Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Просчёт по времени

Для Лупо, Хамала и Паркера суббота – это вечер вечеринок, вечер, когда они вместе принимают наркотики и принимают девчонок. Их теория вечеринок заключается в том, что хорошая вечеринка должна быть суровой по отношению к посетителям, должна оставлять их опустошёнными и потными, раздутыми от своих излишеств и в то же время опустошенными, как переутомлённые племенные лошади. Если девушка из тех, кто рассчитывает, что им заплатят, то к концу вечера они хотят, чтобы она была в таком состоянии, что ей придется выползать из заведения чуть ли не на четвереньках. Они хотят, чтобы она почувствовала, что во всем мире не хватит денег, чтобы заставить ее снова пойти с ними на вечеринку. Если девушка из тех, кому не платят, и которая верит, что кто-то из них может полюбить её, они не так требовательны физически; вместо этого они хотят, чтобы она закончила вечер эмоционально подавленной, задаваясь вопросом, так ли она бесполезна, как кажется; они хотят, чтобы она не смогла забыть плохо скрытое презрение в котором они делали ей комплименты по поводу её внешности и навыков. Если они сокрушат её дух совершенно правильным образом, бедняжка, сбитая с толку, захочет снова быть с ними, чтобы доказать им и самой себе, что она чего-то стоит.

В те редкие случаи, когда вечеринка начинается поздно – потому что Лупо, Хамал и Паркер проспали вторую половину дня, набираясь сил перед тем, что их ждёт, – они иногда остаются вместе до рассвета, хотя программа с девушкой уже завершена. В таком случае у них нередко хватает энергии прокатиться в поисках какого-нибудь приключения, которое подтвердило бы им: они – князьки этого мира, выше любых законов, неуязвимы для последствий, с такими яйцами, что обычным мужикам остаётся только завидовать. Если они находят одинокого старика-еврея, который осмелился идти в кипе, обозначая свою религию, или пацана, который, как им известно, уклонился от приглашения вступить в банду, – они способны выплеснуть остаток энергии и получить желанное подтверждение собственной крутости.

В это воскресенье они едут на Dodge Charger, который Хамал угнал накануне: мать у кабинета детского стоматолога предпочла отдать машину, лишь бы не видеть, как изуродуют лицо её одиннадцатилетней дочери. Никто теперь не ищет этот автомобиль, потому что Хамал поменял номера на те, что снял с Lincoln Continental, стоящего на долгосрочной парковке, пока владелец в отпуске.

Им не нужно искать старика-еврея или глупого пацана, который думает, будто банда им не владеет. У них уже есть предпочтительная цель. На территории, где Лупо и Хамал, под эгидой банды, держат крышу, в одной торговой галерее семь магазинов. Шесть владельцев достаточно реалистичны, чтобы платить ежемесячную страховку и заниматься своим делом. Седьмой магазин – бойкая лавка мороженого, где сорок вкусов и где заказывают фирменные торты из мороженого для праздников, – принадлежит вьетнамской семье, которая считает себя достаточно крепкой, чтобы защитить свою американскую мечту. Они – плохой пример для тех предпринимателей, кто уже встал на путь исправления, и с ними нужно что-то сделать.

В синих тканевых масках и самых тёмных солнцезащитных очках на рынке – словно они вечно боятся очередного смертоносного вируса из Китая и ретинальной меланомы, – Лупо, Хамал и Паркер приезжают в торговую галерею в 10:10 воскресным утром. Маникюрный салон по воскресеньям открывается в одиннадцать, пиццерия – в полдень, три других магазина – вообще нет. Лупо и Хамал ошибочно думают, что лавка мороженого не открывается до одиннадцати, и предполагают, что если внутри кто-то и есть, то это кто-то из семьи владельцев. На деле она открылась в десять.

