Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Аллея проклятий

Яркое раннее утреннее солнце кажется неуверенным, словно по велению какой-то злокозненной силы вот-вот начнётся полное затмение, и весь остаток дня расползётся в пепельный сумрак, где света – едва четверть, а злые люди смогут делать своё дело в вечной тени.

Переходя через парковку к Range Rover, Либби говорит:

– Вся страна искала того парня, который убил свою невесту. Везде крутили видео, которое он сам снял с ней: она там такая красивая, такая милая, а он её задушил или забил до смерти. Все знали, как выглядит этот урод, и все страшно хотели его найти, но не могли неделями и неделями, месяцами. Почему нас не будут искать так же трудно?

– Будем надеяться, – говорит Кэти.

– Ну а как же, нам надо надеяться. Всё время двигаться – как говорил твой муж. Судьбы – снайперы. Они хотят, чтобы ты стояла на месте. А мы не стоим на месте. Мы не из тех, кто сдаётся, правда?

– Правда.

У Range Rover Либби говорит:

– Давай. Скажи это. «Нет, чёрта с два, хрен там, ни за что, я никогда не отступлю».

Кэти улыбается и повторяет.

Девочка сжимает кулаки, бьёт ими воздух и заявляет:

– Мы справимся. Мы можем это сделать. Поехали и сделаем это.

– Я дам Майклу Дж. его запечённую свинину. А ты залезай и доставай карты из бардачка. Нам надо кое-что спланировать, и планировать будем на ходу.

За рулём, уже в дороге, Кэти извлекает из памяти адрес в Кентукки – один из контактов в документе, который Суди передал ей, когда она была вдовой всего три дня, из тех восьми страниц, что она выучила наизусть. Это не адрес человека, который может сделать новую личность, способную выдержать тщательную проверку. Это другое место – там их с Либби примут, укроют и помогут продумать безопасный путь через эту вооружённую охоту, в которой ISA и прочие намерены найти её и добить.

Она не в силах вынести мысль, что, пережив Молоха, окажется поданной на стол Левиафану – в зубастую глотку техногосударства с миллиардом глаз и миллиардом ушей, преследуемая миллионами его прислужников. Им она нужна отчасти потому, что знает о Молохе, а в остальном потому, что в глазах сенатора она теперь опасная незавершённая проблема – ещё опаснее, чем прежде. Фото Либби в утреннем телешоу не показали, скорее всего потому, что её фамилия могла бы навести кого-то на связь с её родителями, известными в определённых научных кругах. С учётом их специальностей, если Франческа и Роли втянуты в это дело, будет сложнее продать ложь о том, что Рингрок был объектом EPA и что его уничтожил взрыв природного газа. Даже если бы Либби знала о Молохе меньше, чем знает, тем, кто устроил тот провал, всё равно было бы необходимо сделать так, чтобы девочка закончила как удобрение в каком-нибудь дальнем поле.

Кэти говорит:

– Забудь про межштатные автомагистрали. Там патрулей больше, чем на других дорогах. Даже если гнать себя до изнеможения по второстепенным трассам, нам понадобится два дня, а то и больше, чтобы добраться до Вегаса. Слишком далеко. Мы и до середины не доедем, если копы ищут чёрный Range Rover. В Кентукки есть одно место, в нескольких милях от маленького городка Каспертон, там живут люди, которые нам помогут. Найди лучший маршрут. На картах есть таблицы времени в пути. Важно знать не только расстояние, но и сколько часов уйдёт.

Перебирая карты, Либби говорит:

– Может, нам вообще бросить Range Rover?

– Хотелось бы. Но… ты в последнее время машины угоняла? Вскрывала? Вот и я нет. Это не мой набор навыков. Да и вообще – что толку менять одну засвеченную машину на другую?

– Каспертон? К-а-с-п-е-р-т-о-н?

– Да, именно.

– И кто там?

– Спенсер и Мэрион. Мой Ави служил на войне вместе с их сыном, Джеком. Джек там погиб. Тогда Ави сопровождал его тело домой – как это делают в Корпусе, всегда в форме, с гробом через полмира, чтобы погибший ни минуты не оставался один.

