Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Его руки – орудия правосудия

В месяц, последовавший за стрельбой в кафе-мороженом, становится ясно: некая неизвестная сила препятствует полицейскому расследованию. Говорят, что внешние камеры наблюдения в торговой галерее дали сбой и ничего не записали из событий того дня. Опытного детектива, назначенного по делу, заменяют зелёным молодым парнем, у которого всего год стажа в отделе по расследованию разбоев и убийств. Сотрудник пиццерии, который утром в день нападения готовил заведение к открытию в одиннадцать – потенциальный свидетель, сперва охотно сотрудничавший, – внезапно возвращается в Мексику, не оставив адреса.

Ави – бывший морской пехотинец и двенадцать лет – морской котик; он награждён Крестом ВМС. Уйдя со службы, он стал успешным предпринимателем в сфере частной охраны. У него достаточно знаний, ресурсов и связей, чтобы расследовать само расследование. Его горе глубоко, черно и не отпускает. Когда горе не созревает до печали, он остаётся столь же измученным, как в тот час, когда узнал, что его тестя с тёщей и его дочерей расстреляли. Уверенный, что власти работают не на то, чтобы раскрыть правду, а на то, чтобы скрыть её, он приводит в действие каждую услугу, которую ему должны, нажимает на каждую кнопку, выкручивает каждую руку, которую можно выкрутить, – пока не узнаёт: есть трое подозреваемых, имена которых так и не назвали. Неофициально старший детектив, которого сняли с дела, сообщает ему эти три имени, давая понять, что обвинений никому из них предъявлено не будет, а если когда-нибудь и предъявят кому-то, то это будет козёл отпущения. Потому что тот, кого зовут Паркер, – сын сенатора США с президентскими амбициями. Паркер сейчас в роскошной частной клинике – реабилитационном центре в живописном Биг-Суре – под опекой родителей; его попытаются вытащить. Если не получится, его, скорее всего, признают пострадавшим от передозировки с повреждением мозга и переведут в столь же роскошное учреждение длительного пребывания, где его будут медикаментозно поддерживать в состоянии вечной, послушной безмятежности. Лупо и Хамал, имея ресурсы, чтобы начать новые и благополучные жизни, выведены из Соединённых Штатов под конвоем и никогда не вернутся. Сделка была выработана в задних комнатах как цепочка джентльменских соглашений, по рукопожатию, без бумажной волокиты, – и всех причастных такой исход устраивает.

Ави всегда верил в обещание своей страны; и сейчас он в него верит. Он всегда знал: есть хорошие мужчины и женщины, которые хотят служить и управлять, а есть худшие – те, кто ищет власти править. Он не питает иллюзий: там, где у руля вторые, закон применяется не ко всем одинаково, а справедливость остаётся мечтой, а не реальностью. Провоевав за идеалы своей страны множество командировок в самых опасных точках мира, он уверен: бороться за эти идеалы здесь, в солнечной Калифорнии, – не меньшая его обязанность и куда более верный путь к праведной победе. Опыт зла и его уловок даёт ему преимущество, и его сильные руки, изрубцованные войной, – орудия правосудия.

По натуре Ави не злой человек. Но невыносимое горе может стать рассадником ярости – особенно для мужчины, который чувствует ответственность не только за тех, кого должен защищать, но и вообще за торжество зла. Возможно, эта несвойственная ему ярость делает его менее осторожным, чем обычно; а возможно, сейчас такое время, когда всякий, кто ищет в нынешней тьме честного человека, наверняка износит столько фонарей, сколько сможет себе позволить. Хотя Ави понимает, что журналисты ничуть не меньше людей в любой другой профессии готовы продать душу – за идеологию или за маммону, – он доверяется одному из них, который, судя по всему и по отзывам, человек прямой и честный. Он назначает встречу репортёру в парке на рассвете, где они могли бы быть всего лишь двумя мужчинами, бегущими по одной дорожке. В конце пробежки он передаёт репортёру флешку со всеми собранными доказательствами. Десять часов спустя Ави становится жертвой наезда: его сбивает человек на внедорожнике Porsche, летящем со скоростью больше восьмидесяти миль в час.