Облака висят низко, но сильный дождь закончился четверть часа назад. Большие лужи лакируют асфальт. Перед пиццерией стоят Ford Explorer и седан Honda; они предполагают, что машины принадлежат сотрудникам, готовящим зал к полуденному открытию. За рулём Хамал. У Лупо – AK-47 с тридцатизарядным магазином, у Паркера – автоматический пистолет Heckler & Koch VP70 с восемнадцатизарядным магазином. Позже им придёт в голову, что никогда не стоит заниматься работой по крышеванию после долгой ночи гулянки. Но в этот раз их рассудок подорван тем, что они в себя напихали.

Хамал паркуется параллельно бордюру прямо перед лавкой мороженого. Лупо распахивает переднюю пассажирскую дверь, выходит и наводит автомат на витрину. Утренний свет превратил большие окна в зеркало, а внутреннее пространство дополнительно закрыто баннером, рекламирующим пять новых вкусов. Насколько Лупо видит – или хочет видеть, – внутри никого. Он выпускает по лавке тридцать оболочечных пуль, разбивает окна и разносит к чёрту всё, что попадается на пути, – оборудование, морозильники, всё. Паркер, выбравшийся с заднего сиденья Dodge, поставил переводчик VP70 на трёхвыстрельные очереди. Он опустошает магазин шестью быстрыми нажатиями на спуск. Он не рассчитывает добавить к разрушению Лупо что-то существенное; ему просто хочется участвовать в веселье.

Минуту назад они вышли из Dodge Charger, развязно, как персонажи фильма Тарантино, – а теперь уже снова внутри, и Хамал даёт газу до упора. В пяти кварталах от торговой галереи они, как было оговорено, бросают машину в складе, где специалисты по разборке разберут её и продадут детали в Мексике. Там же ждёт Cadillac Escalade Хамала; они с Лупо и Паркером завершают ночь разврата и утреннее убеждение клиентов завтраком в IHOP.

Они не ожидают, что могли кого-то застрелить в пустой лавке мороженого, хотя, если кто-то из семьи владельцев случайно оказался бы внутри и словил пару пуль… ну, их бы сгубила гордыня: отказ согнуться перед волей тех, кто выше.

На самом деле один член семьи был за витринами-холодильниками с мороженым. Ещё двое – на кухне. Но никто из них не пострадал.

Погибшие были в зоне, где покупатели ждут, пока им соберут заказ на вынос, или садятся за маленькие столики поесть на месте. Среди жертв – Гарри и Эмма, мать и отец Кэти: они покупали кварту «вишнёвого восторга» и ещё одну – «черничный вихрь», чтобы подать к обеду. Гарри и Эмма пришли в лавку прямо из церкви вместе с Пенни и Реджиной, своими восьми– и десятилетней внучками, которых они взяли к себе на день. Девочки получили множественные тяжёлые ранения. Когда их отец, Ави, бывший морской пехотинец, прошедший боевые действия на Ближнем Востоке, опознавал Пенни и Реджину для судмедэксперта, он начал спуск в отчаяние, который приведёт его к тому, что он возьмёт закон в собственные руки, – и закончится его гибелью.

Тем временем в Оук-Хейвене

Не вернувшись накануне домой, Франческа наконец ведёт их лодку обратно с Рингрока и прибывает как раз тогда, когда Сара и Либби уже закончили ужинать. Роли с ней нет. Франческе нечего толком сообщить о том, что там произошло и из-за чего поднялась вся эта суматоха. Взрывы, говорит она, были «просто экспериментом». Почему Роли всё ещё на Рингроке, она отвечает лишь: «Он занят», – и вешает ключ от каютного катера на перфорированную доску у задней двери. Сара – экономка-няня-репетитор-кухарка – предлагает сделать мартини, и Франческа соглашается. У кухонного острова, пока готовится коктейль, между Сарой и Франческой пробегают многозначительные взгляды. Юная Либби остро чувствует: одними глазами две женщины договорились поговорить позже. Сара – нечто большее, чем экономка-няня-репетитор-кухарка, но Либби так и не удалось выяснить, что именно это «большее» собой представляет. С мартини в одной руке и с ноутбуком в другой, объявив, что она вымоталась, Франческа собирается уйти в хозяйские апартаменты и принять душ. Прежде чем покинуть кухню, она единственный раз обращается к Либби – задаёт ей два вопроса по культуре ацтеков, которая сейчас в программе, проверяя, не запустила ли девочка занятия.

