Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Послание от мёртвого

Больше двух лет назад, когда Кэти впервые прослушала рассказ Таннера Уолша о хождении во сне, эта история значила для неё не больше, чем подтверждение того, что падение этого человека – из знаменитостей в никому не нужные – усугублённое годами изоляции, сделало его озлобленным, возможно, слегка не в себе и склонным к самодраматизации. Теперь, после событий на Рингроке и флотилии дронов, которые, должно быть, прилетели именно оттуда, его слова отзываются в ней так, как прежде не отзывались.

Она предполагает, что должна быть и следующая запись. Наверняка Уолш ещё размышлял об этом событии, которое подтолкнуло его почувствовать себя «избранным для особой роли». Она перебирает кассеты, пока не находит одну с подписью «СНЫ».

Запись на новой кассете была сделана двумя утрами позже последней записи на предыдущей. После ничем не примечательной ночи Уолш пережил ещё одну, во время которой ему снова приснилось, что кто-то зовёт его на Рингрок – тот, кого «там считают мёртвым, но кто не мёртв». Он снова ходил во сне – как и прежде, только в этот раз босиком с первого же шага.

– Во сне я внезапно обнаружил себя в ночи – парящим над домом, затем скользящим над лесом, накреняясь и разворачиваясь с помощью рук, в состоянии восторга – как в тех снах о полёте, какие переживают большинство мальчишек-подростков. Само собой, ничего столь же упоительного мне не снилось десятилетиями. В конце концов я обнаружил себя висящим в воздухе – футов на сорок и более над домом, лицом к Рингроку. Как и прежде, я чувствовал, что кому-то на том острове я нужен и понятен, что он знает мою ценность так, как в моей жизни её не признавал никто. Без слов он звал меня. Я знал, не будучи предупреждён, что если приду к нему на помощь, дар полёта останется со мной навсегда, и я верну себе тот статус и то признание, которые всегда должны были быть моими. Я опустился на землю перед домом. Эта сила была дарована мне лишь как демонстрация. Чтобы заслужить её, я должен был добраться до Рингрока по собственной инициативе. Я не могу передать, насколько эмоциональным был этот сон, насколько сильно я ощущал, что меня хотят, что мной дорожат, что меня любят. И всё же… всё же под моим восторгом – возможно, на уровне инстинкта – я чувствовал угрозу. Тем не менее я стоял там, мучительно тоскуя по Рингроку, – и проснулся, чтобы обнаружить: я не во дворе, а на берегу, стою босиком на каменистом пляже, и вода плещется у пальцев ног. Когда я понял, что мой полёт был фантазией, экстаз испарился. Меня накрыл страх. Если бы я не был человеком настолько здравомыслящим, насколько вообще доводилось живым, я бы обеспокоился своим душевным здоровьем. Но если что-то и не так – то не со мной. Не так с Рингроком. Местные говорили мне, будто это объект Агентства по охране окружающей среды, который они закончили строить за год до того, как я купил Лестницу Иакова. Может быть. Но когда я выхожу в интернет, чтобы поднять публичные документы, выясняется, что Рингрока словно не существует. Что-то здесь нечисто. Считаю необходимым узнать об этом месте всё, что возможно. Закончив эту запись, я отправляюсь на материк, в административный центр округа, и выясню, что говорят документы об этом загадочном острове. Я чувствую, что – через посредство какой-то необычайной силы – я избран тем писателем, чей талант достаточно велик, чтобы превратить этот материал в книгу исключительной важности.

Когда запись Уолша заканчивается, Кэти выключает маленький аппарат. Долго смотрит на него. Переводит взгляд на одно кухонное окно, закрытое шторами, затем на другое. Делает глоток вина.

Снаружи жужжаще-визгливый звук больших дронов постепенно усиливается: они возвращаются с дальнего конца Лестницы Иакова. Очевидно, они не нашли того, что ищут, но продолжают поиски.

Кто бы ни следил за камерами на дронах, он знает: Кэти дома – и относится к этому вторжению враждебно. Вспышка выстрела из её пистолета – возможно, уже лежащая где-то в видеоархивах, – доказывает, что она дважды стреляла по беспилотникам. Хотя ни в один она не попала, власти могут решить завтра нанести ей визит.

Кэти гадает, кто придёт и чего они от неё захотят. Если она скажет, что действовала на эмоциях – защищая свою собственность и опасаясь за безопасность, – это вряд ли вызовет у них сочувствие. Сейчас такое время, когда свободы хрупки. Те, у кого власть, громко и без умолку говорят о сострадании, но редко его проявляют.