– Они же не будут знать, что мы едем. Вдруг мы для них слишком… ну, слишком в розыске.

– Это не такие люди, милая. Я позвоню им с одноразового телефона, когда будем подъезжать. Они нас примут, помогут добыть другую машину и решить, как быть с Вегасом. Когда ты с кем-то побратался кровью в Корпусе, как мы с ними, – это семья навсегда.

Положив карты себе на колени вместо стола, девочка разворачивает одну, поверх неё – другую и принимается за дело.

– Вот Каспертон. На карте это просто крошечный кружочек, значит, город совсем маленький. Я пойду от него назад.

– Чем быстрее, тем лучше, – говорит Кэти.

В багажном отсеке Майкл Дж. ворчит, кружит по своему пространству, непривычно высоко подняв хвост, и только потом наконец устраивается.

Через две-три минуты Либби говорит:

– Так, примерно через шесть миль, может, через семь, будет трасса штата, она уведёт нас на юг. Но похоже, прямого хода не получится. Придётся немного петлять. Тут ещё надо посчитать.

Кэти обязана дать Либби разумный оптимизм – добродетель, которую в нынешних обстоятельствах удерживать непросто, – но и врубать полную Полианну, мчась на юг и распевая «Happy Days Are Here Again», она не собирается. Однако эта упрямая и мужественная девочка вынесла так много – с такой стойкостью и достоинством, – что заслуживает спокойного спутника, который будет вселять в неё дух, а не лишать его. Кроме того, у Кэти странное чувство, что их положение не так безнадёжно, как кажется; она словно ощущает у себя преимущество, которого пока не видит, какую-то силу, что в критический момент доведёт их до Кентукки. Может, это надёжная интуиция, а может – решимость человека, пережившего столько оскорблений и потерь, что он скорее умрёт, чем перенесёт ещё одно, а такое состояние духа порой рождает дерзость и почти сверхъестественную силу, способную переломить исход. Какова бы ни была причина этой искры надежды, Кэти уверена: это не просто самообман.

Они сворачивают на трассу штата и уже едут на юг, когда Либби заканчивает расчёты.

– Если петлять, чтобы не лезть на межштатные и обходить большие города, выходит пятьсот сорок две мили, может, чуть больше, и, наверное, немногим больше десяти часов. Мы вчера заправились перед мотелем, так что останавливаться на заправку придётся максимум один раз. Мы же самые уязвимые, когда останавливаемся, да? Люди успевают тебя лучше рассмотреть и дольше запоминают, что ты в чёрном Range Rover.

– Пятьсот сорок две мили, – говорит Кэти. – С везением это реально.

Она скрывает своё уныние. У неё нет правильного ощущения расстояний в этой части страны; эти штаты кажутся ей тесными по сравнению с просторами Калифорнии и Запада, где она жила до Лестницы Иакова. Она ожидала, что Либби скажет – максимум триста миль, шесть часов; даже триста были бы пугающе далеко, когда их так настойчиво ищет ISA и все федеральные и местные власти, которые это зловещее агентство способно поставить себе на службу. С другой стороны, страна большая, и ISA не может знать, куда именно она направляется, хотя они, возможно, решат, что по какой-то причине её тянет в прошлое, в Калифорнию. И поскольку ISA вынуждена скрывать участие Либби, чтобы не взорвать собственную большую ложь, девочка становится для Кэти прикрытием: публика – и, скорее всего, полиция штатов и местная полиция – ищет не мать с дочерью, а одну-единственную затравленную, отчаявшуюся женщину.

– Это реально, – повторяет она. – На прямых участках, где увижу, что безопасно, буду прибавлять, в остальном – держать всего на пять миль выше лимита, попробую срезать с этих десяти часов час или полтора. А ты пока ещё раз посмотри карты – вдруг найдётся где-нибудь короткий путь.

– Уже смотрю.

Кэти подозревает, что эти пятьсот сорок две мили будут не дорогой в какой бы то ни было рай, а Аллеей проклятий. Она настороже и ждёт самых разных демонических явлений.

