Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Разговор в коридоре

Лис проходит на кухню, но Либби останавливается и стряхивает с себя ласково направляющую руку Кэти. С её лица сошёл и тот небольшой румянец, что был, когда она вошла с улицы; теперь кожа у неё алебастровая, а глаза, на этом фоне, – тёмно-синие, как полночь.

– Вы не понимаете. Материнская масса на Рингроке. Бить нужно по ней. Уничтожить её, уничтожить наверняка – и, по идее, тогда все слияния тоже погибнут.

– Милая, для меня это тёмный лес. Материнская масса? Слияния?

Девочка торопливо добавляет новые подробности, не менее загадочные, чем сама материнская масса.

– Слияния связаны с ней микроволнами, как будто телепатически или что-то вроде того. Может, чтобы их убить, надо перегрузить материнскую массу, выжечь её к чёртовой матери.

Кэти качает головой.

– Я не...

– На Рингроке ядерная бомба. Её можно подорвать дистанционно. Они испарят всё это место, весь остров.

– Откуда ты можешь знать...

– Мои родители там работали! – нетерпеливо говорит Либби. – Они были учёными в этом дурацком проекте. Они мертвы, считай что мертвы, хуже чем мертвы.

Искренность девочки и её почти паника делают своё дело: предупреждение звучит убедительно. Как бы невероятно это ни было, как бы ни потрясало, Кэти ей верит.

– Когда? – спрашивает она.

– Не знаю. Откуда мне знать? Самое позднее – в полночь. Может, через час, через десять минут, а может, сейчас.

Лестница Иакова вдруг становится для этого острова куда более подходящим названием, чем минуту назад.

– До нас две мили.

– Это здоровенная, мать её, ядерная бомба! Даже те идиоты, которые твердили, что не боятся этой штуки, сами до смерти её боялись, потому и заложили бомбу. До материка, может, и достаточно далеко, чтобы было безопасно – ну, относительно безопасно, – но не здесь, не в Оук-Хейвене. Мы, скорее всего, в зоне поражения.

– Мне нужно знать всё, что знаешь ты.

– Времени нет, Кэти. Ваша лодка – это всё.

– Но у неё нет двигателя.

– О боже. Господи Иисусе, я не хочу умирать.

Кэти прислоняет AR-15 к стене и берёт Либби за плечи.

– Паника нас убьёт, милая. Паника – быстрее, чем бомба.

Она притягивает девочку к себе и обнимает.

– В тебе есть стержень. Ты не из тех, кто впадает в панику. Останься со мной, держись спокойно – и мы выберемся из этого вместе. Я не сдаюсь, Либби. А ты? Ты из тех, кто сдаётся?

– Нет.

– Скажи: «Чёрта с два».

– Чёрта с два.

– Скажи: «Нет, чёрта с два, хрена с два, ни хрена, я никогда не отступлю».

Либби повторяет это, и Кэти отпускает её. Они смотрят друг на друга, и у девочки вырывается дрожащий смех – мрачный смех, но всё-таки смех.

– Это было безумие.

– Ещё какое, – говорит Кэти. – Пошли. На кухню. Берёмся за дело.

Часть шестая

На краю

Кофе

Ночь полна чудовищ, бредущих сквозь бурю неизвестно зачем – этого не знает никто, кроме них самих, – а маленький каменный дом, её убежище, теперь населяют твари из подвала, и та, что сидит там внизу, если решит показаться, окажется совсем не таким безобидным существом, как призрак. Если весь мир и не стоит на пороге катаклизма, то Кэти и эта девочка, эта сирота, стоят на краю бездны, и непонятно, как перебраться через неё к спасению. Им нужны ясная голова, собранность и удача; кофе, конечно, не даст третьего, но с первыми двумя поможет. Им не нужен ни кофе из капсулы с ароматом фундука или булочки с корицей, ни декаф, – им нужен полный кофейник настоящего крепкого кофе, чёрного, как Либби пьёт его с семи лет, а Кэти пьёт с тех дней, когда у неё отняли семью и она старалась не засыпать из-за кошмаров, приходивших вместе со сном.

Когда кофе готов и они уже сидят за столом с полными кружками, в компании любопытного лиса, который наблюдает за ними с непроницаемым видом, Либби продолжает:

– В общем, настоящее имя Сары – Шелли Фрэмингтон.

– Астронавт.