Она включает диктофон, прибавляет громкость и слушает следующую запись Таннера Уолша – сделанную через семь часов после предыдущей, по возвращении из административного центра округа.

– Что обо всём этом думать? Согласно окружным записям и подшивкам сохранившейся здесь газеты, сорок лет назад Министерство внутренних дел США изъяло Рингрок в порядке отчуждения для государственных нужд. Инвестиционный траст недвижимости, которому он принадлежал, не протестовал. Передачу оформили по соглашению о неразглашении, так что, полагаю, трасту хорошо заплатили. Инженерный корпус армии США, работая с частным подрядчиком, который специализируется на деликатных военных и правительственных проектах, построил на Рингроке объект. Некоторые говорят, что EPA содержит там станцию мониторинга озера. Чушь. Скорее всего, когда-то это была лаборатория биологического оружия – так я думаю. Что бы там ни было теперь, люди, работающие на Рингроке, живут там же. Как на антарктической исследовательской станции, за тысячу миль от всего. Что это значит? Стоит журналисту или чиновнику штата проявить любопытство – они отступают, и быстро, почти в панике, будто кто-то на день забрал одного из их детей, просто чтобы показать, что может случиться. Я как никогда уверен: здесь большая история, способная перевернуть карьеру. Ходят слухи, что военные успешно исследуют психические способности. Не на Рингроке ли это делают? Тот, кто зовёт меня на Рингрок, – разве это не свидетельство телепатии? Не держат ли там в заключении какого-нибудь одарённого человека? Я должен быть осторожен. Всё обдумать. Я не безрассуден. И я не из тех, с кем можно просто так связываться. Какая-то сила избрала меня, воззвала ко мне. Как часто такое бывает – чтобы тебя звали к величию? Но нужно учитывать цену. Требуется благоразумие. Я не из тех, кто пасует перед опасностью, но я обязан быть благоразумным. Если телепат ищет моей помощи, он наверняка жертва, невинный, над которым издеваются. Но он – или она – может совершенно невинно вынудить меня подвергнуть себя смертельной угрозе. Я поступлю правильно – как поступал всегда. Но я должен рассмотреть это со всех сторон. Пока я не решу, какое действие мудрее всего, я приму меры против хождения во сне. Сегодня на материке я купил простое устройство безопасности на батарейках, которое буду каждую ночь вставлять между входной дверью и косяком. Когда дверь откроется, сработает сирена. Она очень пронзительная и разбудит меня. Я ничего не боюсь и никогда не отступаю перед опасностью. Но здесь происходит нечто чрезвычайно странное, и мне нужно понять это, прежде чем действовать дерзко.

Запись заканчивается. На кассете остаётся больше сорока минут незаписанной ленты.

Снаружи ночь кажется бесконечной паутиной перекрещённых проводов, натянутых раздражённым током, – но на самом деле это лишь гул дронов: они возвращаются к южному концу острова, проходя над задним двором, над домом.

Кэти смотрит в потолок. Гул, словно от целого улья, достигает пика и постепенно стихает, пока строй уходит на юг – над пирсом и эллингом, над водой, от которой звук отражается более плоско. Они возвращаются на Рингрок.

Перебирая кассеты в коробке, она не находит другой с подписью «СНЫ» – и вообще ни одной, на которой было бы слово, намекающее, что там есть запись с датой позже дня, когда Уолш вернулся из административного центра округа.

Завтра она сможет продолжить поиски. На сегодня ей Таннера Уолша достаточно.

В бокале ещё половина вина. Она смотрит на каберне, пока гул дронов не затихает. Потом несёт бокал к раковине и выливает вино в слив.

На всякий случай

Она должна исходить из того, что кто-то придёт – если не этой ночью, то утром. Объяснить дроны. Наговорить ей лжи и усыпить бдительность. Возможно, провести обыск на местности на Лестнице Иакова и убедиться, что тот, кого дроны не смогли найти, на самом деле здесь не прячется. Узнать насчёт её пистолета.

Вместо того чтобы заменить два израсходованных патрона в 9-мм Glock, она возвращает его в кухонный ящик, откуда доставала раньше, – там его легко найдут при обыске.

В её мастерской вдоль одной стены стоят шкафы: две пары высоких дверец закрывают две секции полок. Она переделала всё это сама вскоре после переезда на остров, подогнав под состаренную сосну, которую когда-то использовал Джо Смит.

