции. Им всё сойдёт с рук. Значит, они сделают это; они меня сожгут. Тот, что с зажигалкой, ещё и удовольствие от этого получит. Может, и второй тоже.

Она отворачивается от окна и смотрит на него. Серия ударов молнии мерцает сквозь искажённые течения падающего моря – жуткое, пульсирующее сияние подсвечивает её со спины, окружает дрожащей аурой, будто перед ним не женщина из плоти и крови, а являющийся дух.

В эту странную секунду ему кажется, что он мог бы её полюбить; нет – он чувствует, что любил её ещё до того, как вообще узнал о её существовании. Когда странное ощущение проясняется, он понимает: Регина напоминает ему кого-то, кого он любил в прошлом – любил и потерял из-за какой-то трагедии. Он тянется к воспоминанию, напрягается, пытается его достать. Но его амнезия – не туман над прошлым; это неприступная стена.

Чувство рассеивается под долгим шквалом грозовых вспышек.

Когда следующий гром прокатывается по затопленному дню, как хор левиафанов, идущих косяком, Регина говорит:

– Что-то не так?

Он отворачивается от утраченного прошлого к мимолётному настоящему.

– Те, кто убил ваших детей и считает это просто побочным ущербом, – вы хотите, чтобы они умерли?

3

Она смотрит на него молча так долго, что он чувствует необходимость повторить вопрос.

– Вы хотите, чтобы они умерли?

Помедлив, она говорит:

– Я хочу справедливости.

– Справедливость – человеческое понятие, такое же несовершенное, как и все остальные. В этом мире нет надёжной справедливости и, учитывая человеческую природу, быть не может. Политика, предрассудки, зависть, невежество… Эти силы и другие изо дня в день переопределяют справедливость – пока для каждого она не начинает значить что-то своё, пока не перестаёт значить вообще что-либо.

– Если надежды нет, то зачем вы здесь, зачем вы спрашивали?

– Надежда есть – но не в справедливости. Надежда – в правде. Море лжи не смоет ни единой крупицы правды. Правда – это правда.

– И вы можете найти правду?

– Мы уже нашли.

– Значит, траст «Харткрафт» занимается поиском правды?

– Не они. Есть другие, с кем я работаю.

– Кто?

– Я не вправе называть их, – отвечает он; это не ложь, просто другой способ сказать, что он не знает.

– Я не хочу, чтобы они умерли, – говорит она. – Я хочу, чтобы они сидели в тюрьме.

– Этого никогда не случится ни в этом городе, ни в этом штате. Такие, как они, заражают собой всё. Они ограждены от преследования по шести линиям защиты. Окружной прокурор, генеральный прокурор, ключевые люди в полиции, половина судей, половина политиков, часть влиятельных СМИ – они заодно. Для них всё – власть, ничего кроме власти. Люди, опьянённые властью, верят в справедливость разве что как в слово из того или иного лозунга. Они презирают правду, а ваши мёртвые дети для них – не больше чем небольшой лежачий полицейский на скоростной трассе к их личной утопии.

Регина обнимает себя, словно ей холодно.

– Похоже, вы и те, с кем вы работаете, уже решили их убить.

– За последние пятнадцать лет в поджогах, которые объявляли случайными пожарами, погибали не только ваши дети. Эти люди рядятся в ложь. Мы познакомим их с правдой.

– Зачем вам моё одобрение?

– Не одобрение. Мы хотим быть уверены, что вы понимаете риск и готовы уйти с дороги опасности. До недавнего времени вы очень публично выступали против коррупции – в службе пожарного надзора и не только. Когда поджигатель и некоторые другие виновные встретят свою судьбу…

Она понимает.

– Их друзья придут сюда задавать вопросы.

Безымянный указывает на сумку на полу рядом с креслом, где он сидел.

– Там тридцать тысяч наличными: двадцатки и сотни. Деньги на переезд.

Ни сумма, ни то, что деньги даются без условий, не удивляет её. Предложенная возможность, должно быть, кажется ей чудом – пусть и с тёмной кромкой, – а чудо никто, кроме дурака, не начинает слишком агрессивно допрашивать.

– Куда мне переезжать? – спрашивает она.

– Вы близки с сестрой, Айрин. Вам очень нравится маленький городок, где она живёт, и он безопасен– в другом штате. Начните новую жизнь. Если вы согласитесь, завтра в девять утра зайдёт женщина, которая называет себя Деллой Стрит, и поможет вам собраться. У вас нет машины?

– Нет. Я пользуюсь общественным транспортом.

– Делла отвезёт вас к сестре. Когда вы устроитесь в новом штате, получите там водительские права, купите машину.