Машина угнана. Водитель бросает её в двух кварталах от места удара и уходит пешком.

Травмы Ави так тяжки, что он должен бы умереть на месте, но он держится – до того, чтобы в больнице попрощаться с Кэти и вырвать у неё Обещание: что она не сдастся отчаянию, что будет жить.

Водителя Porsche так и не находят.

Журналист не пишет ни слова о встрече в парке.

Часть пятая

Цель

Кухня

Дом был её крепостью. Кэти неохотно признаёт, что это изменилось. Но дом – не крепость, если в подвале что-то живёт и трудится там ради враждебной цели. Её спальня больше не место для отдыха, потому что именно оттуда всё, что обитает в нижнем царстве, может получить доступ на основной этаж. В мастерской ждёт незаконченная картина, которую она теперь знает, как завершить, но которую, возможно, уже никогда не успеет закончить; сейчас она не только не является возможностью достойно увековечить тех, кого она потеряла, а потом жить полнее, но ещё и служит гнетущим предостережением: быть может, в этом падшем мире примирение с утратой невозможно. Гостиная всегда была для неё самой нелюбимой комнатой, потому что само её назначение – быть общей, комнатой, где собираются с другими, а значит, минута за минутой напоминать, что она – и, возможно, всегда будет – одна, и три из четырёх кресел зарезервированы за теми, кто никогда не вернётся, чтобы занять их. Её безопасное пространство сузилось до кухни, и даже она теперь кажется не убежищем, а камерой, пока Кэти ждёт настойчивого стука в дверь или умоляющего, безумного голоса у одного из окон. Мать, ты там?

Майкл Дж. пьёт из миски с водой, которую она для него поставила, а потом сворачивается на диванной подушке, принесённой ею из гостиной. Он минуту смотрит на неё, словно дивится союзу, к которому их принудили эти ведьмовские обстоятельства. Затем опускает подбородок на лапы, закрывает яркие глаза и переходит на медленное, ритмичное дыхание спящего, погружённого в глубокий сон без сновидений.

Кэти сидит при свечах за столом и водит пальцем круг за кругом по ободку бокала, который принесла из мастерской. Хотя прошлой ночью она спала меньше пяти часов, она уверена, что предстоящей ночью не заснёт: боится проснуться и увидеть напротив себя ухмыляющееся привидение.

Глядя на лиса, Кэти размышляет о стоическом нраве всех земных созданий, кроме человека. Их жизнь коротка и тяжела и всегда затенена угрозой; они переживают голодные периоды, когда, добывая корм, не находят ничего; они переносят болезни, не понимая, от чего страдают; они видели, как других пожирает кто-то крупнее, с более острыми зубами. И всё же, несмотря на всё, чего им следует бояться, они спят так, будто в бессознательности они в безопасности, и встречают каждый новый день с воодушевлением. Они спариваются, вылизывают детёнышей, играют; лисы особенно охотно резвятся в лисьих играх. Кто-то говорит, что их неведение о смерти и инстинкт обеспечивают им эту жажду жизни. За годы наблюдений за животными на Лестнице Иакова Кэти пришла к убеждению, что – вопреки распространённому мнению – животные знают, что такое смерть. Их довольство своей долей обеспечивает не неведение. Скорее, похоже, они знают нечто крайне важное, что человечество забыло; это знание их утешает.

Сделав глоток вина, она замечает, что ободок бокала влажный. Когда она ведёт по нему кончиком пальца, возникает звук – серебристый, как колокольчик, и при этом жуткий, словно его извлекает терменвокс, тот инструмент, который так часто использовали в очень старых фильмах эпохи Карлоффа и Лугоши.