Потайная защёлка освобождает полки за правыми дверцами. Они выезжают на колёсиках, унося с собой и маскирующий плинтус. За ними скрыта ниша глубиной в фут; на полках – герметичные коробки с боеприпасами и запасные магазины к её разному оружию.

Она снаряжает два магазина для 9-мм пистолета, который держит в ящике тумбочки у кровати в спальне. Убирает их в карман.

Полки за левыми дверцами тоже выезжают. Эта вторая тайная ниша достаточно глубока, чтобы вместить двенадцатикалиберный дробовик и AR-15. Она закрепляет их у стены и снова закатывает полки на место.

Её внимание притягивает картина на мольберте. Маникюрный салон, лавка мороженого и районная пиццерия.

Если бы кто-нибудь купил холст и повесил его на стену здания через улицу от торгового рядка, который здесь изображён, любой мог бы решить, что это не картина, а окно – так страстно выполнен гиперреализм, так хитроумен тромплёй. Однако работа пока не передаёт правды этой сцены – смысла, ужаса.

Она уходит в спальню. Закрывает дверь. Запирает.

Она достаёт второй Glock из ящика у кровати и кладёт пистолет на тумбочку рядом с двумя запасными магазинами.

Через несколько минут, уже в постели, она выключает лампу. Она не боится темноты. Она живёт во тьме уже два года, десять месяцев и восемнадцать дней.

3:26 ночи

Что-то будит её, и она поворачивает голову на подушке, чтобы взглянуть на цифровые часы.

Хотя глаза уже привыкли к темноте, в комнате так черно, что она различает только зелёные цифры на табло и бледный прямоугольник плиссированной шторы на окне.

Луна высоко и скоро станет полной. Если бы этого лунного светильника не было, одного звёздного света, возможно, не хватило бы, чтобы отличить окно от стены.

Она лежит на спине, прислушиваясь к глубокой тишине. Она не слышит ни собственного сердца, ни даже ритма медленного, неглубокого дыхания.

Может, сон свернул в неприятную сторону и заставил её стряхнуть с себя сон. Если так, она его не помнит.

Тишина держится.

Ещё каких-то три года назад, когда Кэти было тридцать три, такая тишина убаюкала бы её снова. Теперь непрерывная тишина может казаться ей такой же подозрительной, как любой звук, который её нарушает.

Чтобы не заработать бессонницу, она закрывает глаза и пытается удержать ум на запомнившихся образах спокойствия, на картинах, которые всегда её успокаивают. Снежно-размытая «Городская сказка» Чайлда Хассама. «Натюрморт с зажжённой свечой» Питера Класа. Она останавливается на этой удивительной, волшебной работе Джона Сингера Сарджента – «Гвоздика, лилия, лилия, роза».

Что-то ударяется о стену дома – мягкий глухой стук.

Кэти открывает глаза, садится на край кровати. В изумрудном свете цифр на табло она берёт в руку пистолет.

За первым звуком следует более тихий. Кажется, он доносится со стены, где окно.

Она легла спать босиком, но в джинсах и футболке – на случай если драма, что взбудоражила вечер, окажется лишь первым актом. Она встаёт, сжав пальцы ног в коротком ворсе ковра навахо.

Тишина возвращается, держится минуту, две – но она ей не верит.

На этом острове нет крупных животных – ни оленей, ни рысей, уж тем более медведей, – которые могли бы тереться о дом или стукнуться о него. Самые крупные хищники на Лестнице Иакова – рыжие лисы. Немногие совы охотятся по ночам и в полёте бесшумны; сидя на насесте, они либо выкрикивают свой фирменный клич, либо не подают голоса вовсе.

Осторожно обходя кровать, Кэти в темноте пробирается к окну.

Сойдя с ковра, она ощущает под ногами прохладный дубовый пол; холодок на мгновение пробегает от ступней по позвоночнику к затылку. Когда она делает шаг перед окном, скрипит половица.

Лунного света на западной стороне дома достаточно, чтобы сквозь стекло отбрасывались бледные тени защитных перекладин – на полупрозрачную ткань шторы.

Створчатое окно – квадрат тридцать на тридцать дюймов, достаточно большой, чтобы в него пролез незваный гость, если бы не перекладины, делящие проём на четыре квадрата. Каждая четверть – всего пятнадцать на пятнадцать дюймов.

Она стоит и смотрит на большой, смутно отпечатавшийся знак «плюс», прислушиваясь. Раньше, когда она была снаружи, поднимался лёгкий ветерок. Если он усилился до ветра, она его не слышит.