Пока Сара убирает со стола остатки ужина, Либби выходит во двор и отрабатывает сальто назад, колёса, кувырки и хождение на руках – пока шторм не разразится и не загонит её в дом. Темно, но она могла бы делать гимнастику с завязанными глазами.

Либби четырнадцать, но она не увлекается бой-бэндами, модой и соцсетями ровно так же, как не увлекается анорексией, самопорезами или суицидальными мыслями. На пианино она зажигает, а книги поглощает так, словно это героин. Хотя Сара обучает её дома, Либби – яростный автодидакт, способный самостоятельно освоить почти что угодно, включая метание топориков.

Она прочитала статью про Олимпиаду лесорубов, и мысль о том, чтобы с невероятной точностью метать топорики, по-настоящему её взбудоражила. Большинство родителей не купили бы дочери шесть зловеще острых топориков и целую серию мишеней из дугласовой пихты – четыре фута в диаметре и фут толщиной, – но Либби не обременена благоразумными мамой и папой.

Франческа и Роли – формально мама и папа – предпочитают, чтобы она звала их по именам, а не родительскими титулами, потому что верят: семья успешнее, если устроена строго как социальный договор, а не как многопоколенная кровная линия. Либби почти не получала от Франчески и Роли ласки; однако их холодность она на свой счёт не принимает. Давно уже она поняла, что в матрице личности каждого из её родителей есть прорехи; не умея проявлять привязанность – даже друг к другу, – они заменяют её уважением, а это всё-таки хоть что-то.

Либби действительно получила от них поразительно высокий IQ, и она благодарна за результат их общей ДНК. Они учёные, на двоих у них несколько докторских степеней, и они всегда узнают что-то новое, потому что учиться – это то, чем они занимаются вместо того, чтобы жить. Они дали ей и такую степень свободы, которой у большинства детей нет: всё, чего она захочет, – чтобы побуждать её развивать эмоциональную и интеллектуальную самостоятельность, но ещё – подозревает она – потому что, при всей их колоссальной эрудиции по множеству предметов, они в сущности понятия не имеют, сколькими способами ребёнок может слететь с рельсов, если его совсем не направлять.

К счастью для неё и для них, Либби никогда не хотела ни наркотиков, ни заливать в себя бухло, ни играть со спичками, ни завести собственноручно четырнадцатифутового питона. Её интересы целиком здоровые и в основном безопасные; даже метание топориков полезно, потому что развивает силу верхней части тела, шлифует координацию «глаз—рука» и помогает выпускать негативную энергию, обычную для подросткового возраста из-за того, что организм пытается нащупать правильный уровень выработки разных гормонов. А когда лет через десять она выйдет замуж за лесоруба-красавчика по имени вроде Пола Баньяна, у них будет общее мастерство в олимпийском виде спорта – помимо желания набрасываться друг на друга по пять раз в день.

Вдобавок к уму и свободе Либби получила в подарок Оук-Хейвен. Франческа и Роли островом не владеют, но он прилагается к их должностям на Рингроке. Отец Либби – директор проекта там, а мать – сверхгений, придумавшая институциональные протоколы, системы безопасности, исследовательские процедуры и список экспериментов, которые проводят более сорока тяжеловесов из разных наук. Они живут здесь семь лет. Круто иметь собственный остров – и не надо ходить в обычную школу и слушать, как на тебя монотонно бубнят. Сара переживает, что Либби вырастет без нормальной социализации, но Либби уверена: она будет социализирована несоизмеримо больше, чем Сара.

Саре сорок шесть, она привлекательная, умная, явно отлично образованная, смешная – ей бы жить там, во внешнем мире, гоняться за мужчинами… или за женщинами, если ей интересна такая охота. Ей бы вести бизнес, ходить в круизы к экзотическим портам, готовиться к появлению первых внуков. Вместо этого уже семь лет она на Оук-Хейвене и берёт всего три недельных отпуска в год – и каждый раз проводит их с матерью в Индиане. Либби нравится Сара, но она не понимает её совершенно.