– Ага. Она была командиром Международной космической станции, когда эту штуку нашли. Это она настояла, чтобы её доставили обратно на шаттле, и добилась на это разрешения с Земли. Тогда все думали, что это инопланетный артефакт, а это было большое дело. В одном из модулей станции такое не изучишь. Её изолировали на Рингроке, изучали месяцами, прежде чем поняли, что внутри – живое существо. Я прочитала про это в ноутбуке Роли, перепугалась до чёртиков, но не знала, что Сара – это и есть Шелли Фрэмингтон. Она сказала мне сегодня вечером, прямо перед… перед тем, как умерла.

За шесть лет до кризиса на Рингроке

Роли кратко излагает историю обнаружения артефакта

Из его личных архивов, сохранённых в высокозащищённом облачном аккаунте:

Хотя подполковник ВВС Шелли Фрэмингтон, в прошлом лётчица-истребитель, а затем астронавт, прошла трёхдневный разбор полётов, я считаю своим долгом свести её исчерпывающие показания к простому изложению основных фактов. Это, к сожалению, необходимо, потому что уже стало ясно: некоторые участники проекта хватаются за незначительные детали и раздувают их значение, чтобы подкрепить гипотезы, не согласующиеся с тем, к чему большинство из нас пришло после напряжённого изучения инопланетного артефакта. Поскольку я и моя жена были назначены президентом Соединённых Штатов планировать и руководить этим наиболее историческим исследованием, в пределах моих полномочий следить за тем, чтобы картина не замутнялась.

Будучи командиром Международной космической станции и приближаясь к завершению шестимесячной вахты, подполковник Фрэмингтон утром в день обнаружения была уведомлена, что в течение ночи между большими солнечными батареями возле Узла 3 – модуля «Транквилити» – застрял крупный объект неустановленной природы. В этом модуле находятся системы контроля среды, системы жизнеобеспечения, туалет и тренажёры. Каким-то образом этот объект не был обнаружен радарами при подлёте, и никакой сигнал тревоги не сработал. Видимых повреждений солнечных батарей не было.

К «Транквилити» пристыкован модуль «Купола», установленный в 2010 году. Он имеет семь окон, через которые можно наблюдать МКС целиком. Из «Куполов» командир Фрэмингтон увидела эллипсоидный объект, который впоследствии оказался длиной пять футов шесть дюймов и в самой широкой части имел диаметр три фута четыре дюйма. По всем внешним признакам она сочла его объектом не природного происхождения.

Командир Фрэмингтон и российский астронавт Юрий Рогозин вышли в открытый космос, чтобы осмотреть объект. При ближайшем рассмотрении они обнаружили, что он чисто-белый, гладкий, как стекло, сделан из материала, который трудно было опознать, не имеет следов обработки или соединений, не несёт ни знаков различия, ни иных указаний на национальное происхождение. Пылинки, летящие в космосе со скоростью семьдесят миль в секунду, со временем истирают любую поверхность – но не эту. Фрэмингтон и Рогозин согласились, что это не природный объект и не космический мусор. Были все основания полагать, что перед ними искусственная конструкция, созданная высокоразвитой цивилизацией. Казалось, объект не столько зажат в просвете между батареями, сколько удерживается там действием некой силы вроде магнетизма, словно он не дрейфовал в пространстве, а самонаводился на станцию. Тем не менее Фрэмингтон и Рогозин решили (и, на мой взгляд, совершенно правильно и мужественно) занести объект на борт через шлюз в Узел 3.

После первичного осмотра объекта в лабораторном модуле «Дестини» командир Фрэмингтон, к её большой чести, весьма настойчиво добивалась, чтобы артефакт – который тогда неофициально называли «дыней» из-за формы – был доставлен на Землю для изучения на объекте с высоким уровнем безопасности. Как обычно, нашлись и голоса отрицания – люди, в целом враждебные прогрессу, – желающие, чтобы учёные обуздали своё любопытство и двигались с черепашьей скоростью бюрократов. Им не позволили помешать этому великому и ценному начинанию.