У неё перехватывает дыхание и учащается сердцебиение, когда сияние резко тускнеет и тени перекладин блекнут, пока не становятся почти неразличимыми – будто кто-то подошёл вплотную к окну снаружи и заслонил лунный свет.

Кэти корит себя за то, что так легко пугается. Ничего не произошло, кроме того, что полоска облака прикрыла часть яркого, изрытого кратерами диска.

За шторой что-то щёлкает по оконному стеклу.

Вздрогнув, она втягивает воздух, но палец так и не перемещается с предохранительной скобы на спуск. Скорее всего, дует лёгкий ветер и просто швырнул в стекло сухой ломкий клочок чего-то.

Клик, клик. Клик, клик, клик.

То ли ветер разыгрался, то ли кто-то проверяет стекло. Но зачем проверять его, если перекладины не дадут войти даже в том случае, если стекло разобьют?

Клик, клик.

Если там кто-то есть, он не может её дразнить, зная, что она стоит по эту сторону окна, – ведь здесь нет света, который выдал бы хотя бы самый смутный её силуэт.

Клик, клик, клик.

В начале лета июньские жуки целую неделю-другую бьются в окна, пока не выбьются из сил, но для этих жуков ещё слишком рано.

Она ждёт. Она слушает. Снаружи становится светлее, и тени перекладин снова темнеют на шторе.

Так что расслабься. Это всего лишь облако, которое теперь развернулось, отступило от луны. И ветерок – всего лишь ветерок, несущий то или это.

Кэти нащупывает шнур шторы и находит его.

В толстых каменных стенах этого дома окна утоплены в глубокие ниши, на уступы которых могли упасть принесённые ветром кусочки мусора. Лунный свет теперь, пожалуй, достаточно яркий, чтобы она увидела, что именно ударилось о стекло.

Она уже собирается потянуть за шнур, поднять штору – но медлит. Она не понимает, почему не рвёт его вниз. Вернее, понимает, но не хочет признаться себе в тревоге, потому что, чёрт возьми, она не из тех женщин.

Шорох где-то в другом месте дома отвлекает её от окна, и шнур выскальзывает из её руки.

Пытливый ум

Кэти знает этот небольшой дом так же хорошо, как чемпионка-гимнастка знает собственное тело. В кромешной темноте это место ей знакомо не меньше, чем при ярком свете. Она движется по комнатам с уверенностью человека, который слеп от рождения и никогда не жил нигде, кроме как здесь.

В прикроватной тумбочке у неё лежит маленький фонарик, но она оставляет его на месте. Если кто-то проверяет оборону жилища, ей не хочется рисковать и выдать ему своё местоположение. Лучшее, на что она может надеяться, – что он решит, что сейчас в доме никого нет. Если он придёт к такому выводу, то в попытке проникнуть внутрь станет смелее, даже безрассуднее. И если всё дойдёт до худшего, фактор внезапности окажется на её стороне.

Она быстро проходит из спальни в соседнюю кухню. Цифровые дисплеи на бытовой технике дают скудный свет – от него у неё появляется ощущение, будто она под водой.

Дребезжащий звук тянет её в коридор, мимо гостиной слева и студии справа, к входной двери. Кто-то, похоже, яростно – глупо – крутит дверную ручку туда-сюда, словно по-пьяному убеждён, что она рассыплется, если дёргать достаточно настойчиво.

Под этим жёстким лязгом ей мерещится едва уловимый звук дуба под нагрузкой – будто кто-то огромный и сильный наваливается на дверь всем весом, пытаясь продавить её. Но, возможно, это всего лишь плод воображения.

Потенциальный вторженец отступает. Ночь проваливается в тишину.

Сжав пистолет в двух руках, она ждёт.

– Ави, – шепчет она; это и зов, на который нельзя получить ответ, и напоминание самой себе об Обещании, которое она должна сдержать. Её жизни не закончатся здесь, не этой ночью.

Новый переполох заставляет её пройти через арку слева, в гостиную. Скребущий звук. Будто что-то когтями цепляется за камни, из которых сложена передняя стена дома. Ищет зацепку, карабкается.

Она следует взглядом за звуком и понимает тот миг, когда незваный гость перебирается на крышу.

За год до смерти Таннер Уолш заплатил кровельной компании, чтобы та приехала с материка, заменила износившееся основание и уложила новый сланец. Обшивка крыши крепкая, по сланцевым скатам легко передвигаться.

