Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Без чая и стола

– Что с тобой не так? – спрашивает Хэмптон Райс, возвращая вопрос Кэти и глядя на неё сквозь щели между сцепленными пальцами. Он по-разному расставляет ударения. – Что с тобой не так? – И затем снова – Что с тобой не так?

У Кэти, не так впечатляюще, как у лиса, поднимаются волосы на затылке, а кожа на голове стягивается по черепу.

Держа его на мушке винтовки, она оглядывается: влево, вправо. Сканирует верх обрыва за спиной Райса, ожидая, что оттуда кто-нибудь перемахнёт через край.

Никого. Ничего. Ни белки, ни лиса. Ни птиц, ни птичьего щебета.

– Где Зенон? – спрашивает она.

Из-за своей маски из пальцев он говорит:

– Что такое «где»?

– Зенон. Роберт Зенон. Твой напарник.

– Напарник, частица, корпускула. Соединить, интегрировать, агрегировать.

Он начинает тихо напевать в сложенные ковшиком ладони.

Звук, который он издаёт, не просто то, что ей сперва показалось. Да, напев – но он перетекает из напева в стон и обратно, словно мысли у него всё время перескакивают с чего-то, что его радует, на тему, которая мучит.

Либо он изображает это – с целью, которую она не в силах понять, – либо он вцепился в бред: из-за наркотика, токсина или жара. Бред всегда временный. Райс не мог быть утром, в гроте, железобетонно здравомыслящим – и уже к вечеру стать безнадёжно, навсегда безумным.

В спутанном сознании человек всё же способен знать правду и время от времени произносить её вслух.

– Что ты сделал с двигателем катера? Где ты его спрятал?

Его руки сползают с лица, по бокам – к бёдрам, и повисают вдоль тела кулаками, так крепко сжатыми, что костяшки белеют. Он кривится – и эта гримаса превращается в улыбку, пьяную, похабную. Он кивает и подмигивает.

– Спрятано, укрыто, погребено. Костный мозг. Костный мозг в кости.

Когда он делает шаг к ней, она стреляет поверх его головы. Даже если он не желает ей зла, теперь ей приходится учитывать возможность болезни – жара, который мог свести его с ума. Дистанция жизненно важна.

В стихнувшем громе выстрела она кричит:

– Не подходи ко мне. Ещё шаг – и я тебя, чёрт возьми, убью. Я не шучу. Клянусь, убью.

Его ухмылка гаснет, и лицо перекашивает что-то вроде горя. Глаза наливаются, и слёзы катятся по вспотевшим щекам.

– Соединить, интегрировать, агрегировать. Кто был – того нет. Кто будет – того не будет. Так трудно. Так трудно сделать так, чтобы один и один стал чем-то одним другим.

Кэти кажется, будто она провалилась в кроличью нору – и разговаривает с Безумным Шляпником, только без чая и без стола.

Она не отступает.

– Чёрт тебя побери, где ты спрятал двигатель катера?

Он качает головой.

– Пять тысяч на пять тысяч лет – и ещё пять тысяч сверху. Кто знает где, зачем, как долго? Узнаешь, что это такое, – пожалеешь, что узнал. Гордыня и невежество, все эти невежественные гении, которые были и которых уже нет, неучи, которые знают всё. И что теперь? Что теперь?

Он будто изрыгает бессвязную болтовню и бред, но Кэти чувствует: в ткани его слов есть откровение – нить, которую, возможно, удастся вытянуть из этого абсурда.

Прежде чем она успевает вцепиться в него новыми вопросами, Райс закатывает глаза, как испуганная лошадь. Его пробирает крупной дрожью. Он отхаркивает комок мокроты и плюёт на землю. Дёргает головой, словно пытаясь стряхнуть капюшон, который на него насильно натянули. Прижимает ладони к черепу и кривится, как человек, которому внезапная мигрень рассекла мозг надвое.

– Нет. Нет, нет. НЕТ!

Она отступает.

Когда их взгляды встречаются, его глаза впервые с того момента, как она его остановила, становятся кристально ясными: бред на мгновение отступил.