Всё ещё обняв себя, она отворачивается и смотрит в шторм – возможно, он отражает бурю у неё внутри.

Когда он понимает, что ей нужно время подумать, Безымянный говорит:

– Вы не против, если я налью себе этого кофе? Пахнет невероятно.

– Да, конечно, – соглашается она, не отворачиваясь от окна.

Кухня маленькая, техника старая, но всё безупречно чисто. Он открывает шкафчики, пока не находит кружку. Ни сахар, ни сливки ему не нужны.

В гостиной он подходит ко второму окну – оно в той же стене, что и первое, – и, прихлёбывая кофе, стоит у стекла. Внизу на улице переполнены водостоки. Хотя потоки воды моют город ещё с предрассветных часов, стекающая вода – грязная.

Наконец Регина говорит:

– Пол?

– Что?

– Хорошо.

– Хорошо?

– Я возьму деньги. Я перееду. И…

– И?

– Я хочу, чтобы они умерли.

4

Старый склад стоит в ещё более старом промышленном районе – в грязноватой стране гофрированного металла и шлакоблоков, дымовых труб и стояков, сетчатых заборов с колючей проволокой-концертиной наверху.

Безымянный паркует фургон департамента общественного здоровья у двери в человеческий рост. Он отпирает склад вторым ключом, который нашёл в конверте, оставленном для него в лимузине.

Когда он включает свет, внутри – словно пещера. В дальнем конце – офисные помещения с каркасом и окнами. Открытая лестница ведёт к другим офисам над первым рядом. Открытые каркасные стены без гипсокартона. Галереи. В сорока футах над головой – массивные деревянные стропила, затяжки, балки перекрытия и выносы. Гореть тут есть чему.

Здесь, на огромном первом уровне, сложены штабеля деревянных поддонов – возможно, их около тысячи. Вилочный погрузчик. Две моторизованные тележки.

В центре этого пространства стоит клетка – четыре фута на четыре, высотой восемь футов, – крепко собранная из брусьев два на четыре и обтянутая толстой куриной сеткой.

Обойдя галерею и убедившись, что надёжная команда Туза Бубен подготовила это место к завтрашней ночи, он спускается на первый уровень, выключает свет, запирает дверь и возвращается в фургон.

Позже, в самом сердце города, он паркуется на широкой аллее за отелем, входит через приёмную, куда доставляют припасы, проходит через оживлённую кухню одного из трёх ресторанов этого заведения, находит главный вестибюль, поднимается на лифте на девятый этаж и, воспользовавшись карточкой-ключом, входит в свой люкс, где его уже ждёт багаж.

Туз Бубен прислал фруктовую корзину. Будь то мужчина, женщина или ещё кто-то, Туз – не только блестящий стратег и тактик, но и человек внимательный.

5

Дэнни Дойл знает об огне всё, что только можно знать. Никто не умеет быстрее прикинуть топливную нагрузку – общую энергоёмкость в БТЕ на квадратный фут – для любого строения вместе со всем, что в нём находится. Он без калькулятора назовёт скорость тепловыделения для суммарно вовлечённых материалов – просто просчитает всё в голове. Любое устройство поджига, которое он соберёт, пройдёт путь от первой искры – через фазу свободного горения – до флэшовера быстрее, чем гусь успеет нагадить. Огонь у Дэнни в артериях и венах, в чреслах.

Спросите хотя бы у Джоли – шлюхи, которая прямо сейчас плавится от экстаза под ним. Они занимаются этим уже два часа, а ей всё мало. Он такой горячий. Он как молодой Ричард Гир – только горячее. Он как Брэдли Купер – только, он почти уверен, лучше оснащён. Он мог бы получить любую женщину, какую захочет. Он предпочитает проституток: с ними не возникает никаких обязательств думать о будущем. Дэнни не верит в будущее. Он верит в сейчас.

– Сейчас, сейчас, сейчас! – стонет Джоли.

Когда они закончат, она, возможно, захочет вернуть ему деньги – так хорошо ей было, словно он свозил её на Луну и обратно. Но он будет настаивать, чтобы она взяла плату, потому что если не заплатит, она решит, будто это любовь или что-то в этом роде, а Дэнни не верит в любовь. Любовь – это просто разводка: то, чем другие пользуются, чтобы привязать тебя к себе, пригвоздить, связать, затянуть узлом. Дэнни слишком горяч для любви.

Когда Джоли уже уходит, она говорит:

– Квартира у тебя шикарная, малыш. Зови меня ещё как-нибудь. Тут весело.