Инаковость

Они проходят девяносто миль в отличном темпе, но у Кэти нет ни малейшего ощущения, что удача на их стороне. Утренний свет кажется слишком жидким – таким он бывает, когда солнце словно тускнеет к какому-то апокалипсису, – а в безветренном дне деревья стоят так, будто их смастерила не Природа. Здания, мимо которых они проезжают, кажутся театральными декорациями, за которыми нет никакой архитектуры и никакой жизни по ту сторону фальшивых окон и дверей. Конечно, это лишь впечатление, навеянное невероятными событиями последних дней, но в переносном смысле оно кажется жутко, тревожно верным.

В конце концов, это уже не тот мир, в котором она выросла; он изменился радикально. В нём есть какая-то тревожная инаковость. Теперь о добродетели постоянно и громко сигналят, но редко ей следуют. Свободу называют угнетением, бессмысленное насилие – справедливостью, а наука прогибается под требования культуры. Мир изменился так быстро, его так безрассудно лепили сильные мира сего, равнодушные к урокам истории, что сам разгон этих перемен обещает: через двадцать лет новый мир, который придёт на смену нынешнему, будет ещё жестче. Она надеется, что ошибается, но опыт подсказывает: её дурные предчувствия небеспочвенны.

Они проехали уже сто миль, когда на встречной полосе появляется патрульная машина: маячок мигает, сирена молчит.

Кэти сбрасывает скорость ровно до разрешённой. Руки крепче сжимают руль, всё тело напрягается, но что бы ни случилось, она не каскадёр и не собирается разыгрывать голливудский номер. Когда у неё была семья и они жили в Калифорнии, вертолёты теленовостей часто снимали погони, длившиеся по два-три часа: с дюжиной полицейских машин, терпеливо преследующих по фривеям и городским улицам очередного идиота, который пытался от них уйти, пока не врежется в чужую машину, не перевернётся или не останется без бензина. Времена Бонни и Клайда ушли сто лет назад, и от парней в синем не уйдёшь, когда у них глаза в небе.

Коротко рявкнув сиреной, чтобы расчистить себе дорогу, патрульная машина проносится мимо и не уходит через разделительную полосу в погоню за ними.

– Всё хорошо, – тихо говорит Либби.

– Да, – отзывается Кэти.

Они боятся, что более смелое выражение облегчения накличет на них проделки Судеб. Следующие сто миль разговор почти не клеится, пока они не погружаются в суеверное молчание – такие напряжённые, будто за ними и правда гонятся.

Несколько раз сменив шоссе, они проходят уже двести пятьдесят миль, когда за поворотом видят затор из полудюжины машин, а дорога усыпана осколками безопасного стекла. Два автомобиля, повреждённые в столкновении, стоят на обочине; впереди – машина шерифа округа, позади – ещё одна. Похоже, серьёзно никто не пострадал. Один помощник разговаривает с перепуганными водителями, другой жестами направляет поток в объезд.

Либби улыбается и машет ему рукой, и он улыбается в ответ. Они проезжают без помех, и ни одна из них не решается это комментировать.

Ещё через тридцать миль, уже в глубинке, среди ферм, когда они минуют свежевспаханное поле, где большая зелёная машина сеет и тут же закрывает семена сырой землёй, они вдруг замечают дрон: он делает резкий лифт, словно падая из ниоткуда, и полмили идёт с ними параллельно. На нём, конечно, камера, возможно, не одна, и Кэти вспоминает куда более крупные дроны, сканировавшие Лестницу Иакова во вторник ночью. Она не понимает, что это значит, но её пробирает. Неосознанно она прибавляет скорость, и дрон, заложив поворот под прямым углом, уносится над полем.

Либби с шумом выдыхает сдерживаемый воздух.

– Это просто посевы мониторят.

В половине первого дня стрелка топлива падает ниже одной восьмой бака, и впереди появляется ответ на их нужды.

Комбинированная заправка с магазином – не гладкий пластиковый блок национальной сети, а местная лавка в деревянном доме, выкрашенном в бледно-жёлтый с тёмно-синей отделкой. На островке – четыре старомодные колонки и шланг для подкачки шин. Кэти отправляет Либби внутрь с наличными – заплатить за бензин.