Когда Сары нет, её заменяет Мардж – загадочная женщина лет пятидесяти с лишним, не такая умная, как Сара, и смешная примерно как грибок на пальцах. Есть основания подозревать, что Мардж – офицер в армии, хотя, скорее всего, в российской, где улыбаться разрешают только когда ты в кого-то выстрелил или удачно вторгся в другую страну.

Теперь, в ранней темноте, за островом Рингрок, первая молния разветвляется в облаках и вонзает свои светлые зубья в огромную тёмную тарелку озера. Либби отсчитывает три секунды, прежде чем этот фейерверк догоняет удар грома, потом отсчитывает ещё три – и Сара выходит из дома и зовёт её внутрь.

Поднимаясь по ступенькам на веранду, Либби говорит:

– Знаешь, мне в тысячу раз вероятнее случайно отрубить себе топориком пальцы на ногах, чем получить удар молнией.

– В тысячу раз? Это предполагает, что ты ужасно неуклюжая девочка. Чтобы проверить твою гипотезу, почему бы тебе не принести топорики и не потренироваться здесь, на лужайке? Через час посмотрим, ты кучка тлеющих останков или просто девочка, у которой по-прежнему по пять пальцев на каждой ноге.

– Ты куда язвительнее, чем Мэри Поппинс.

– Могу быть и послаще, если ты предпочитаешь.

– Фу, уволь. Сахар прибереги, – говорит Либби, открывая сетчатую дверь. – Ты мне нравишься такая, какая есть.

Сегодня в воздухе что-то странное – какое-то свойство надвигающейся грозы, вайб, который подталкивает Либби отбросить осторожность и надавить, добиваясь ответов, которых ей прежде никак не удавалось получить, словно это её последний шанс.

– Мне всё-таки интересно, почему ты здесь, на Оук-Хейвене, а не где-нибудь поинтереснее – капитаном индустрии, или техномагнатом, или матерью двенадцати детей.

– Двенадцати! – восклицает Сара, следуя за Либби в дом. – Так мне что, рожать помётами?

– По-моему, ты очень плодовитая. Серьёзно. Почему ты здесь?

Сара закрывает дверь и поворачивает засов. Дом запирают наглухо каждую ночь, хотя на Оук-Хейвене больше никто не живёт, а материк в милях отсюда. Роли объяснял этот распорядок тем, что даже плохие парни достаточно умны, чтобы пользоваться лодками.

– Мне здесь нравится, Либби. Я здесь счастлива. И вообще, мне больше негде быть после…

– После чего?

– После того, где я была. Тема закрыта.

Как минимум последние два года Либби уже достаточно взрослая, чтобы чувствовать: под Сариной показной довольностью лежит давняя печаль. Сара сделала нечто, о чём жалеет, и по какой-то причине это сожаление ограничивает её возможности в жизни.

Стоя в прихожей, Сара берёт одну из ладоней Либби в обе свои и целует. Она вообще склонна к таким нежным проявлениям привязанности отчасти потому, что такова её натура, но ещё – несомненно – потому что понимает: Франческа и Роли не способны дать дочери подобных заверений в любви.

– У тебя есть твоя гипотеза про топорики и молнии, – говорит Сара, – а у меня есть собственная теория, которая наполняет мои дни смыслом и делает меня счастливой. Теория, знаешь ли, лучше гипотезы. Её поддерживает больше доказательств.

– Какая теория? – спрашивает Либби.

– Я собрала достаточно неопровержимых фактов, чтобы с большой уверенностью предположить: однажды ты станешь женщиной огромных достижений, человеком, который важен в этом сумасшедшем мире, важен по всем правильным причинам, и мне глубоко приятно быть здесь ради тебя, с тобой, в эти годы твоего пути.

Может быть, Сара хотела так ошеломить Либби, так подавить её, так смирить, чтобы девочка больше не допытывалась о личном. Если так, то это работает. Слёзы переполняют глаза Либби. Она обнимает – и в ответ её обнимают тоже.