И вдруг шёпот возвращается. Как и прежде, он кажется хором голосов – словно угрозы толпы, скандирующей обещания насилия на митинге где-нибудь на далёком стадионе.

Она отставляет бокал и встаёт. На этот раз звук идёт не со всех сторон – у него есть локальный источник.

Её тянет к раковине, и она смотрит на сливную решётку, сквозь отверстия которой поднимается шёпот.

Содержимое единственного туалета смывается в выгребную яму – так было бы нельзя, если бы бунгало построили позже 1950-х, когда уже потребовался бы обслуживаемый септик. Но все серые стоки из кухни и ванной идут по трубам в глубокий французский дренаж, оттуда – в фильтрующие слои цистерны, потом со временем – через грунт и коренную породу, в конце концов – в озеро, уже очищенные от мыла и химии. Если нечто смогло проникнуть сквозь толстый креозот и бетон стен подвала, оно могло найти путь и во французский дренаж, и в трубы, по которым серые стоки уходят из дома.

Прислушиваясь, она начинает подозревать: шёпот производят не голоса – возможно, это следствие возмущения. Трения чего-то, что движется по стенкам прохода или ограничивающей конструкции. Или множества вещей, трущихся друг о друга – касаясь, прошуршивая, корчась. Ей вспоминаются насекомые, змеи, грызуны в огромном количестве, но ни одно из этих существ не кажется вероятной причиной такого звука.

Сливная решётка состоит из двух частей и образует водонепроницаемое уплотнение, когда внутреннюю корзинку проворачивают. Она закрывает слив.

Из кладовой она приносит галлонную канистру топлива для фонарей Coleman, которые днём подняла из подвала. Ставит её у раковины на столешницу. Теперь, когда сливная решётка загерметизирована, звук приглушён.

Майкл Дж. продолжает спать.

Прежний хозяин, Таннер Уолш, заменил старые железные трубы, ржавые и ненадёжные, не на новое железо и не на ПВХ, а на первоклассную сталь. Трубы отсюда и до французского дренажа выдержат огненный поток.

Почему-то в памяти звучит голос Хэмптона Райса: Мать, ты уже там? Ты внутри?

Она тянется к сливной решётке.

Пять тысяч на пять тысяч лет – и ещё пять тысяч сверху. Кто знает где, зачем, как долго? Узнаешь, что это такое, – пожалеешь, что узнал.

Она оставляет решётку как есть и ставит галлонную канистру прямо на неё, а сама отступает от раковины, чтобы обдумать варианты.

К лодочному сараю

Лодочный сарай стоит в сотне ярдов от дома – примерно на длину поля для американского футбола. Либби бесчисленное количество раз пробегала это расстояние; иногда – раскинув руки, подражая птице в полёте. Сейчас она то сбивается с шага, то шарахается в сторону, снова и снова – как игрок, который лавирует, уходя от захватов, но колени у него ни к чёрту, – и продвигается рывками, потому что темнота больше не та темнота, которую она знала всю жизнь: теперь она чужая, как чернильно-чёрный кратер на несолнечной стороне Луны. Ветер холоднее, чем должен быть в это время года; дождь будто пощёлкивает по лицу, словно это не дождь, а ледяная крупа, – или, может быть, холод не в ночи, а в ней самой, поднимается из костного мозга. Налетая с озера, шквал трясёт дубы, и они тарахтят так, будто с их ветвей свисают, качаясь, скелеты повешенных – целые мобильные конструкции из костей; и каждый новый всплеск этого лязга – или может им быть – предупреждение об атаке, потому что в этом мире, который переделывают заново, в деревьях могут прятаться чудовища.

Она откинула капюшон ветровки, чтобы слышать любой звук, который мог бы подсказать близкую опасность. Но ночь – сплошная какофония воя ветра и всего, что швыряет и трясёт буря; а она сама шумит больше, чем хотела бы: никак не может перестать хватать ртом воздух – и от бега, и от ужаса, – ноги грохочут по земле, расплёскивают лужи. Если и прозвучит какой-нибудь верный знак – рычание, шипение, ненавидящий крик, – ей вряд ли удастся вычленить его из буйства стихии вовремя, чтобы спастись.