– Беги! – умоляет он. – Ради бога, уходи, убирайся, спасайся. Это эпицентр. Все, кто живёт здесь, скоро будут мертвы. Все в радиусе миль. Мили и мили. Пока они это не остановят – если вообще смогут остановить, – а они не остановят, эти невежественные дураки.

С этими словами он отворачивается от неё и идёт вдоль обрыва – в сторону лестницы к берегу.

Помедлив, Кэти делает за ним несколько шагов, но останавливается, когда слышит, как он спорит сам с собой. Она не разбирает слов, но ссору он ведёт двумя отчётливо разными голосами: тем, которым говорил с ней, и вариантом ниже, с хрипотцой. Он звучит всё более и более надломленно. И, возможно, в конце концов он не столько в бреду, сколько безумен.

Без лодки она не может последовать его совету и бежать. Ей хватит сил доплыть полмили до острова Оук-Хейвен – но не до материка. В любом случае придётся раздеться, чтобы плыть, и оружие она с собой не возьмёт. Она прибудет туда измождённой и беззащитной.

Солнце клонится к закату, чёрные тучи поднимаются всё выше.

Рингрок отбрасывает всё более грозную тень. Озеро мрачно темнеет.

Косой солнечный свет наполняет окна бунгало иллюзией огня.

Она возвращается в дом и запирается изнутри.

Вместе на прогулку

На своих фотографиях Паркер старается выглядеть простолюдином, но он до мозга костей преппи и никогда не выглядит иначе, как привилегированным ребенком, переодетым для совершения преступления. Согласно досье, которое Кэти хранила на него, в те времена, когда она мечтала о справедливости, Паркер получал наибольшее удовлетворение от бунта против всех норм. К тому времени, как он получил диплом об окончании средней школы, его выгнали из трех дорогих частных школ. Администрация четвёртого учебного заведения, благодарная за щедрость его отца, терпит этого парня, но со временем все, от мягкотелого директора до самого склонного к убийствам учителя-марксиста, чувствуют себя настолько подавленными Паркером, что вынуждены принимать «Прозак». Чтобы указать ему на дверь на год раньше срока, администрация придумывает академическую справку, полную занятий, которые он никогда не посещал, оценок, которые он никогда не получал, и общественных работ, которые он никогда не выполнял; будучи младше, он заканчивает школу вместе со старшим классом, который в шутку присваивает ему звание «наиболее вероятного победителя».

Бенефициар трастового фонда с семизначной суммой, которому суждено унаследовать еще большее состояние, Паркер обладает ресурсами, позволяющими ему приобретать всё, что он пожелает, в том числе рекреационные наркотики, огнестрельное оружие, продаваемое вне рынка, и бандитское снаряжение, как это определено GQ и различными журналами о поп-культуре. Более того, связи его семьи и весьма успешный опыт дачи взяток государственным чиновникам научили его большему, чем он знал в школе, и он мастер убеждать полицию не арестовывать его, даже когда в двадцать лет его застукали голым с пятнадцатилетней девочкой, когда он учил её как самостоятельно вводить ДМТ. В тех редких случаях, когда его арестовывают, обвинения спокойно снимаются в течение сорока восьми часов; единственное исключение касается упрямого полицейского и молодого помощника окружного прокурора, которые считают, что никто не стоит выше закона, и вскоре они подвергаются безжалостной критике со стороны судьи, который отклоняет обвинения как «совершенно необоснованные, основанные на сфабрикованных доказательствах», хотя эти доказательства действительно были уликами и были «сфабрикованы» Паркером во время совершения им преступления.

Отношения Паркера с Лупо и Хамалом изначально были отношениями покупателя с продавцом. Он покупал их наркотики. Вскоре они узнают, что Паркер может приобрести для них определенное экзотическое оружие военного назначения, которое даже они не могут найти. Его богатство и связи открывают дверь, которая позволяет ему быть принятым в качестве своего рода почётного члена банды, хотя некоторые, кто стоит выше по служебной лестнице, чем Лупо и Хамал, часто называют Паркера «женским помощником». Между Паркером, Лупо и Хамалом возникает связь, тот союз, который мужчины, неспособные к настоящей дружбе, тем не менее считают настоящей дружбой. У них общие интересы – от снежного человека до «куколок», как они называют молодых девушек. Все трое – нигилисты, хотя ни один из них, вероятно, не сможет определить это слово или произнести его по буквам, и все они обладают сверхвысоким уровнем самооценки, характерным для психопатов. Паркер часто ездит верхом вместе с Лупо и Хамалом, когда они занимаются бизнесом или просто ищут, что бы совершить, чтобы убедиться в своей силе и превосходстве. Паркеру двадцать три года, он празднует свой день рождения в то утро, когда Лупо и Хамал отодвигают занавес, чтобы показать Кэти, что Калифорния может быть Адом на Земле.