К своему огорчению, после объятия Либби не знает, что сказать. Она пулей взлетает по лестнице, как растерянная десятилетняя девчонка, ей-богу.

Звук, который не гром

Мяса с картошкой Кэти достаточно. Она слишком взбудоражена, чтобы тратить время на то, чтобы завернуть начинку в крепы и фламбировать их. Она моет посуду вручную и убирает её на место.

Второй бокал каберне-совиньона не защитит её от того, кто может бродить этой ночью по Лестнице Иакова, но и не настолько силён, чтобы затуманить ей разум и ухудшить положение.

После долгой тишины тот низкий звук, что она слышала раньше, возвращается снова – протяжный гул, едва различимый. Если это далёкий гром, то буря собирается так медленно, что, может быть, и вовсе не разродится дождём.

Пока она доливает бокал, лис просыпается, зевает и, наклонив голову, изучает её. Лёгкость, с которой он приспособился делить это пространство с человеком, заставляет Кэти задуматься: а не приручал ли когда-то Таннер Уолш этого зверя. Лисы живут двенадцать лет, а то и дольше; этот мог быть на Лестнице Иакова ещё тогда, когда здесь жил писатель.

Майкл Дж. поднимается на лапы и проходит по кухне к столу, обнюхивая пол.

– Если я что-то уронила, – говорит Кэти, – это тебе.

Он пробирается под столом, между стульями, а потом – к шкафчикам под раковиной, держа нос в дюйме от дубового пола, в своём нюх-сафари и, похоже, совершенно не замечая её.

Она уносит бокал вина в кабинет и останавливается перед незаконченной картиной.

Её предположение, что работу можно успешно завершить лишь добавив призрачные фигуры в окнах и в лужах дождевой воды, стало убеждённостью. Двое мужчин в медицинских масках и солнечных очках. Смутный намёк на Dodge. Каждое отражение должно быть искажено углом, под которым оно легло, и обычными причудами света – так, чтобы правда проступала лишь при долгом разглядывании. А ещё лучше – Лупо и Паркер будут показаны не как искажённые версии их настоящей внешности, в качестве комментария к состоянию их душ, а изображены каким-то символическим образом, который пока от неё ускользает.

Впервые она понимает: она давно знала это решение проблемы данной картины – и не хотела признавать. Возможно, у неё не хватит таланта, чтобы справиться, и это будет мучительно обескураживающей неудачей. А если она сумеет справиться, то свернёт за поворот – перейдёт из одной фазы жизни в другую, увеличив расстояние между собой и теми, кого потеряла. Сейчас воспоминания о семье согревают её. А на большей дистанции – какой холод может ждать впереди?

Она одержимо писала эту сцену восемнадцать раз. Семнадцать уничтожила. Два года она не писала больше ничего.

Живи, Кэти. Живи ради меня. Живи ради девочек. Живи ради нас. Пока ты жива, мы будем жить в тебе.

Это и есть Обещание, которое она дала: жить ради них. Но она делала немногим больше, чем выживала.

Для неё – особенно теперь, когда у неё никого не осталось, – жить значит писать удачно: не только этот единственный роковой холст, но и всё искусство, что теснится у неё в голове.

Страх, посетивший её в этот странный день, встряхнул её и заставил увидеть другой страх, который мешал ей, – страх двигаться дальше, не дающий исполнить Обещание.

Майкл Дж. входит в мастерскую, всё ещё ведя след того запаха, что его заворожил.

Звук, который прежде казался далёким громом, раздаётся в третий раз. Теперь Кэти понимает: это не грозный рёв, ослабленный расстоянием. Это звук куда более близкий, тонкий и рядом – либо сразу за стенами дома, либо из источника в этих комнатах.

Прощай, всё это

В своей комнате, при тусклом свете маленькой лампы, Либби сидит на банкетке у туалетного столика, выдёргивает из коробки салфетку «Клинекс», промокает глаза и сморкается. Она смотрит на себя в зеркало и думает: может ли хоть что-то из того, что Сара сказала о её будущем, иметь хоть какой-нибудь шанс сбыться. Может быть. Нет, ни за что. Ну ладно – вероятность примерно как получить удар молнией, но всё же не нулевая.