Немало дней ушло и на споры о том, в какую страну доставить «дыню» и где изучать её безопаснее всего. Был выбран остров Рингрок; секретная биологическая лаборатория четвёртого уровня, занимавшаяся разработкой средств защиты от биологического оружия, была быстро переоборудована под новую задачу, а для проекта отобрали команду учёных из девяти стран. Командир Фрэмингтон и экипаж МКС должны были вести за «дыней» постоянное наблюдение в течение двадцати дней – до прибытия к станции следующего грузового шаттла с Земли, который мог бы доставить объект. Все эти двадцать дней «дыня» оставалась неподвижной, как камень.

С соблюдением всех мер предосторожности её перевезли на Рингрок и поместили в герметичную лабораторию-контейнер, в комнате внутри комнаты – в «изоляционный бокс» со стенами из пуленепробиваемого стекла. После этого с ней работали только колёсные роботы с высокоартикулированными манипуляторами, которыми управляли учёные снаружи изоляционного бокса.

Самое интенсивное научное исследование за всю историю человечества поначалу шло, исходя из вполне оправданной теории: возможно, перед нами, по сути, большой конверт, послание со звёзд, содержащее образцы музыки, искусства и языков другого мира – подобно тому, как NASA отправило в космос послание-знакомство с цивилизацией Земли, надеясь, что со временем его найдёт разумный вид, более развитый, чем человечество. Возможно, «дыня» содержала бы карту звёздного неба с указанием галактического местоположения их планеты – как та, что NASA поместило в свой аппарат доброй воли.

Мы вскоре обнаружили, что «дыня» поглощает тепло и, по-видимому, использует эту энергию для некой цели; единственное, что нам удавалось зафиксировать как исходящее из объекта, – это непрерывный поток протонов, составлявший лишь малую долю от поглощаемой им энергии. Теперь, после семи месяцев захватывающих открытий, мы узнали, что под шестидюймовой, почти непроницаемой «коркой» «дыни» находится полая сердцевина, содержащая вещество меньшей плотности, пока ещё не идентифицированное. Мы полагаем, что это действительно дар высокоразвитой цивилизации, возможно даже включающий весь массив их научных знаний и технологий. Если мы сумеем добраться до этой сердцевины и получить доступ к сокровищнице данных, которую она, вероятно, содержит, это даст нам за один год прогресс, на который иначе ушли бы столетия. Я убеждён, что те из нас, кто работает над этим проектом, породят новый мир чудес и изумительных открытий.

Молох

После пятнадцати напряжённых минут взаимных откровений девочка больше не может усидеть на месте. Она встаёт, ходит по кухне, держа кружку с кофе обеими руками, словно ей нужно не столько кофе, сколько тепло.

Оставаясь на стуле, Майкл Дж. поворачивает голову и следит за Либби, куда бы та ни пошла.

– С «дыней», с артефактом, одновременно работали только двое учёных.

– Чтобы ограничить риск, – предполагает Кэти.

– Ага. Когда они выходили из лаборатории, то проходили четыре полных погружения в противомикробные и противогрибковые растворы, потом подвергались длинноволновому излучению – что бы это ни было. В большой карантинный бокс со стеклянными стенами они не заходили, но всё равно носили маски и дышали воздухом из баллонов, чтобы экзогенные микробы не вырвались из лаборатории.

– Экзогенные? – спрашивает Кэти.

– Не местные, не с Земли. В общем, когда они поняли, что «корка» толщиной шесть дюймов, решили вскрыть её, добраться до внутренностей «дыни».

– Чем?

– Алмазными бурами, лазерами. Не знаю чем ещё. Ничего не помогало. А потом, спустя все эти месяцы, в ней просто появилась дырка.

– Дырка. Появилась как? – спрашивает Кэти.

– Сама открылась – от размера меньше булавочного прокола до примерно дюйма в диаметре, – и оттуда вылезло что-то вроде червя.

– Вроде?

– На самом деле не червь. Потом они назвали это «аморфной тканью» – как живая глина, дюймов восемнадцать длиной, готовая… ну, к чему угодно. Оно свернулось, как змея, и ждало.

– Чего ждало?

– Наверное, пока эти умники с большими мозгами что-нибудь сделают.

– И что они сделали?

Либби стоит, глядя на лиса сверху вниз, а Майкл Дж. выдерживает её взгляд.

– Всё висит на волоске, – тихо говорит она.

– Что они сделали? – настаивает Кэти.