Мать, ты уже здесь?

После тревожной встречи с агентом Хэмптоном Райсом Кэти продолжает готовить ужин. Так она умела держаться и в личных катастрофах, которые должны были её уничтожить: сосредоточиться на повседневных нуждах и довериться тому, что распорядок со временем вернёт жизни смысл и утихомирит страх. Готовить, убираться, застилать постель, стирать, драить пол. Пустые часы остры: они вновь вскрывают раны в сердце и колют тревогой разум.

Ингредиенты для картофельно-лукового блюда лежат в холодильнике – остаётся только собрать их в сковороде, чтобы ближе к ужину приготовить. Потом она нарежет филе-миньон поперёк волокон и обжарит его на сливочном масле с коричневым соусом из мадеры.

Сейчас она взбивает начинку для орехово-кумкватных крепов. Кладёт в металлическую миску шесть унций мягкого несолёного масла. Добавляет одну чашку сахара, три крупных яйца, три столовые ложки коньяка. Открывает банку кумкватов в сиропе, мелко рубит шесть плодов и вмешивает их в миску. Перемалывает шесть унций грецких орехов и взбивает всё вместе. Накрывает миску пищевой плёнкой и ставит в морозилку – чтобы, загустев, начинка не расползлась сразу, как только крепы окажутся в духовке.

За эти два с половиной тяжёлых года самое обнадёживающее, что Кэти узнала о себе, – то, что она выносливее, чем когда-либо думала. Возможно, её можно сломать, но пока этого не случилось. Её можно согнуть так сильно, что кажется – она уже никогда не распрямится, – но она всегда распрямляется. Она живёт дальше, делая то, что надо делать.

И наоборот: если она и поняла о себе что-то самое удручающее, так это то, что она невосприимчива к иллюзиям, в которых так многим людям уютно. Даже если утешение, построенное на иллюзии, само иллюзорно, оно на время избавляет от тревоги и экзистенциального ужаса, которого современный мир способен породить в избытке. Она не верит, что какая бы то ни было политическая идеология может превратить общество в утопию. Она знает: самые искренние утописты всегда и везде создают чудовищные антиутопии. Она не верит, что учёные всегда честны, что стремительно развивающиеся технологии неизбежно спасут нас, что всё, что называют «прогрессом», и правда является прогрессом. Она знает, что «эксперты» часто оказываются мошенниками, что «интеллектуалы» способны быть такими же невеждами, как кто угодно, и что те, кто громче всех сигнализирует о своей добродетели и за это прославлен, неизменно окажутся среди самых коррумпированных. Такая врождённая ясность взгляда гарантирует: утешительные иллюзии будут ускользать от неё – хотя порой, как сейчас, ей хотелось бы их утешения.

Когда большинство людей в любом обществе разделяет один и тот же набор иллюзий и страстно цепляется за него, они будут подбадривать друг друга, пока иллюзия не станет заблуждением, а заблуждение – массовым помешательством. Целые общества сходят с ума. История полна леденящих примеров. Джо Смит знал это, когда строил этот дом.

Кэти отказывается думать о том, какой могла бы стать её жизнь в мире, сошедшем с ума, – в мире, где по самой своей природе она окажется среди тех, кому отказано в утешении иллюзий, в броне самообмана и в товариществе массового безумия.

На потом, когда крепы будут готовы, она готовит соус, в котором их будет фламбировать. Сахар, масло, кумкватный сироп, коньяк и четыре кумквата, нарезанные соломкой.

Она ставит соус в холодильник, когда Хэмптон Райс стучит в окно над кухонной раковиной и зовёт:

– Мать?

Хотя Кэти и ждала чего-то неожиданного, она вздрагивает, резко разворачивается.