Геометрия окон снова и снова отпечатывается на комнате, когда молнии дробят небо и мегатонны грома раскалывают тьму. Ветер, как ударная волна, швыряет дождь в окна. По крыше маршируют батальоны.

Либби вдруг становится стыдно за то, что она разглядывает своё отражение, выискивая признаки будущего величия. Она чувствует себя самовлюблённой дурой из тех подростковых фильмов, от которых ей хочется выблевать целый океан. Она идёт в соседнюю ванную и плескает на лицо холодной водой, старательно избегая соблазнительного зеркала над раковиной.

Вернувшись в спальню, она зажигает вторую лампу и берёт с полки карманную книгу – любимый роман, который она уже дважды читала. Там есть персонаж, девочка по имени Лейлани Клонк, с которой Либби себя отождествляет. У Лейлани вывернутая нога, из-за которой ей нужна скоба, и деформированная рука, которую операция не может исправить, но есть и другие вещи в ней самой и в её положении, с которыми Либби тоже может себя соотнести.

Она садится в постели, перелистывает книгу, перечитывает места, которые отмечала раньше. Буря внутри у неё тише, чем шторм снаружи, но это всё равно буря. Странность недавней суматохи на Рингроке стянула ей нервы узлом. Она надеется, что Лейлани его развяжет, но внимание снова и снова тянет к окнам – к ночи и грозе, в которые Рингрок исчез, словно его никогда и не было.

Франческа и Роли думают, будто Либби не знает, чем они занимались на Рингроке последние семь лет. Это – секретнее некуда. Ни один компьютер в исследовательском комплексе не подключён к интернету, так что их не взломать. Люди, работающие там, имеют допуски, на которые и сам Господь Бог бы не прошёл. Когда родители приносят работу домой – а делают они это постоянно, – всё всегда на ноутбуках. На ночь Франческа запирает их ноутбуки в нижнем ящике картотечного шкафа в кабинете. Шкаф прикручен болтами к стене и оснащён сигнализацией: она сработает, если кто-то попробует высверлить замок или взломать ящик.

Либби не из тех, кто любит совать нос куда не надо, – по крайней мере, ей так кажется, – но в каждой девочке определённого возраста живёт немного Нэнси Дрю; а у кого не живёт – та жалкая. А когда ты годами живёшь на острове, пропитанном загадками не меньше, чем солнцем и лунным светом, с родителями, занятыми тайными делишками и столь же молчаливыми, как каменные головы на острове Пасхи, если ты рано или поздно не попытаешься утолить своё любопытство, у тебя череп взорвётся.

Череп у Либби не взорвался. Чтобы добыть секреты национальной безопасности, нужно было успешно выполнить две задачи.

Во-первых, найти ключ от картотечного шкафа.

Она не раз видела брелоки с ключами у матери и у отца: на каждом – одни и те же два ключа, один от дверей дома, другой от тридцатифутового каютного катера. Она решила, что ключ от картотеки, для удобства, где-то спрятан в кабинете. При каждом удобном случае, когда Франческа и Роли были на Рингроке, а Сара возилась с обедом или была занята другими делами, Либби обыскивала кабинет. Она нашла ключ в конверте, приклеенном скотчем внутри одной из пятидесяти или шестидесяти биографий в твёрдом переплёте, заполнявших книжный шкаф. Франческа и Роли никогда не читают художественную литературу для удовольствия – только биографии. Эта была биографией Фрэнсиса Скотта Ки.

Во-вторых, узнать пароли к обоим ноутбукам.