– Скажи, чтобы открыли вторую колонку, и возьми ключ от туалета. Сходишь – принесёшь мне. Чем меньше времени я проведу внутри, тем меньше шанс, что меня узнают.

Справившись с заданием, Либби выходит из магазина по пути в туалет и показывает Кэти два поднятых больших пальца.

Когда Кэти заканчивает заправляться, Либби возвращается с ключом.

– Там всё нормально. Не воняет, тараканов нет – ни живых, ни дохлых, и жидкое мыло пахнет апельсинами. Продавец – приятный старик. По-моему, хозяин.

– Нам нужны холодные газировки, шоколадки и вообще всё, что поможет дотянуть до Каспертона. И что-нибудь вкусное для Майкла Дж., – говорит Кэти.

– Пойду посмотрю, что там есть.

Колонки более-менее заслоняют Range Rover от шоссе, и Кэти оставляет машину там, пока сама идёт в туалет. Моя руки, она изучает себя в зеркале. Без макияжа и в бейсболке она мало похожа на фото с телевизора – хотя слишком уж похожа на ту женщину с видео у гипермаркета.

Она вспоминает слова Ави: труднее всего поймать тех беглецов, которые никогда не выглядят настороженными, держатся бодро и приветливо, будто им нечего скрывать. Что ж – приглушить свет в зале, включить сценический, занавес открыть.

Колокольчики звенят, когда она открывает дверь. Магазин почти целиком заточен под напитки и снеки. Мужчина на табурете за прилавком выглядит так, будто поёт в квартете барбершопа – если такие вообще ещё существуют. Белые волосы, бакенбарды «бараньи отбивные», моржовые усы, рубашка в конфетную полоску – в нём есть что-то от человека, который не считает слово веселье старомодным.

Заметив Кэти, Либби окликает:

– Эй, мам, а вот это собаке подойдёт?

У неё в руках упаковки вяленой говядины и курицы.

– Самое то, – говорит Кэти.

Она берёт у неё упаковки и показывает на холодильник с газировкой.

– Возьми одну Pepsi, шестнадцать унций, и себе что хочешь.

Кроме них, в магазине никого нет. Идеально.

Слева от кассы – стойка с орехами в пакетах: кешью, арахис, миндаль. Кладя на прилавок два пакета арахиса, два кешью и вяленое мясо, Кэти широко улыбается кассиру.

– Как вы сегодня?

– Лучше некуда, мэм. А если мне когда и было лучше, так я уже забыл, значит, и жалеть себя незачем. Один из плюсов деменции.

– У вас тут отличное местечко.

– Ну, местечко как местечко, – говорит он. – Пиво, вино, жирные снеки – сколько угодно, чтобы артерии себе забить. А вот грязные журналы и сигареты я не продаю. Никогда.

– Люблю мужчин с принципами, – говорит Кэти, вытаскивая из кармана куртки тонкую пачку десяток и двадцаток.

Он начинает пробивать покупки.

– Не знаю насчёт принципов. Слыхал, может, про такие. А вот что у меня точно есть – это здоровый страх перед Адом.

Либби ставит на прилавок две холодные бутылки Pepsi и несколько шоколадных батончиков.

Кассир говорит:

– Мой папаша закурился насмерть, ещё в те времена, когда реклама расписывала, сколько пользы табак приносит здоровью.

Потом – Либби:

– Ты только не начинай эту гадость, юная леди.

– Мне кажется, люди курят от скуки. А мне скучно не бывает. Я всё время читаю, гимнастикой занимаюсь, топорики метаю.

Прежде чем кассир успевает отреагировать на топорики, звенят колокольчики у двери. Новый покупатель. Нет, двое. Один белый, примерно пять футов десять, с густыми светлыми волосами; второй чёрный, около шести футов двух, с бритой головой. Но в единственном смысле, который сейчас важен, они одинаковы – такие же, как Зенон и Райс. Они стоят сразу за дверью и смотрят на Кэти с Либби, безо всякого выражения, как древние сущности, созданные ещё до человека для жатвы душ; как будто они уже всё видели, всё делали и теперь просто исполняют порученную работу – без страсти, но с отточенным чувством нюансов узаконенного убийства. Инаковость этого дня, и мира, который с ним наступил, тоже воплощена в этих людях.