С виду он почти не изменился с тех пор, как она видела его меньше часа назад, – и всё же это жуткое зрелище. Он пугает не тем, что яростно на неё зыркает (он не зыркает), а тем, что черты у него обвисли, лицо стало лунообразным, будто плоть размякла и распухла. Глаза не злые, не пылают ненавистью – они словно окна в огромную пустую комнату.

Он снова стучит по стеклу и говорит:

– Мать, ты уже здесь? Ты там?

– Уходи, – говорит Кэти.

Райс прижимает ладонь к стеклу. Голос у него дрожит от тревоги.

– Мать, пожалуйста. У меня не получается нормально объединиться. Уже шесть часов. Ничего не происходит так, как должно. У меня состояние отторжения. Я хочу быть нами. Мне нужно быть нами.

До заката остаётся ещё пару часов, но злокачественные тучи уже выгнули дугу от горизонта и проглотили садящееся солнце. День серый и кажется безнадёжным, будто часы сезонов перемотали назад – от ранней весны к поздней зиме.

Райс прижимает к стеклу обе руки, как маленький мальчик – очень странный мальчик, – который разглядывает в витрина магазина вещь, о которой мечтает, но получить не может.

– Уходи, – повторяет Кэти и опускает плиссированную штору.

Она не успевает перейти к другому кухонному окну, как Хэмптон Райс уже там, стучит по стеклу.

– Мать, пожалуйста, помоги мне. Ничего не происходит. Не оставляй меня.

Стекло слегка приглушает его голос и делает его жестяным.

Хотя Кэти почти наверняка не узнает ничего полезного от человека, чьё сознание так очевидно распадается, она всё же вступает с ним в разговор.

– Кто эта твоя Мать? Это не я. Она здесь не живёт.

Райс открывает рот, чтобы ответить, но не произносит ни слова; на его бледном, рыхлом, как пудинг, лице появляется крупица живого выражения – озадаченность.

– У тебя не получается нормально объединиться? «Объединиться» – это что значит?

Пытаясь заглянуть мимо неё в кухню, он водит глазами – влево, вправо, – как механическая кукла, у которой движения глаз имитируются противовесами.

– Мать где-то там, внутри.

– Что случилось шесть часов назад?

Озадаченность расплывается мягкой нахмуренностью.

– Шесть часов? Что происходит через шесть часов?

– Ты сказал, что уже шесть часов и ты в «состоянии отторжения».

Он качает головой.

– Я? Я сказал? Не знаю.

– Это ты сказал. Что случилось шесть часов назад?

– А… ну, может…

– Может что?

– Наверное… в гроте. Это было в гроте?

– А что в гроте?

Его лицо снова становится безжизненным, манекенным.

– Мне плохо.

Кэти давит на него:

– Что случилось в гроте?

– Я чувствую себя неправильно. Я должен чувствовать много, а чувствую меньше, чем один.

– Что случилось в гроте?

– Случилось?

– Ты и Роберт Зенон ходили в грот.

– Роберт кто?

– Зенон. Твой напарник. Вы пошли в грот искать кого-то. Кого вы искали?

– Я Роберт Зенон?

Он смотрит не на неё, а сквозь неё – или вообще не дальше поверхности стекла между ними. Он не выглядит так, будто притворяется. Разум ему отказывает.

– Тебя зовут Хэмптон Райс.

Он обдумывает услышанное, моргает, моргает, моргает – и отрицает, что он тот, кто он есть.

– Нет. Не Райс. Но я думаю… думаю, я когда-то его знал.

Он отворачивается от окна и уходит из поля зрения.

Опуская штору, Кэти слышит Райса у окна в спальне:

– Мать? Мать, ты уже здесь? Ты там, внутри?

Она идёт в спальню и опускает штору, а Хэмптон Райс – словно мотылёк, упрямо бьющийся об освещённое стекло, – стучит по окну.

Тук, тук, тук, тук, тук.

К тому времени, как она добирается до гостиной, он уже у одного из окон и зовёт мать.

Опуская шторы, Кэти жалеет, что не установила изнутри ставни. Перекладины не дадут ему проникнуть в дом. Но он может разбить стекло и бросить внутрь что-нибудь. Что-нибудь подожжённое. Огнетушители у неё есть – с огнём она справится. Но ставни всё равно были бы утешением.