Снова начиная ходить, Либби говорит:

– Через передаточный шлюз они запустили в карантинный бокс крысу. «Червь» превратился во что-то такое, что до усрачки напугало всех, – во что-то, чего они раньше не видели и больше никогда не хотели бы видеть. На ноутбуке Роли не было видео, хотя в основных файлах проекта оно наверняка есть. Потом эту штуку назвали «Тератизм Один», то есть монстр номер один. Она бросилась на крысу и соединилась с ней.

– Соединилась?

– Так быстро, что они едва успели понять, что происходит: «Тератизм Один» просто втёк в крысу. Минуту или две это была просто крыса, а потом тератизм и крыса превратились во что-то гибридное – немного похожее на каждого из них и ещё более омерзительное.

– Они должны были сразу залить этот чёртов карантинный бокс цианистым газом или самой сильной азотной кислотой, чем угодно.

– Не были готовы. Гибрид впал в бешенство, несколько минут бился в стены из пуленепробиваемого стекла, а потом метнулся обратно к «дыне» – которая на самом деле просто оболочка, – снова стал как червь, вполз в отверстие, чтобы воссоединиться с материнской массой, и дырка закрылась.

– И после этого они ещё шесть лет не сворачивали проект?

– Шок быстро прошёл. Возможности их взбудоражили.

– Взбудоражили? Да они должны были в ужасе обделаться.

– Некоторые и были в ужасе. Через год новых экспериментов четверо исследователей потребовали закрыть проект и уничтожить Молоха.

– Молоха?

– Это демон или бог, который пожирал детей. Им показалось, что это для этой штуки крутое название.

– Крутое? Господи Иисусе, этим учёным что, по тринадцать лет?

– Роли хотел назвать его Протеем…

– Классический миф. Морской бог, который умел менять облик.

– На Рингроке его зовут Молохом. Если там вообще ещё кто-то жив.

Роли получает требование

За пять лет и пять месяцев до кризиса

Из его личных архивов, сохранённых в высокозащищённом облачном аккаунте:

Те самые четверо непреклонных реакционеров, которые с самого начала были у нас занозой в боку, теперь сбросили, как им кажется, бомбу, способную отстранить меня от руководства и привести к закрытию проекта. Вместо того чтобы обсудить это со мной, эти истеричные паникёры распространили свой дурацкий документ среди всех на Рингроке, а также среди тех в правительстве, кто имеет допуск к секретности и осведомлён о нашей работе, включая президента и его жену.

Мы, нижеподписавшиеся, настоящим требуем немедленного прекращения текущих исследований и создания комиссии, которая в срочном порядке определит наиболее безопасный способ уничтожения либо иного удаления внеземной сущности, известной нам как Молох и в настоящее время содержащейся в недостаточно защищённой лаборатории на острове Рингрок. Молох – это сущность из аморфной ткани, обладающая способностью имитировать любое существо, ДНК которого она поглощает. Если хотя бы малейшая часть её вещества вырвется из изоляции и если это вещество сможет расти, размножаться и внедряться во множество особей и видов, судьба человечества и всей жизни на Земле окажется на чаше весов.

За почти двадцать месяцев, при всех наших усилиях, мы узнали поразительно мало об этом организме, и всё, что узнали, внушает крайнюю тревогу. Ни одно открытие, касающееся Молоха, не даёт нам оснований предполагать, что мы сможем узнать нечто о его клеточной структуре, биологических процессах или предназначении, что хоть как-то принесёт пользу человечеству. Утверждение, будто в этом существе заключена биологическая информация, которая приведёт к излечению рака и всех прочих болезней, – не более чем благодушная болтовня, основанная на нелогичных построениях и самообмане. Природа этой сущности настолько выходит за пределы нашего понимания – и будет выходить за них и через столетие, – она настолько неподатлива всем стандартным инструментам науки и представляет столь постоянную угрозу всем, кто пытается её изучать, что, если проект продолжится, катастрофа неизбежна.

Теории о том, что Молох – это либо галактический «биологический библиотекарь», либо художник, работающий в материале плоти, настолько нелепы, что мы полагаем: те, кто хотя бы мимолётно допускает подобные идеи, независимо от их регалий, недостаточно серьёзны, чтобы им можно было доверить понимание крайней опасности, исходящей от этой сущности, и безопасность Земли и её обитателей.