Хотя её родители, без сомнения, гениальны и странны – по одним меркам эксцентричны, по другим гротескны, – они всё равно люди, а значит, при достаточном старании их можно прочитать. Либби, как внимательный наблюдатель этого динамичного дуэта, давно знает: то, чем они занимаются, пугает их ровно так же, как и одержимо притягивает. На Рингроке опасная служба. Будучи педантами, Франческа и Роли наверняка тревожатся: если они оба погибнут в одном рабочем инциденте, новому руководителю рингрокской команды может срочно понадобиться доступ к данным и размышлениям в их ноутбуках. Чтобы подготовиться к такому случаю, но при этом сохранить безопасность до того, они могли записать пароли, запечатать их в конверт и доверить кому-то – скорее всего, тому же надёжному и загадочному человеку, которому они доверили заботу о своей дочери.

Сара – нечто большее, чем экономка-няня-репетитор-кухарка, но даже после разговора в прихожей несколько минут назад Либби не может и близко понять, что это за «большее».

Полное имя Сары, как утверждается, – Сара Стэкхаус-Гейнс. По данным Google, такого человека не существует. Значит, она – привидение. Не из тех, что бродят по дому. Из тех, что работают под прикрытием на то или иное государственное ведомство.

Как бы то ни было, за несколько недель, ощущая себя на этот раз меньше Нэнси Дрю и больше маленькой хитрой гадиной, Либби украдкой обшарила спальню и ванную своей няни-репетитора – по пятнадцать минут тут, по двадцать там. Она нашла пистолет, запасной магазин и коробку патронов – и это её не удивило. Обыскивая родительскую спальню, она ожидала бы найти два ствола. У всех на Оук-Хейвене был вид людей, готовых к чему-то; вот к чему именно – это она и надеялась узнать из ноутбуков. После пистолета она долго не находила ничего интересного – пока не наткнулась на конверт в коробке с тампонами, в ванной, в шкафчике под раковиной.

Конверт был из плотной кремовой бумаги. Целая печать из красного сургуча с инициалами отца подтверждала: конверт не вскрывали.

Роли был из тех мужчин, что носят бабочки, кардиганы и вельветовые брюки; предпочитают броги с перфорацией ко всему, кроме пижамы; курят трубку; смотрят на мир сквозь очки в проволочной оправе; и находят утешение в таких суетных деталях, как сургучные печати и перьевые ручки, к которым полагаются разные перья.

Либби унесла конверт к себе и спрятала между матрасом и основанием кровати. Короткий заход в кабинет подтвердил: в кладовке с припасами есть коробка точно таких же конвертов.

Вернувшись в комнату, она сорвала сургучную печать, разорвала конверт и вытащила обложку старого карманного издания Alas, Babylon– «Увы, Вавилон» Пэта Фрэнка. Похоже, действие происходило в 1960-х и книга точно была о выживших после ядерной войны. Над первым словом названия кто-то – нетрудно догадаться кто – перьевой ручкой, с росчерком, вывел букву R. Над вторым словом он вывел букву F.

Той же ночью, убедившись, что все спят, Либби спустилась в кабинет, вложила обложку в новый конверт, облизала клейкую полоску, запечатала его и с помощью ролиевой сургучной штуковины дополнительно закрепила клапан. На следующий день, когда выдался случай, она положила новый конверт обратно в коробку с тампонами.

Небольшое исследование в интернете с её собственного компьютера показало, что Вавилон – это город в Библии, уничтоженный, обращённый в развалины и пыль.

Мысль о том, что родители работают над каким-то новым видом ядерного оружия, так встревожила Либби, что ей понадобилось несколько дней, чтобы собрать мужество и попробовать пароли.

И вот однажды ночью, когда все крепко спали, она прокралась в кабинет, достала ключ из книги о Фрэнсисе Скотте Ки, открыла картотечный шкаф, вынула ноутбук Роли и поставила его на стол. Alas – это восклицание, которым выражают скорбь, горе, жалость или предчувствие зла. Она замешкалась, прежде чем набрать его, наполовину боясь, что если это не пароль Роли, защитная программа решит, будто она китайский агент, и тогда ноутбук взорвётся у неё перед лицом. Не взорвался.