Скромная гостиная обставлена в основном креслами – их четыре, и у каждого есть подставка для ног, хотя сама она всегда садится в одно и то же, а остальные три держит в запасе. Не имея ориентира в виде призрачного сияния штор, подсвеченных луной, она лавирует между креслами и подставками и подходит к очагу как раз в тот момент, когда по дымоходу отдаётся жестяной звяк, а затем тонкий визг.

Незваный гость, похоже, осматривает – или пытается вырвать – искрогаситель, закреплённый на колпаке дымохода. Вскоре он оставляет эту затею.

Когда гость перебирается через конёк на задний скат крыши, Кэти следует за ним. Из гостиной – в коридор, в кухню. Она успевает ко второму камину как раз в тот момент, когда второй искрогаситель проверяют тем же звяком и визгом.

Ни у одной трубы дымовой канал не настолько широк, чтобы в него мог пролезть человек. Поскольку она пользуется обогревателями, а не топит дровами, заслонки всегда плотно закрыты – на случай мышей, которые способны протиснуться в щель шириной всего в четверть дюйма. Ничто не может проникнуть в дом через эти два вертикальных хода.

Тишина возвращается. Она стоит, прислушиваясь к вторженцу, а он – или оно – будто прислушивается к ней, пытаясь уловить хоть какой-то звук с её стороны. Проходит, может быть, минута, и шум наверху быстро уходит к карнизу. Водосточный желоб откликается вибрирующей нотой – и крыша остаётся пустой.

Она ещё какое-то время стоит в ожидании. Потом садится за кухонный стол и ждёт развития событий – но событий нет.

– Енот, – говорит она в вернувшуюся тишину.

Поведение незваного гостя вполне похоже на поведение любопытного енота.

И будь не одна досадная подробность, она бы списала всё на такого зверька. Однако за двадцать шесть месяцев, что она живёт на Лестнице Иакова, она ни разу не видела енота.

Белки, крысы, мыши, землеройки, бурундуки, кролики, куницы, лисы, ондатры, птицы множества видов – остров поддерживает разнообразную популяцию. Кэти почти каждый день по паре часов обходит свои владения. Она часто делает наброски и пишет с натуры. Она знакома с большинством животных, с которыми делит этот дом, со всех сторон окружённый водой.

Если бы на острове водились еноты, она видела бы их часто. Хотя они охотятся по ночам, они любопытны и всегда что-то исследуют. Они нередко дерзкие, иногда даже опасные из-за острых, как бритва, когтей, но никогда не робкие.

К тому же самые крупные еноты весят двадцать пять-тридцать фунтов. Судя по звуку, она считает, что существо на крыше – если это и не человек – весило по меньшей мере пятьдесят-шестьдесят фунтов.

Не в силах снова уснуть, она в полутьме варит кофе. Садится за стол, пьёт чашку за чашкой. Думает о Рингроке, о глубинных бомбах, о роившихся дронах. Её бодрствующая жизнь стала страннее любого сна.

Зашторенные окна светлеют. Приходит рассвет – и вместе с ним ничего хорошего.

Часть вторая

Гости

Ганнер Линдблом

Кэти не разговаривала с риэлтором примерно с тех пор, как прошёл месяц после закрытия сделки по острову. Когда дела были закончены, он пригласил её поужинать. Ещё раньше она поняла, что он к ней неравнодушен, но старательно не давала ему ни малейшего повода подумать, будто это взаимно. Он был хорошим человеком – умным, добрым, с чувством юмора. Поэтому она отказала ему как можно мягче и тактично.

Он принял отказ настолько воспитанно и деликатно, что Кэти хотелось объяснить ему, почему роман – последнее, для чего в её новой, островной жизни есть место, чтобы он точно знал: дело вовсе не в нём. Пользуйся она фамилией мужа, Линдблом, возможно, понял бы; но, не желая, чтобы её определяла трагедия, она вернулась к девичьей фамилии – хотя в душе оставалась той, кем стала в день своей свадьбы.

Рассказать ему – да кому угодно – правду значило бы навлечь на себя жалость, которую она не вынесет. И ещё: она уверена, что, делясь своими чувствами, неизбежно обесценит их. В великом страдании есть нечто священное, и именно эта священность делает боль терпимой. Чтобы говорить о прошлом, описать перенесённое, у неё есть только слова – а слова для этого слишком бедны; одни лишь слова сведут священное к бульварной сенсации. И тогда у неё не останется ничего.

Теперь Ганнер отвечает на её звонок так, словно они разговаривали только вчера.

– Кэти, как приятно слышать ваш голос.