Разум почти неизбежно приводит нас к выводу, что Молох не порождён природой, что его оболочка не является продуктом эволюции, а была создана – вместе со своим содержимым – неким внеземным видом как оружие, к которому были невосприимчивы только его создатели. Возможно, подобное оружие в больших количествах было пущено против врага, находящегося за пределами нашего понимания, – на дальнем краю Млечного Пути или даже в другой галактике. Мы вполне можем представить, что инопланетяне, создавшие эту вещь, были параноидальными расистами, опасавшимися существования разумных видов на других планетах, и отправили в космос огромное число Молохов, чтобы гарантировать: им никогда не будет угрожать вид, более разумный, чем они сами.

Мы уважительно, но твёрдо требуем, чтобы сущность, известная как Молох, была уничтожена, если удастся согласовать способ гарантированного уничтожения. Если же будет установлено, что гарантировать какой-либо летальный вариант невозможно, мы далее требуем, чтобы – одновременно с работой комиссии – были предприняты шаги по изучению способов, которыми эту сущность можно было бы безопасно заключить в оболочку и удерживать в изоляции достаточно долго, чтобы вернуть её в космос по траектории, которая выведет её за пределы этой Солнечной системы.

Мы с Франческой думали, что окружили себя дальновидными и мужественными людьми. Вместо этого четверо из них оказались интеллектуально слепыми и бесхребетными трусами.

Мы предприняли меры, чтобы не позволить этим заблудшим людям помешать этому жизненно важному исследованию, обладающему безграничным созидательным потенциалом для человечества. Стремясь стать частью этого исторического начинания, они изначально подписали соглашения о неразглашении, зубастее акулы. Они отказались от права на рассмотрение споров в гражданском суде. Далее они согласились подчиняться решению военного трибунала. Если кто-либо из них раскроет хоть что-нибудь об этом проекте любому лицу, ещё не посвящённому в него, он может быть оштрафован на пять миллионов долларов за каждое нарушение и приговорён к десяти годам тюремного заключения без права на апелляцию. Теперь, когда они высказали свою угрозу, все они находятся под наблюдением 24/7: каждое их действие отслеживается, каждое сказанное слово записывается. Если кто-либо из них попытается связаться с членом Конгресса, журналистом или иным проблемным лицом, будут приняты меры предельной жёсткости, чтобы остановить его.

Что бродит в ночи

Этот островной приют, который до сих пор поддерживал её, теперь оказывается вовсе не приютом, потому что в эти дни миром правят высокомерные нарциссы, обменявшие свои души на обещание власти, и при всей своей болтовне о справедливости и благе «народа» они не заботятся ни о ком, кроме самих себя. В своей чрезмерной гордыне они стали мастерами разрушения и втискивают свои многочисленные виды разорения в каждую щель и каждую трещину, так что даже самое далёкое убежище со временем принимает на себя последствия их безумия.

Кэти едва держит в узде чувство неотложности с тех пор, как услышала слово «ядерка», а после мрачных откровений Либби её нервы и вовсе натянулись до предела. Она велит себе собраться не только ради Обещания, но и ради этой девочки, которой нужна её помощь. Кэти встаёт из-за стола, снимает с кресла пустую сумку и расстёгивает молнию.

– Ты сказала, эти слияния распадаются на порождения, которые тоже не выживают.

– Они мерзкие, отвратительные, – говорит Либби.

– Но Молох не может быть существом, у которого всё время ничего не выходит. Неудачные формы жизни просто… вымирают.

– Они считают, что ему просто нужна практика, много практики.

– Звучит как шутка.

– Нет. Понимаете, на Земле мы – формы жизни на углеродной основе. Может, на других мирах основа другая. Живые клетки с другой химической структурой. Уникальные белки. Ну, что угодно.

Кэти кладёт в сумку первую похоронную урну – сладкую Пенни.

Потом дорогую Реджину.

– То есть ты хочешь сказать, Молоху надо выучить правила этого мира, прежде чем он сможет успешно манипулировать нашими клетками, тканями, органами.

Реальность кремированных останков соперничает с нереальностью ненасытного существа, меняющего облик, из другого мира, за право называться лучшим определением ужаса. Без вариантов. Ужас – это прах тех, кого мы любим, даже когда мы бережно храним кремационные останки как символ всей той красоты, что когда-то была нашей.

– Ага, – говорит Либби. – Чтобы научиться, Молох должен попытаться слиться с множеством местных видов, может, сотни или тысячи раз, а в изоляционном боксе он этого сделать не мог. Ему доставались только крысы, кролика, собаки и шимпанзе, которых ему подсовывали.