Сара мертва. Сара мертва. А если в каком-то смысле она ещё жива и способна осознавать, значит, она хуже чем мертва – слита с демонической сущностью, спаяна с ней ради целей, которые невозможно представить. Мертва или нет – Сары больше нет. Этот факт невыносим, нестерпим, непреложен. Франческа ушла. Роли ушёл. После семи лет на Оук-Хейвене Либби не к кому обратиться, кроме незнакомцев на материке.

Буря ещё не исчерпала молнии: она выпускает свои стрелы целыми колчанами; при каждом вспарывающем небо разряде дубы вздрагивают и подпрыгивают, по земле пляшут чужие формы – быстрые, как кошки, и ещё быстрее, – в основном тени, да, но, возможно, не одни лишь тени. Отскакивая эхом по роще, молнии заставляют Либби ждать, что её вот-вот схватят, пронзят, грубо оседлают и сожрут, – или что земля распахнётся под ногами и она провалится в логово, как у паука-ловца с крышечкой. Хоть она и держит дробовик обеими руками, в панике она забыла почти всё, чему её учили. Даже если в смертельной минуте она вспомнит, что делать, уверенности у неё нет: хватит ли оружия, чтобы остановить то, что может за ней прийти.

В ночи вырастает белый прямоугольник – словно часовня без шпиля и без витражей: лодочный сарай. Когда молния, вспыхивая, дрожит, восемь ступеней к соседнему причалу кажутся падающими одна на другую, доминошной цепочкой. На верхней ступени Либби поворачивается и смотрит назад, сквозь рощу, к дому – и с изумлением обнаруживает, что держит дробовик с пистолетной рукояткой так, как её учили; и удивляется – но не успокаивается, – что за спиной у неё нет ни одного зверя с непостоянной биологией. Порождения франческова слияния где-то там, в ночи; они в отчаянной спешке ищут, потому что времени у них мало. Дом вдалеке светится не обещанием убежища, а как святилище древнего, безжалостного бога, и леса вокруг – с привидениями.

Либби торопится по настилу: слева – лодочный сарай, справа – озеро, чёрное и такое огромное, словно океан. Только теперь она понимает, что плачет; глаза жжёт соль слёз. Ей стыдно, что она рыдает не только по Саре – и совсем мало по родителям, – но и по себе самой почти так же, как по потерянной подруге. Она понимает: даже если она выберется отсюда и переживёт эту ночь, даже если то, что на Рингроке, удастся уничтожить, то обещающее будущее, которое было её будущим, исчезло навсегда. Сейчас не время думать глубоко – ей нужно сосредоточиться на выживании, – но она не может не быть собой: она девочка, которая всегда думает. Ей уже ясно: в значительной степени её будет определять тот факт, что её мать и отец были учёными, стоявшими во главе этого проекта, среди тех, чья гордыня едва не уничтожила мир – если только ещё не слишком поздно его спасти. Человеческая натура такова, что, глядя на ребёнка, видят грехи родителей – если действия родителей привели к чудовищным страданиям и массовой смерти.

Лодочный сарай они никогда не запирают. Уверенная, что все порождения, родившиеся из распада франческова слияния, остались позади, Либби переступает порог, тянет дверь на себя, закрывает и на ощупь ищет выключатель на стене. Из конусных плафонов, свисающих на цепях с потолка, падают круги света. И только когда из темноты проступает каютный катер, Либби понимает, что не сможет запустить стационарный двигатель. Ключ был в кармане пальто Сары.

Зов

У кухонной раковины Кэти прислушивается к полушёпотному хору какого-то обитателя – или целой орды, – который, должно быть, зародился глубоко в горошковом гравии французского дренажа, но, кажется, подбирается ближе: теперь он идёт вспять, поднимаясь по стальной трубе.