Открывая файлы и вчитываясь в содержимое, она сначала терялась в жаргоне, потом была просто озадачена – а затем, когда понимание начало проступать, пришла в тревогу. К тому времени, как она вышла из системы, выключила ноутбук и вернула его в картотеку, её пробрало до костей. Если бы все эти светила, вкалывающие на Рингроке, разрабатывали всего лишь новый тип ядерного оружия, она, возможно, вернулась бы в постель и уснула. Как бы не так.

Та ночь откровения была одиннадцать месяцев назад, и ещё долго Либби жила с тревогой, которую приходилось скрывать, терпя кошмары хуже любых прежних.

Забавно – хотя и не «ха-ха»-забавно, – как тебе кажется, будто ты не сможешь жить с внезапно обнаруженным ужасом, как он вытесняет из головы всё остальное; но со временем он становится просто ещё одной жуткой возможностью – вроде рака, слепоты, уховёртки, откладывающей яйца тебе в мозг, пока ты спишь, обезглавливания маньяком, травмы спинного мозга с квадриплегией и так далее. Ты решаешь: да, астероид размером с гору может врезаться в Землю и стереть цивилизацию, но при твоей жизни этого не случится. Да, рак существует, но у тебя, скорее всего, есть какая-то генетическая защита от всех форм этой болезни. Либби любит эту способность к отрицанию не меньше других людей. Сначала она её удивляет, потом – уже не так, а в конце концов – вовсе нет. И вообще, всякий раз, когда Либби начинает задумываться о цели тех, кто на Рингроке, она облегчает себе отрицание, сосредоточившись на том, что ей нравится: на хорошей книге, гимнастике, метании топориков или на том, как она воображает себя замужем за лесорубом и с собственными детьми, которым никогда не придётся гадать, как сильно она их любит.

Но сейчас, после недавних событий на Рингроке и учитывая стаю дронов, пролетевших над Оук-Хейвеном прошлой ночью, страх, навеянный содержимым ноутбука Роли, острее, чем был уже многие месяцы. Лейлани Клонк не отвлекает достаточно, в спальне слишком мало свободного пространства для колёс, а Сара не позволит ей выйти на улицу метать топорики в грозу. В такие моменты хорошо бы уже дорасти до возраста, когда можно было бы напиться до крепкого сна.

Она откладывает книгу, встаёт с кровати и подходит к ближнему окну.

Ослепительный свет снова и снова смывает ночь, словно между этой жизнью и Раем то и дело распахивается дверь. Тени, которые прыгают и пульсируют при каждой вспышке, – в основном это образы дубов, будто бы яростно сбрасывающих с себя старую кожу, но Либби кажется, что по тёмному двору движется призрачное присутствие, не зависящее от молний: нечто столь же тёмное, как тень, но не столь бесплотное.

Обычно ей нравятся бури – природа в своём самом буйном настроении, – но не эта. От странного ощущения не избавиться: это не просто плохая погода; это ещё и прикрытие, камуфляж, и где-то там движется зверь страшнее любого монстра, когда-либо вызванного в самых страшных кошмарах.

Крик, разрывающий дом, обладает толчковой силой: он разворачивает Либби от окна к закрытой двери её комнаты и к коридору наверху за этой дверью. Пронзительный от ярости и нужды, это свирепый вопль чего-то такого, что терзает всё, что его оскорбляет, и пожирает остатки. Это звучит как нечто, не рождённое на Земле, – и всё же Либби уверена, что слышит в более громком визге голос матери, утопленный в нём; не так, будто мать кричит от страха, а так, будто это один зверь с двумя глотками – одной внутри другой – и он, в унисон, выкрикивает одним ртом, где сцеплены человеческая и нечеловеческая ненависть, в хищнике, не способном на милосердие. Если это существо – то, что, по данным с ноутбука Роли, оно и есть, тогда, найдя Либби, оно введёт её в общность с собой, но и с матерью тоже – если Франческа уже едина с ним, как и должна была стать, вернувшись домой с Рингрока. Такая общность плоти и разума, человеческого и нечеловеческого, в исступлении кровожадности и насилия, была бы существованием более ужасным, чем всё, что когда-либо воображали себе об Аде.