– Вы звучите бодро, – говорит она, и слова кажутся ей неправильными, словно в этой изоляции у неё чахнут навыки общения. – То есть я надеюсь, что вы правда в порядке.

– Я в полном порядке, – заявляет он. – Всегда в делах. А как вы? Нашли то спокойствие, которое искали на Лестнице Иакова?

– О да. Здесь красиво. Красиво и тихо. Здесь жизнь идёт так медленно, что кажется, время почти остановилось. Никакой суеты, от которой я и уехала.

Он звучит удивлённо, возможно, чуть разочарованно.

– Честно говоря, я думал, что к этому времени вы уже устанете и позвоните, чтобы выставить Лестницу Иакова на продажу. Знаете, Кэти, дальше на север, в архипелаге, есть острова, расположенные ближе друг к другу. Там тоже можно иметь и уединение, и спокойствие, но при этом – своего рода соседство. Некоторые острова даже соединены пешеходными мостиками.

– Нет, то, что у меня здесь, мне подходит. Более того, я пишу о Лестнице Иакова – философствую о природе, изображаю из себя Торо с прудом побольше.

– Я бы с удовольствием прочёл то, что вы написали.

– Мне, наверное, всегда будет слишком неловко за свою прозу, чтобы пытаться её публиковать. Но в последнее время я стала записывать в дневник и кое-что из истории, помимо наблюдений за флорой и фауной, погодой и жизнью вообще. Не хочу звучать мрачно, но я поняла, что не знаю, как умер Таннер Уолш. Я думала, что от сердечного приступа, а потом сообразила: никто ведь этого так и не сказал.

После едва заметного колебания Линдблом говорит:

– Насколько вам известно, он был, можно сказать, печальным случаем: знаменитость, признание – а потом долгое и тяжёлое падение. И всё же он не был в депрессии, всегда вынашивал планы возвращения. По данным вскрытия, уровень алкоголя в крови был высокий, очень высокий, но никаких наркотиков в организме не обнаружили. Причина смерти – утопление. Лодочник заметил тело Уолша, плававшее в озере, на нём была пижама. Позже на его причале нашли один тапочек. Второй, должно быть, ушёл в воду вместе с ним. Скорее всего, он упал, а не прыгнул. Берег там обрывается резко. Глубина такая, что могла доставить ему серьёзные проблемы, если он не умел плавать – или был слишком пьян, чтобы хорошо держаться на воде.

А может, думает Кэти, он пытался упиться до такого сна, из которого его нельзя разбудить, чтобы уйти в лунатизм, но что-то, что звало его, всё же убедило: он сможет пройти по воде две мили.

– Какой ужас, – говорит она.

– Я не утаил от вас эту информацию, когда вы покупали Лестницу Иакова, не из каких-то дурных побуждений, – уверяет её Линдблом. – Просто казалось: парень и так натерпелся унижений. Не было смысла делать его печальную и довольно глупую смерть частью местных баек. Надеюсь, теперь вы не разлюбите остров.

– Нисколько, – уверяет она. Она не спрашивает его, помнит ли он дату смерти Уолша. Она не сомневается, что это случилось в ночь после того дня, когда писатель ездил в окружной центр, чтобы собрать сведения о Рингроке.

– На Земле нет такого места, где люди не умирали бы жалко, – говорит она. – Я спросила, вы ответили – и на том всё. Ещё одно. Вы слышали про все эти взрывы в Рингроке вчера днём? Вы знаете, что там произошло?

– Да, на материке мы это слышали, но у нас не было такого места в первом ряду, как у вас. Спите спокойно. Никаких настоящих взрывчатых веществ не было.

– Звучало как глубинные бомбы.

– По словам EPA, весь этот грохот был – цитирую – «всего лишь механическими звуковыми устройствами, имитирующими звуковые волны, создаваемые взрывами». Они проводили эксперимент, чтобы понять, в какой мере звук влияет – положительно или отрицательно – на водоросли.

Она говорит:

– Зебровые мидии, которых десятилетия назад занесли сюда, очистили воду.

– Ещё бы. Но EPA хочет найти способ справляться с водорослями, который не потребует запускать в воду чужеродный вид.

Кэти не говорит, что EPA несёт чушь. Линдблом явно из тех наивных душ, которые верят тому, что власти говорят им от имени науки. В наши дни «наука» часто не более чем прикрытие. Она не спрашивает его о дронах. Если бы на материке знали о дронах, он бы сам выложил любые выдумки, которые сочинили жители Рингрока, чтобы объяснить их.