Каким бы ни было то чрезвычайное событие, что произошло на Рингроке, осада Лестницы Иакова рано или поздно закончится. Всё разрешится. Нормальная жизнь вернётся. Кэти нужно лишь переждать, остаться в живых – и она получит свою жизнь обратно. Ей надо учиться у лиса, который по-прежнему спит в углу кухни, учиться у всех стоических животных, верить, что, несмотря на то зло, которое люди способны творить – или которому способны способствовать, – этот мир, выкованный из пустоты и с такой фантазией вылепленный до мелочей, устроен правильно и выдержит. Ей нужно сохранять спокойствие, доверять – как доверяет лис, – и прикончить к чёрту любого человека или любую штуку, что попытается её убрать.

Неизвестное присутствие в подвале, вероятно, столь же враждебно, сколь и странно. Это не серия дедушкиной «Сумеречной зоны», рассчитанная на приятный озноб для зрителей всех возрастов. Но сущность внизу пока не может до неё добраться. Как не может и Хэмптон Райс, в своём безумном блуждании по ночи. Роберт Зенон пропал. В зависимости от того, что именно изучает стальную трубу, начиная от её конца, глубоко в французском дренаже, раковина может оказаться слабым местом в её обороне.

Если она зальёт в слив топливо для фонаря и бросит следом горящую спичку, огонь не будет ни достаточно горячим, ни достаточно долгим, чтобы уничтожить – или хотя бы повредить – стальную трубу. Зато пары, собравшиеся в этом тесном проходе, почти наверняка окажутся достаточно густыми, чтобы вызвать взрыв, который может разрушить дренаж и привести к прорыву, который трудно заделать – и трудно защищать.

Она возвращает канистру с топливом в кладовую и приносит два пластиковых бутыля: в одном – средство для прочистки труб, которым она пользуется редко, во втором – Clorox. В первом два действующих вещества, которые растворяют волосы и жир – медленно, но всё же; она читает этикетку, убеждаясь, что там нет аммиака, который в сочетании с отбеливателем дал бы смертельный газ. Можно.

Когда она проворачивает внутреннюю корзинку, нарушая водонепроницаемое уплотнение, и вынимает узел из раковины, шёпот слегка прибавляет в громкости – но куда сильнее меняется в тоне, становясь заметно более зловещим, будто что-то, продвигаясь вперёд, оживилось и ободрилось. Поднимаясь прямо по трубе, голоса звучат яснее и богаче оттенками, чем тогда, когда они поднимались через пол из подвала. Она почти различает несколько слов. На миг открытый слив кажется ей широким жерлом военного оружия, но затем выглядит уже безобиднее – как мембрана в конусе стереодинамика, всего лишь устройство, чтобы донести до неё прояснившийся звук. Она наклоняется к раковине и подставляет левое ухо к сливу, напрягаясь, чтобы разобрать слова в этом шелестящем хоре.

И вдруг она понимает: в шёпоте, в конце концов, нет ничего злонамеренного; напротив, в нём есть умоляющая нотка, ласковая просьба, обращённая к ней. Более того: её ценят, даже лелеют. Она нужна – так, как не была нужна никому уже три года. Её захлёстывает ощущение цели, стремление пойти туда, где она может быть полезной, где её ждёт важная задача.

Лис встаёт на задние лапы, упирается передними в её ногу и прихватывает зубами её руку, не прокусывая кожу. Укус ровно настолько острый, чтобы встряхнуть её, но не напугать. Она смотрит ему в глаза, а он издаёт тихий тревожный звук.

Не замечая, что отошла от раковины, она уже вышла из кухни и оказалась в спальне. Она стоит у дверцы шкафа – того самого, который раньше заблокировала высоким комодом.

В одно мгновение растерянность уступает тревоге. Она вспоминает Таннера Уолша, который откликнулся на зов чего-то на Рингроке. Но он тогда лунатил. Она же поддалась, будучи в полном сознании, – возможно, потому, что то, что зовёт её, находится не на далёком острове, как тогда, когда оно тянулось к Уолшу, а прямо здесь, на Лестнице Иакова.