Кэти прикидывает варианты – их мало, и все скверные. Она кладёт деньги на прилавок за покупки и ведёт себя так, будто вошли не какие-то особенные люди, а просто двое новых покупателей, будто одного этого упрямства хватит, чтобы так и было.

Старик за кассой, явно знакомый с теми, кому не даёт покоя скудное содержимое кассового ящика, перестаёт пробивать снеки. Голос у него уже не тот простецкий, каким он говорил прежде, а холодный, властный – такой мог бы заставить призадуматься людей с дурными намерениями, если бы они ещё не были уверены в своём плане.

– Если вы, джентльмены, от той компании, что всё настаивает продать мне систему видеобезопасности получше, так меня моя вполне устраивает. И тем, как она в реальном времени всё в облако грузит, я доволен как пудингом.

Он улыбается Кэти.

– Извините, если вас это смутит, мэм, но вас пишут для потомков с той самой минуты, как вы вошли. Девятнадцать долларов в месяц стоит – и каждого цента стоит.

Ей навсегда запомнится печаль в его глазах – даже когда он дарит ей вежливую улыбку.

Младший из двоих говорит:

– Вот это да, в реальном времени в облако. Никогда о таком сервисе не слышал.

Старший говорит:

– Я слышал, но не думал, что в такой задрипанной дыре у чёрта на куличках всё будет настолько на уровне.

– И всего девятнадцать долларов в месяц, – добавляет младший.

Его напарник говорит:

– Только вот какая у него после месяца труда и нервов прибыль остаётся? Подозреваю, ровно эти девятнадцать долларов и оставались.

Младший, по-видимому, понимает, что за прилавком лежит оружие и что старик уже почти закончил свои расчёты, решая, пора ли до него тянуться, – потому что он засовывает руку под спортивный пиджак, достаёт пистолет и стреляет дважды. Второй выстрел уходит мимо цели и вообще лишний; первый оказывается особенно удачным попаданием в голову – пуля входит через левый глаз. Старик падает с табурета на пол, следом за обломками затылка и месивом мозгов, будто он никогда и не был настоящим, а был лишь идеей человека, – а именно таков он и был для этих тварей, что посмеялись над ним и прикончили его.

Корзинка

Когда старик валится назад с табурета, Кэти смотрит на Либби и видит, что девочка стоит неподвижно, с закрытыми глазами: она поняла, что сейчас будет, и решила не смотреть. В этом нет никакой трусости, тем более для четырнадцатилетней девочки; это всего лишь психологическая самозащита, необходимая в мире нынешних времён, где те, кто собирается тебя убить, сначала предпочитают сломать тебя эмоционально и душевно, чтобы в полной мере ощутить свою власть, и лишь потом отнять жизнь. Когда эхо второго выстрела затихает в проходах с едой и напитками, Либби открывает глаза и встречается взглядом с Кэти. Ни одна из них не вскрикнула ни от страха, ни от ужаса – и это что-то да значит, это говорит о какой-то неистовой вере, в которой есть сила, когда она нужна. Как ни нелепа надежда при таких обстоятельствах, Кэти чувствует, что стоит на пороге внезапного прозрения.

Старший из двух агентов задвигает засов на входной двери, дёргает за свисающий шнур и опускает штору на стекло. Ткань полупрозрачная, и ранний дневной свет проявляет на ней слово «ЗАКРЫТО», но с этой стороны оно видно наоборот, как в зеркале. Это всего лишь обратная тень слова, но перевёрнутые буквы будто обладают заклинательной силой надписи на надгробии, предупреждающей живых держаться подальше.

Младший подходит к прилавку, и Кэти отступает от него, становясь рядом с Либби. Большим и указательным пальцами он брезгливо перебирает орехи, вяленое мясо и шоколадки.

– На такой диете, девочки, вы разжиреете, как свиньи.

Ни Кэти, ни Либби не отвечают.