Из гостиной она пересекает холл, входит в мастерскую и опускает шторы там – прежде чем он успевает перейти к этому окну. Она слышит, как он трясёт входную дверную ручку.

Снова выйдя в коридор, Кэти стоит и смотрит на дверь. Он трясёт ручку и зовёт мать. Он не пробьётся сквозь толстую, окованную железом дубовую плиту с двумя засовами.

Она возвращается на кухню.

Она кладёт на стол салфетку-подложку. Салфетку. Нож, вилку, ложку.

Четыре свечи в красных стеклянных стаканчиках.

На третьей свече у неё перестают дрожать руки.

Что бы ни принесла грядущая ночь, сначала будет удовольствие ужина. Филе-миньон, обжаренное на сливочном масле и поданное с коричневым соусом из мадеры. Сложное картофельное блюдо. На десерт – два или три крепа с богатой начинкой, возможно с шариком мороженого сбоку.

Для последнего ужина смертника в камере смертников – вполне достойно.

– К чёрту это, – говорит она. – Просто ещё один ужин.

У неё осталось полбутылки каберне-совиньона со вчерашнего вечера. Поставив бокал, она прикидывает, не налить ли прямо сейчас.

Лучше подождать. Ей ещё понадобится вино как снотворное.

Часть четвёртая

Буря

В память о собаке

Пока есть время до финальных приготовлений к ужину, Кэти сидит за кухонным столом и читает Т. С. Элиота. Ей отрадна изящная строгость его строк, его глубокая вера в то, что милосердие и смысл вплетены в ткань этого мира. Эта вера – как и её собственная – не только сердечная, но и умственная; возможно, ей не следовало бы нуждаться во втором, следовало бы полагаться лишь на благодать надежды, но она – это она. Как художник, она может творить только двумя кистями: одной – чувства, другой – смысла: Вот что я чувствую и вот что знаю, и на этом холсте – небольшой кусочек мира не просто такой, каким я его вижу, но такой, каков он на самом деле.

На столе перед ней стоят четыре бронзовые урны – простые по форме; одна меньше, три другие одинаковые; за каждой – свеча в красном стеклянном стаканчике. Она принесла их из шкафа в спальне, где уже год они стояли на полке, спрятанные от глаз.

Она не сентиментальна; она не предаётся чрезмерно нежным чувствам, которые пышной мишурой замазывают голую правду утраты и боли. Утрата – базовый факт жизни; всякая плоть – трава и вянет. Боль – ей не враг, а союзник. Она не хочет затупить скальпель боли до уровня одной лишь меланхолии, потому что его острота удерживает её внимание на том, что важно – в жизни и в её искусстве. И напоминает ей об Обещании, которое она обязана исполнить.

Эти четыре урны стоят на столе не затем, чтобы служить ей поводом выпить лишнего вина и утонуть в скорби – как в отвлечении от страха. Она хочет, чтобы они были рядом на случай, если на остров прибудет отряд помощников шерифа, национальной гвардии или иных властей, чтобы эвакуировать её. На спинке одного из стульев висит сумка – туда можно быстро сложить урны. Что бы ни произошло на Рингроке, это дело не мелкое, и последствия не удержались в пределах острова; они расползаются. Если власти ещё не понимают этого, то скоро поймут – и попытаются отсечь угрозу, пусть даже и неумело.

Она вслух читает у Элиота: «Я сказал своей душе: молчи и жди без надежды, ибо надежда была бы надеждой не на то», – а потом закрывает книгу и отодвигает её.

Самая маленькая и самая простая из четырёх урн хранит прах золотистого ретривера по имени Кэсси – собаки, прожившей двенадцать лет в той великолепной радости и невинности, что выпадает на долю любимых собак. Кэти было двадцать, когда Кэсси вошла в её жизнь, и тридцать два, когда рак отнял Кэсси у неё. Боль, которая выкрутила Кэти в тот день прощания, очень скоро окажется даром: подготовкой к утрате, которая – не будь у неё прежде опыта такой страшной скорби – могла бы её уничтожить.