Лис опускается на все четыре лапы. Распушив хвост, вытянутый прямой линией за ним, он мчится из спальни – на кухню.

Контроль

Ключ от лодки.

Шок от положения, в котором оказалась Либби, бьёт так сильно, что её качает на пятках. На мгновение она не может вдохнуть, а когда воздух всё-таки приходит, вдох причиняет боль. Боль под грудиной быстро разрастается, превращаясь в судорогу в животе.

Она стоит на верхнем ярусе лодочного сарая, у начала трапа, и смотрит вниз на тридцатифутовый каютный катер – полностью деревянный, самый прекрасный механизм из всех, что она когда-либо видела. На корме у него выведено имя – «Пятый день», и это загадка, которую мог бы объяснить только первый владелец, давно умерший, а потому вокруг неё родилось множество теорий. Дом и катер одной эпохи. Человек по имени Лайонел и его сыновья, Саймон и Джек, приезжают с материка четыре раза в год и швартуют своё судно на неделю, чтобы обслужить дерево, двигатель и все механические системы «Пятого дня». Катер быстрый, послушный, устойчивый в плохую погоду – и совершенно бесполезный без ключа, который запускает стационарный двигатель.

Либби по очереди стояла за штурвалом в открытой воде с девяти лет. Теперь она умеет швартоваться и управляться с каютным катером в любых условиях. Она изо всех сил заставляет себя быть лучшей во всём – от домашнего обучения до гимнастики, от вождения лодки до дайвинга и заплывов на дальние дистанции. Хотя она никогда не ожидала смерти Сары, она знала: эта женщина не останется в её жизни навсегда. Либби хотела быть как можно более готовой к тому дню, когда у неё не останется никого, кроме родителей, которым до неё меньше дела, чем до собственных профессиональных достижений; готовой опираться на себя и держать свою жизнь под контролем настолько, насколько это возможно.

И вот теперь, глядя вниз на лодку, к которой у неё нет ключа, она вспоминает то, что когда-то прочла: Не было гвоздя – подкова пропала, не было подковы – конь пропал, не было коня – всадник пропал. Это верно, но без надежды всё пропало – а она не собирается сдаваться.

Дверь человеческого роста между причалом и лодочным сараем нельзя запереть изнутри. Одно из оставшихся порождений может идти по её следу – возможно, уже сейчас поднимается по ступеням на причал.

Она нажимает кнопку, поднимающую большие секционные ворота со стороны озера.

Помимо большого прекрасного деревянного каютного катера, в широком швартовочном месте стоит двенадцатифутовая лодка с подвесным мотором. Для неё ключ не нужен – нужна только сила, чтобы дёрнуть шнур стартера.

Пока ворота со стороны озера поднимаются, она спешит по трапу вниз, к плавучему причалу.

Она не из тех, кто сдаётся. Никогда. Если бы она собиралась сдаться, она сделала бы это в первые семь лет своей жизни – до милой Сары, – когда родители были ещё более отстранёнными, чем здесь, на Оук-Хейвене. В те годы Либби отдали на попечение Клариссы, которая считала титул «няня» оскорблением. Двадцати-с-чем-то-летняя «специалист по уходу за детьми», Кларисса получила какую-то степень, которая впечатлила Франческу и Роли. Она верила в силу прикладной психологии – как она, улыбаясь, говорила, – «чтобы превратить самого упрямого маленького дикаря в образцового гражданина». Любой диктатор с многочисленными политзаключёнными высоко ценил бы Клариссу за умение психологически пытать, хотя временами она не гнушалась и щипками, и шлепками, и тычками. Как бы мала ни была Либби – сначала дошкольная кроха, потом школьница младших классов, – она могла бы сломаться под этой мучительницей, если бы не была такой умной и если бы Кларисса не была такой дурой. И всё же, если бы Кларисса согласилась остаться с ними, когда они переехали в Оук-Хейвен, и если бы Сара не захотела занять это место как форму покаяния, к этому времени Либби могла бы уже окончательно съехать с катушек. Можно не сдаваться – и всё равно быть сломленной в процессе несдачи.