Квартира и правда отличная: десятый этаж двенадцатиэтажного здания, угловой блок, объединённый со второй квартирой, три тысячи квадратных футов, окна – невероятные. Ему тридцать четыре, и он устроился неплохо. Старик хотел, чтобы он пошёл на юрфак, а мама – чтобы он стал священником, прости господи; но он не верит ни в закон, ни в Бога. Он верит в себя, и он верит в огонь. Он любил огонь всю жизнь, и огонь сделал его богатым – начиная с того пожара, который он устроил и в котором погибли его родители, оставив ему солидное наследство, когда ему было двадцать два.

Лучшего механика огня, чем Дэнни Идан Дойл, не существует. Его ищут, он востребован. Он спланировал и осуществил десятки пожаров – и в городе, и за его пределами. Он мог бы брать больше работы, чем берёт, но он не любит рисковать. Ему нужно доверять заказчику: тот должен прийти по рекомендации бывшего клиента или по наводке следователя Нельсона Уоллеса из управления пожарного надзора; Нельсон получает процент от Дэнни.

Есть две причины, по которым нанимают поджигателя: чтобы надувать страховую компанию или ради мести. Другие пожары устраивают психи – пироманы. Это акты поджога, но психи, которые их устраивают, не могут по-честному называть себя поджигателями. Настоящий поджигатель – человек знающий, расчётливый и профессиональный, как любой адвокат или врач. Дэнни – не пироман; он пирофил и отличный пирохимик.

После ухода Джоли Дэнни наливает в стакан скотч Macallan со льдом и садится за стол из нержавейки в своём просторном кабинете. Эта громадина мебели увенчана столешницей из карамельно-золотистого пейзажного камня, добытого в Южной Африке.

Из ящика он достаёт свой план пожара в церкви. Работа необычная. Заказчик, Хосе дель Рио, движим местью, а не деньгами. В этой церкви он женился на Джеки. Она же в скандальном разводе оттяпала у Хосе тридцать миллионов и теперь живёт с инструктором по фитнесу. Церковь когда-то выбрала она. Хосе ненавидит Джеки, но всё ещё любит её. Он не в силах сжечь её. А если сжечь фитнес-тренера, она просто найдёт другого – ещё моложе. Так что церковь. Вот тебе и логика. К счастью, там стоит огромная махина допотопного мазутного котла – его можно хитро подстроить так, чтобы всё выглядело несчастным случаем, особенно если расследование возглавит Нельсон Уоллес.

Дэнни едва успевает начать просматривать план, как звонит один из его двух смартфонов – тот, который формально принадлежит учителю начальной школы из пригорода. Если когда-нибудь у властей появится причина докопаться до настоящего владельца этой симки, им придётся быть такими асами, что они заодно смогут найти и поймать Бигфута – если захотят. Номер незнакомый, но почти наверняка это бывший клиент.

– Ты знаешь, кто это? – спрашивает звонящий.

– Намекни, – говорит Дэнни.

– Я думал, ты узнаешь меня по голосу, Биг Ди. Мы с тобой зависали вместе в одном маленьком ночном клубе.

Дэнни узнаёт голос Винсента Карданцио. Под «зависали» Винс имеет в виду, что Дэнни однажды спалил ночной клуб Винса – тот загибался, был перестрахован, и от него нужно было избавиться.

– А, да-да, – говорит Дэнни. – Теперь понял. Ты красавчик.

– У меня тут лучший друг, ему нужна, понимаешь, финансовая консультация.

– Лучше я, чем Goldman Sachs.

– Вот уж точно. Короче, когда он позвонит, он скажет, что его зовут Рокуэлл.

То есть зовут его не Рокуэлл. Дэнни Дойла это устраивает: его самого не всегда звали Дэнни Дойл и, если удача отвернётся, в будущем его тоже могут звать иначе. Всегда лучше иметь дело с людьми, которые достаточно умны, чтобы понимать ценность гибкой идентичности в этом стремительном, постоянно меняющемся высокотехнологичном мире.

– Сделаешь всё как надо для моего друга, – говорит Винс, – будешь мне роднёй.

Быть роднёй для Винса – серьёзная ставка. Через десятки компаний с ограниченной ответственностью Винс владеет двумястами – а может, и больше – объектами недвижимости в городе и пригородах. Нынешняя – и, судя по всему, будущая – лихорадочность экономики гарантирует, что каждый год по меньшей мере одна из этих жилых или коммерческих единиц окажется выгоднее сожжённой, чем стоящей.

Дэнни впечатлён.

– Роднёй. Я знаю, ты бы не сказал такого просто так. Я тронут, честное слово, смирен и тронут, и я позабочусь о твоём друге лучше, чем о родном отце.