Она принимается за ужин. Пока ингредиенты картофельного блюда подрумяниваются и становятся хрустящими в глубокой сковороде, она начинает нарезать филе.

Когда что-то глухо стукает в окно над раковиной, она через плечо смотрит на плиссированную штору.

– Уходи, – говорит она, решив, что в бреду вернулся Хэмптон Райс.

После короткой паузы жалобный писк – как у животного в беде – заставляет её положить нож и подойти к раковине. Этот тонкий, несчастный звук слишком по-детски слаб для взрослого мужчины вроде Райса.

Писк не стихает. Она поднимает штору и видит: Майкл Дж. запрыгнул на глубокий оконный выступ. Лис смотрит на неё, как смотрел и прежде, но теперь во взгляде нет любопытства – только мольба. Он начинает перемежать всхлипы нетерпеливым, лихорадочным сопением.

Раньше, на пирсе, Кэти думала, что он рвётся уйти с Лестницы Иакова – на Оук-Хейвен или на материк. Теперь она ещё больше уверена, что правильно понимает его нынешнюю муку: если он не может покинуть остров, то отчаянно хочет получить приют в доме – хотя бы на эти последние два часа дневного света.

На её острове нет бешенства. Нечего бояться лиса весом с десяток килограммов. Такие, как он, едят птиц и яйца, ящериц, мышей, ягоды, орехи, травы и корешки.

И всё же она медлит, когда его сопение становится всё более отчаянным. Она переводит взгляд на стол со свечами, на самую маленькую из четырёх бронзовых урн. Это поскуливание напоминает ей звуки, которые издавала Кэсси, пока ветеринар готовил катетер, через который собаку избавят от рака и подарят милосердную смерть.

В память о Кэсси – и с ощущением, что всем тварям природы, возможно, грозит не меньшая опасность, чем ей самой, – Кэти решает выйти наружу и, судя по поведению Майкла Дж., попытаться уговорить его зайти в дом.

Но стоит ей отвернуться от окна, как лиса охватывает паника. Он вскидывается на задние лапы, цепляет передними горизонтальную перекладину и царапает стекло когтями – так, что звук похож на скрежет мела по школьной доске. Его поскуливание становится громче и длиннее – пронзительные выкрики ужаса.

Она выключает огонь под сковородой. Надеясь успокоить зверя, чтобы он дождался, пока она выйдет и проведёт его к двери, она отщёлкивает защёлку створчатого окна. Две половинки открываются внутрь.

Майкл Дж. тут же опускается на все четыре на выступе и проталкивает голову в нижний правый сектор, образованный стальными перекладинами. Пока Кэти настороженно отступает, лис – худой, гибкий, движимый паникой – извивается, протискивается в проём, падает в раковину, царапается по нержавейке, бешено дыша, с огромными, расширенными глазами. Он вылетает на столешницу, прыгает на пол и юркает в дальний конец кухни.

Кэти смотрит, как гость ходит взад-вперёд и нюхает пол, больше не скуля; как он обнюхивает узкую вертикальную щель, где сходятся две нижние дверцы шкафа; как оценивает зазор под дверью в спальню. Успокоен он или нет – дышит он уже не так часто. Он стоит и смотрит на неё, пока она смотрит на него; хвост вытянут строго назад – как у него бывает, когда он бежит или собирается бежать.

Кэти говорит с ним так, как когда-то говорила с Кэсси, – с убеждённостью, что либо по инстинкту, либо по какой-то психической способности считывать эмоции и намерения он в целом понимает, что она ему говорит, пусть, конечно, и не следит за словами одно к одному.

– Всё больше думаю, что ты – вестник того, что надвигается. Если бы утром, в лесу, я прислушалась к тебе, хорошенько подумала о страхе, который загнал тебя на дерево, то после встречи с Зеноном и Райсом у грота, возможно, успела бы уйти на материк, пока у лодки ещё был двигатель. Что дальше, мистер Лис?

Он высоко поднимает голову, нюхает воздух и смотрит мимо неё. Кэти оборачивается – и видит открытое створчатое окно.

Она возвращается к нему. Прохладный ветер шевелит ей волосы, пока она закрывает обе половинки и защёлкивает.