Пока второй агент уходит вглубь магазина проверить закрытую дверь, убийца говорит:

– Это не те припасы, которыми запасаются перед дальней дорогой. Скажем, до самой Мексики.

Он почти улыбается, хотя показывает много белых, идеально ровных зубов, по которым ясно: на этой работе у него отличный стоматологический пакет.

– Так куда вы бежали?

Кэти пожимает плечами.

– Я это не перевожу. Мне нужны слова. Где, по-твоему, вы вообще могли бы быть в безопасности?

– Мы ещё не решили.

– А когда собирались решить?

– Может, никогда.

– Вы бежите просто ради того, чтобы бежать?

– Мы влипли. Ничего не остаётся, кроме как бежать, пока не найдём, где залечь.

– Влипли? Ты так это называешь?

Кэти молчит, но Либби говорит:

– Вы не должны были его убивать.

– Ты его убила, малышка, просто тем, что вошла сюда. Нельзя, чтобы он потом трепался, будто твою подружку и тебя взяли под стражу. Нам нужно, чтобы вы, девочки, просто исчезли.

– Могли бы подождать нас снаружи, – говорит Либби.

– Слишком людно. А тут идеально. Возьмём деньги из кассы – будет обычный налёт. Если видео грузится в облако, мы его сотрём.

Из подсобки возвращается второй агент.

– Там ничего, кроме кабинета Санта-Клауса.

Убийца говорит:

– Думаешь, этот тупой хрен был похож на Санту?

– Больше, чем ты, – отвечает напарник и берёт с прилавка шоколадный батончик.

– Пока ты мотался на Северный полюс, эта сука сказала мне, что они, мол, влипли.

Сдирая обёртку с батончика, агент говорит:

– Милая, ты уже не «влипла». Ты уже в корзинке по дороге в ад.

Снова одарив Кэти своей недоулыбкой, убийца спрашивает:

– Кого ты знаешь такого, кто готов вас принять?

– Никого.

– Значит, просто собирались ехать, пока не найдёте обрыв, и сигануть с него, как в «Тельме и Луизе»? Я должен в это поверить?

– Я такого не говорила.

– Не говорила?

– Нет.

Убийца косится на напарника.

– Разве она не это сказала?

– Ну, почти этими словами, – соглашается старший.

Они ведут себя совсем не так, как Кэти ожидала. Слишком непринуждённо. Слишком уверенно.

– Наши люди ждут, чтобы допросить вас обеих, – говорит ей убийца. – У них много вопросов.

– Часы вопросов, дни вопросов, – добавляет его напарник с набитым ртом.

Убийца говорит:

– Но твои друзья, куда бы вы ни ехали, – нам надо знать, что это за хреновы люди.

Старший говорит:

– И к ним у нас тоже есть вопросы. Например, что ты им наговорила про Рингрок.

– Можешь себе представить, – говорит убийца, – нам срочно надо с ними поговорить. Мы с моим приятелем тут ребята честолюбивые. Хотим все лавры себе. Хотим сдать наверх весь комплект целиком, а не отдать заслугу какому-нибудь жирному кабинетному летуну в Вашингтоне.

– Нет никого, кто нас примет, – настаивает Кэти, и за этой ложью следует правда. – Мы никому ничего не рассказывали.

Убийца всё это время держал пистолет опущенным вдоль ноги. Порой кажется, будто он вот-вот уберёт его в кобуру.

– Тогда, может, разденем эту девчонку догола, поставим на колени и научим кое-чему новому, что можно делать ртом. Долго ты сможешь на это смотреть, прежде чем скажешь нам то, что мы хотим знать?

Кэти вспоминает, как после завтрака, когда они в спешке уезжали от «У Глэди», несмотря на своё лицо на телевизионном экране, её вдруг охватило странное убеждение, будто у неё есть какое-то ещё не явное преимущество, какая-то сила, которая в критический момент доведёт их до Кентукки. Вот он, критический момент, и она начинает понимать, какой именно информации не хватает этим людям – и почему поэтому они ведут себя так безрассудно и самоуверенно.