У основания трапа она торопливо пересекает переднюю перемычку швартовочного места и обходит к меньшему судну. Оно привязано к кнехтам спереди и сзади. Дверь у начала трапа остаётся закрытой: с причала внутрь никто не вошёл. Она прячет дробовик под пассажирской поперечной банкой, где он будет хоть немного защищён от дождя, отвязывает концы и перебирается на борт – на кормовую скамью. Ей приходится дёрнуть шнур стартера трижды, но мотор заводится. Она прибавляет газу и выводит лодку из швартовочного места, из лодочного сарая.

Небо чёрное, вода чёрная, и молнии ничему не помогают. Выходя из лодочного сарая, она смотрит точно на восток. В ясную погоду огни на побережье далёкого материка – яркая трещина в иначе полной тьме, будто ночь – скорлупа раскалывающегося яйца. Сквозь этот ливень и рваные лоскуты тумана, который гонит ветер, она не видит ни следа сияющей береговой линии. На каютном катере есть компас; на этой маленькой лодке – нет. В переходе она будет почти слепа. Без компаса и без зрительных ориентиров потеря направления неизбежна. Ей может казаться, что она идёт к ближнему берегу, а на самом деле её унесёт на юг-юго-запад, мимо Рингрока, в полную длину огромного озера, где она может оказаться в нескольких милях от суши – без топлива и в дрейфе.

Там, в доме, пока Сара, пытаясь поднять окно, выбиралась из хозяйской спальни, она, среди прочего, сказала, как правительство попытается сдержать Молоха. Времени, чтобы выскользнуть из санитарного кордона, оставалось всё меньше: молот, скорее всего, опустится задолго до рассвета – возможно, не позже полуночи, то есть через три часа.

Не будучи уверенной, что в подвесном моторе хватит топлива, чтобы добраться до материка, даже если она удержит курс одной лишь интуицией – и с часами Судного дня, тикающими где-то на заднем плане сознания, – Либби идёт на юг. У юго-восточного угла Оук-Хейвена она резко берёт вправо и ложится на курс северо-северо-запад – к Лестнице Иакова.

Судя по тому, что она видела, Либби считает, что женщина на Лестнице Иакова живёт одна. Кто бы она ни была, ей, очевидно, не нужна компания: она ни разу не пыталась наладить контакт с ближайшими соседями на Оук-Хейвене – да и вряд ли её встретили бы радушно, особенно если бы она задавала вопросы о Рингроке. Однако у неё есть каютный катер – меньше того, на который Либби надеялась, но вдвое больше этого катерка; наверняка там есть компас, а может, и продвинутая навигационная электроника.

Иногда женщина проходила на лодке близко к Оук-Хейвену, когда Либби играла во дворе, и была достаточно дружелюбной, чтобы махнуть рукой. И точно так же, когда Либби каталась на этой лодке и видела женщину на её причале, у берега или на обрыве, где стоит маленький каменный домик, они махали друг другу.

Переход между двумя островами куда менее пугающий, чем долгий путь к материку. Даже в такую мерзкую погоду огни дома на Оук-Хейвене, возможно, ещё не успеет смыть дождём у неё за спиной, прежде чем впереди раздуются огни на Лестнице Иакова. А если она на какое-то время останется без путеводного света – ни позади, ни впереди, – этот период слепого движения будет настолько коротким, что она сумеет не уйти далеко от верного курса.

Молния находит воду, лакированная гладь озера кажется не глубже зеркала, ветер воет, будто оплакивает мир, и Либби одна – пока ночь смывает всё к Апокалипсису или просто к Армагеддону.