Хотя солнце утонуло в ещё не пролившемся море бури и дневной свет стал косвенным, половина неба всё ещё синяя. Расползшийся шерстяной вал облаков кажется слипшимся от сажи, но молнии ещё не исчертили небосвод, а гром пока заперт в тёмном горле шторма.

Рингрок лежит под тенью облаков. В любой другой поздний час, при таком собирающемся ненастье, там уже горели бы огни. Не сегодня.

Она опускает штору и снова смотрит на лиса.

Он минуту глядит на неё серьёзно, затем нюхает пол, кружит, будто идёт по спирали запаха, и сворачивается справа от двери в спальню. Кладёт морду на скрещённые лапы и наблюдает за Кэти; уши у него, как всегда, торчком – будто он настороже и его нынешняя безопасность вовсе не гарантирована.

Жёсткой губкой, мылом и горячей водой Кэти вымывает раковину. Наливает воду в миску и ставит её в угол – чтобы Майкл Дж. мог пить, когда захочет.

Она возвращается к филе-миньону, которое нарезала, когда в окне раздался звук. Около четырёх унций от восьмиунцевого стейка она оставляет себе на ужин; остальные четыре нарезает в миску и ставит сырое мясо в двух футах от лиса.

Он поднимает голову, нюхает воздух. Но потом снова кладёт подбородок на лапы.

Включая огонь под сковородой, она говорит:

– Если тебя волнует влияние коровьих газов на экологию – не волнуйся. Это миф. Убьёт нас всех не коровья газообразность, а газообразность политиков.

Она переворачивает картофель, лук и перец – всё красиво подрумянилось. Когда она нарезает оставшуюся часть стейка, слышит, как Майкл Дж. подходит к миске.

Быстро доев предложенное, он стоит, облизываясь, и смотрит на неё. Либо по инстинкту, либо по какой-то собственной психической способности Кэти читает лиса так же легко, как он читает её.

Она заканчивает резать вторую половину стейка и несёт к его пустой миске. Он отступает, когда она подходит.

– Всё нормально. У меня в морозилке есть фрикадельки. Себе я разогрею парочку в микроволновке. Только не думай, что филе-миньон будет каждый день.

Пока она ставит фрикадельки в микроволновку, Майкл Дж. снова подходит к миске.

Она по-прежнему одна в защите своей свободы и своей жизни – но одно лишь присутствие лиса неожиданно сильно облегчило её одиночество.

Глядя, как он ест, она думает: почему же она не привезла на Лестницу Иакова собаку – спутника, такого же ласкового, как Кэсси?

Чтобы ответить на вопрос, теперь почти не нужно думать. Она удивляется, что прожила здесь больше двух лет и ни разу прежде не задала его себе.

Она выбрала жить одна, чтобы больше никогда не отдавать сердце тому, что умрёт. Она сделала это бессознательно, без обдуманного намерения.

К тому времени как она садится за стол со своим ужином и бокалом вина, она приходит к тревожной мысли: Обещание она соблюла лишь в самом минимальном смысле – не во всей полноте его значения. Она сделала то, о чём просил Ави, когда умирал, – но оказалась скупа в своём толковании ключевого слова Обещания.

Он не просил её написать его портрет – чтобы её дар сделал его бессмертным. Но даже если бы и попросил, она бы и представить не могла, что холст размером с почтовую марку удовлетворил бы такую просьбу.

Нет; боясь, что скорбь уничтожит её, он заставил её пообещать, что она будет жить. «Живи, Кэти. Живи ради меня. Живи ради девочек. Живи ради нас. Пока ты жива, мы будем жить в тебе».

Она не живёт в том смысле, который он вкладывал в это слово.

Она выживает. Существование размером с почтовую марку.

Она смотрит через стол на лиса, свернувшегося на полу справа от двери в спальню. Он спит.

Последний дневной свет угас за шторами.

Четыре перекрывающихся пятна свечного света и тени мерцают и пульсируют на потолке. Проходя через красное стекло вотивных стаканчиков, туманы алого сияния светятся в золотистой сосновой мебели и обшивке.

Почти подсознательный звук будит страх, который рвётся у неё с поводка. Возможно, это первый дальний перекат грома: буря ломится где-то далеко на юге и западе.