Осторожно укладывая в сумку урну Ави, а следом за ней – меньшую бронзовую урну с прахом Кэсси, собаки, Кэти говорит:

– Но если Молох выпустили, он может сливаться со всем живым, что встретит.

Поставив пустую кружку из-под кофе на стол, Либби говорит:

– Так и было с самого побега вчера.

– Что сбежало? – спрашивает Кэти, просовывая руки в рукава непромокаемой ветровки и застёгивая молнию.

Либби говорит:

– Кто-то или что-то, что, похоже, доплыло сюда, на Лестницу Иакова. А сегодня… Франческа. Может, и другие.

– Что-то, способное проплыть две мили?

– Слияние может быть частью морского животного из другого мира – чего-то, что когда-то плавало в чужом океане.

Спеша к кладовой и распахивая дверь, Кэти говорит:

– Дальше.

– Когда оно добралось до Лестницы Иакова – не знаю – может, приняло ещё одну форму, уже сухопутную. Что-то, что хорошо лазает. Может, это вы и слышали на крыше.

В кладовой Кэти сметает с полки пачки макарон, шуршащие пакеты кукурузных чипсов, пакеты сухой фасоли, пластиковые банки с жареным арахисом. В глубине пустой полки сдвижная панель открывает нишу глубиной в фут. В неё втиснут небольшой рюкзак. Внутри – двадцать пять перетянутых банковскими лентами пачек стодолларовых купюр, всего двести пятьдесят тысяч.

Когда Кэти выходит из кладовой, просунув руки в лямки рюкзака и подтягивая поясной ремень, из подвала поднимается затяжной рокот. Стаканы о стаканы, тарелки о миски, сковороды о кастрюли – содержимое шкафов звякает и гремит. Скрипят половицы.

Лис спрыгивает со стула и стремглав несётся в коридор. Там он останавливается, оглядывается на них: шерсть на загривке дыбом, хвост опущен, лапы напряжены.

Когда толчки стихают и остаётся только буря, разбивающая свою плоть о сланцевую черепицу крыши, Либби говорит:

– Вот об этом вы мне и рассказывали за кофе.

Кэти затягивает рюкзак как следует.

– Я не знаю, что там внизу.

– Может, я примерно знаю.

– Ну да, а мне и не надо знать.

Кэти рывком выдвигает хозяйственный ящик, где у неё лежат Tac Light, батарейки и прочие мелочи.

Либби говорит:

– Когда неудавшееся порождение распадается, это, если я правильно поняла из того, что читала, такая мерзкая хлюпающая жижа, клеточный суп.

Кэти даёт ей ножницы и рулон армированного скотча. Прижимает Tac Light к правому предплечью.

– Примотай его, пока я держу. Луч будет светить туда, куда я наведу ружьё.

Пока она обматывает длинную рукоять фонаря виток за витком, Либби говорит:

– Клеточный суп пытается снова стать чем-то, но не может. Он утратил нужную сложность, чтобы принимать указания от материнской массы и формировать себя.

– Хорошо. Хватит. Отрежь скотч.

– Через какое-то время эта жижа из порождения умирает, начинает гнить. Она становится просто удобрением, очень богатым удобрением.

Кэти вспоминает густую траву за домом.

Положив ножницы, Либби говорит:

– Но прежде чем она умрёт, если ей удастся вступить в контакт с живым существом, хоть самым простым, у неё может начаться третья жизнь – ослабленная и недолгая, но всё-таки жизнь. Слияние – в порождение, потом порождение – во что-то ещё более примитивное. Они так предполагали, наблюдая все неудавшиеся порождения в изоляционном боксе.

Девочка хватает со стола дробовик.

Кэти протягивает ей сумку с похоронными урнами.

– Она тяжёлая, но лучше ты понесёшь, а стрелять буду я.

– Она совсем не тяжёлая, – говорит девочка.

– Ладно. Тогда пошли.

– Куда?

– В эллинг.

Кэти берёт AR-15.

– У меня есть канистры с топливом для твоего подвесного мотора, более чем достаточно, чтобы добраться до материка.

– Но в темноте и под дождём, при почти нулевой видимости…

– Я подумала. На моём каютном катере есть компас. Он закреплён сверху на приборной панели. Сорвём его, возьмём с собой. У нас есть шанс.

Дом содрогается.