– Она ребёнок, – говорит Кэти. – Что с вами не так?

Убийца смотрит на напарника с притворным смущением.

– Что не так с нами?

– Она хочет полный список? – спрашивает старший.

Убийца хмурится на Кэти.

– Хочешь полный список?

– Да ладно, – говорит старший. – У нас на это времени нет. Это ж часа на два.

Оружие в арсенале Кэти на Лестнице Иакова, по совету Ави, было куплено с чёрного рынка. Никто не знал, что оно у неё есть, пока Зенон и Райс не вторглись в её жизнь. Зенон и Райс мертвы, и в среду, во время всех тех событий, у них едва ли был повод сообщать кому-либо, что она вооружена. Если на уличных камерах и есть запись, где они несут оружие после высадки на материке – когда переправились туда на лодке с Лестницы Иакова, – её, возможно, ещё не нашли. А может, качество там такое – ночь, проливной дождь, туман, – что запись просто бесполезна.

– И потом, – говорит старший, – в четырнадцать лет это уже никакой не ребёнок. Кто сейчас вообще считает четырнадцать лет детством?

– По мне, – говорит убийца, – в наши дни и двенадцать – уже не ребёнок. Может, десять.

– Некоторые и в десять, – говорит напарник, – но не все.

Агенты развлекаются этой своей больной игрой, потому что не потрудились обыскать Range Rover, стоящий у колонок, где спрятаны AR-15 и дробовик. Из-за её прошлого они видят в ней запуганную женщину, которая после убийства семьи струсила и спряталась на отдалённом острове. Они не знают всей истории о том, что произошло в доме нонны Джаны, и даже не знают, что она с Либби там была. Для них она просто человек, который знает слишком много о том, что случилось на Рингроке, и бежит и от ужаса этого события, и от смертельных последствий свидетельства о том, что должно быть любой ценой замято; они уверены, что её легко запугать. И в своей спеси они не способны вообразить, что у такой рохли, как она, может быть пистолет в поясной кобуре под курткой.

– Не трогайте девочку, – умоляет она, стараясь придать голосу нужную ноту отчаяния. – Я скажу, куда мы едем, кто должен нас принять, спрятать. Я всё скажу. Только не трогайте её. Пожалуйста, не трогайте её.

Теперь убийца улыбается уже по-настоящему и показывает эту улыбку напарнику.

– Ну надо же, Том, а дама-то, оказывается, добропорядочная гражданка, хочет поступить как надо. Гордость берёт, правда? Настоящая американка.

Сердце Кэти колотится так, будто вот-вот разорвёт грудную клетку, а к горлу поднимается горький ком, придавая голосу подлинную тревогу и удушливый страх.

– Это друзья моего мужа. Они ничего не знают о Рингроке. Нет причины на них давить. Поговорите с ними – сами увидите.

Это не то же самое, что застрелить Зенона, который уже был дитя Молоха, когда она навела на него оружие. Эти двое – люди, худшей породы, но всё же люди. Перейти этот мост – значит перейти и бездну, а обратной дороги не будет.

– Адрес у меня здесь, – говорит она.

Она лезет в наружный карман куртки, потом в другой, изображая растерянность.

– Куда же он делся?

Она тянется левой рукой поперёк корпуса, будто к внутреннему карману куртки, – видит, как в глазах убийцы вспыхивает подозрение, – выхватывает пистолет, берёт его двумя руками и в упор всаживает в него две экспансивные пули в грудь. Он падает так быстро, что пистолет выпадает у него из руки ещё до того, как он успевает хотя бы рефлекторно выстрелить. Старший, Том, как раз запихнул в рот последний кусок батончика и держит руки пустыми, но тут же рвётся к кобуре; лицо у него перекошено такой яростью, что кажется, будто его человечность – такая же маска, как у репликантов Молоха. Он тянется за оружием вместо того, чтобы поднять руки и попытаться выманить у неё милосердие. Кэти казнит его – именно так она должна это понимать: он, нераскаявшийся враг свободы и жизни; она – воплощение справедливости.

В воздухе густо пахнет порохом и кровью, в ушах звенит. Кэти поворачивается к Либби.

В глазах девочки блестят не пролившиеся слёзы.

– Мне так жаль, что тебе пришлось…

– Мне тоже, милая. Но не жаль, что я это сделала.

Она убирает пистолет в кобуру, забирает с прилавка бутылки с газировкой и упаковки вяленого мяса и отдаёт Либби, оставляя шоколадки.

– Если у старика была машина, она, наверное, стоит сзади.

Они бегут через магазин в кабинет. На стене у задней двери закреплён перфорированный щиток. Среди висящих на нём ключей – связка от старой машины, выпущенной в Детройте ещё задолго до того, как кто-то вообще придумал электронные ключи.

За магазином стоит бело-песочный Ford LTD Country Squire. Универсал так любовно содержали, что он выглядит как экспонат автомобильного музея, который бережно хранили с того самого дня, как он впервые появился в салоне в семидесятых.

Протягивая ключи Либби, Кэти говорит:

– Открой заднюю дверь. Я подгоню Range Rover.

Когда Кэти объезжает угол здания, Майкл Дж. уже у окна багажного отсека Range Rover. В пятидесяти ярдах к северу от магазина, на обочине, словно брошенный, стоит тёмный седан – наверняка машина агентов.

Она загоняет внедорожник за здание и ставит рядом с универсалом, вне видимости с шоссе. Они с девочкой быстро перетаскивают длинноствольное оружие, вещи для маскировки, чемоданы и сумку с погребальными урнами с заднего сиденья Range Rover на заднее сиденье Ford.

К этому времени Майкл Дж., уже опытный путешественник, ловко спрыгивает с одной машины и запрыгивает в другую. В универсале его пространство больше, чем во внедорожнике, и он изучает его, принюхивается – зачарованный десятилетиями тонких запахов, скопившихся здесь и почти неуловимых для человеческого носа.

Когда они выезжают обратно к шоссе, Кэти видит, что стрелка бензобака упёрлась в отметку «полный». Даже на этой большой красавице с её прожорливостью они должны пройти оставшиеся двести шестьдесят миль без остановки.

Вместе с Либби они перебирают все варианты того, как их план может пойти наперекосяк, не потому что после событий в придорожном магазине ими овладел мрак, а потому что внимательность к рискам может дать преимущество в решающую минуту. Ави всегда говорил: если назвать дьявола по имени, ты его не призовёшь; а вот если делать вид, будто дьявола нет, этот самый горделивый из демонов непременно явится, чтобы над тобой посмеяться.

На двери магазина было указано фермерское расписание работы: с 4:00 утра до 6:00 вечера. Старик не мог тянуть свою скромную лавку в одиночку все четырнадцать часов. Хотя бы один сотрудник должен был закрывать часть смены. Логично предположить, что хозяин в его возрасте выбрал бы более короткий отрезок – с полудня до шести, оставив восьмичасовое утро работнику. Они приехали в половине первого, а значит, хозяин мог оставаться там один до закрытия. Если только после обеда не приходит ещё один работник – раскладывать товар и убирать помещение. Если только у хозяина нет жены – теперь уже вдовы, – которая иногда наведывается к нему на работу. Если, если, если. Пока тела не найдены, универсал не засвечен. Но если их остановят за нарушение правил или они попадут в аварию, им конец.

Мёртвые агенты, которые – каким бы умением или удачей – нашли Range Rover, явно не вызвали подмогу и даже не доложили о своей находке. Кэти вспоминает слова убийцы: Мы с моим приятелем тут ребята честолюбивые. Хотим все лавры себе. Хотим сдать наверх весь комплект целиком, а не отдать заслугу какому-нибудь жирному кабинетному летуну в Вашингтоне. Скорее всего, ни ISA, ни другие власти ещё не знают, что беглянки больше не в Range Rover. Пока агенты не выйдут на связь по расписанию – если вообще обязаны выходить. Пока помощник шерифа не заинтересуется брошенным седаном с правительственными номерами в пятидесяти ярдах к северу от магазина. Пока туда не придёт сотрудник на смену. Или пока вдова не сможет дозвониться до мужа. Пока, пока, пока.