Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Не показывай страха

Кэти больше не думает, что любой человек со значком на груди станет выдвигать против неё высосанное из пальца обвинение, лишь бы конфисковать оружие. Они даже не будут делать вид, будто действуют в рамках Конституции. Лишив её возможности уйти – выведя из строя катер и каким-то образом превратив её iPhone в бесполезный кусок электроники, – её враг (или враги) ясно дали понять: они исходят из того, что законы существуют, чтобы их нарушать, и что в той игре, которая здесь ведётся, правил нет.

Достав из спрятанного в мастерской тайника полуавтоматический дробовик с пистолетной рукояткой, она прячет его в кухонном шкафчике для швабр вместе с коробкой патронов. Заряжает AR-15 и три запасных магазина.

На кухне она кладёт винтовку на стол, пока на скорую руку, уже поздно, перекусывает: бутерброд с ветчиной, сыром хаварти, горчицей и ломтиками помидора. Запивает ледяным пивом. В нынешних обстоятельствах капля алкоголя, похоже, лучше успокаивает нервы, чем очередной удар кофеина.

Она могла бы остаться в запертом доме, с оружием под рукой, готовая отбить любую попытку вломиться внутрь. Одно из толкований происходящего подсказывает: всё, чего власти хотят от неё, – чтобы она не лезла им под ноги и не предупредила никого на материке о том, что на Рингроке случилась беда и что последствия докатились до Лестницы Иакова; когда они найдут своего беглеца или замоют то, что натворили, они оставят её в покое – растерянную, но живую и невредимую. Проще всего затаиться и ждать, пока всё это закончится, пока жизнь не вернётся к тому, что по её исковерканному определению теперь называется нормальностью.

Этот план не учитывает затонувший катер. И не допускает, что агенты ISA могут оказаться не теми, за кого себя выдают, – или что они вообще могут быть мертвы, оставив её на Лестнице Иакова один на один с одним или несколькими незнакомцами ещё более низкого пошиба и с ещё худшими намерениями.

Запереться – значит уступить тем, кто уже попрал её частную жизнь и её собственность. Полшага до трусости. Умиротворение никогда не работает. Слабость приглашает к новым злоупотреблениям.

Но и бросать им вызов так яростно, чтобы загнать их в угол, тоже нельзя. И всё же она должна не показывать страха, дать им понять, что она готова к худшему, если они вздумают и дальше посягать на её права.

Доев бутерброд и допив пиво, она выходит из дома: Glock 9 мм – на правом бедре, AR-15 – на ремне через плечо, в руке – бинокль. Она запирает дверь.

Она демонстративно патрулирует с оружием, но следит не только за угрозами. Есть шанс, что она увидит что-то – пусть даже на первый взгляд незначительное, – что поможет ей понять, что здесь происходит.

На верхней площадке лестницы, ведущей к берегу, она осматривает пляж и лодочный сарай, затем поднимает бинокль и наводится на остров Оук-Хейвен, в полумиле отсюда. Большой дом в стиле Кейп-Код с белой колоннадой веранды, огибающей три стороны, выглядит цитаделью здравого смысла и покоя.

На передних ступенях веранды сидит женщина. На лужайке стоит девочка и тоже смотрит в бинокль – изучает далёкий Рингрок.

Бинокль у Кэти – самый мощный из тех, что продаются на рынке. Картинка подтягивается настолько чётко, что она уверена: это та самая девчонка, которую она видела три или четыре раза, проходя мимо Оук-Хейвена на своём каютном катере. Светловолосая, лет тринадцати-четырнадцати, спортивная. Дважды она видела, как та отрабатывала на газоне перевороты и колесо.

То, что девочка смотрит на Рингрок, может означать тревогу – или хотя бы любопытство – из-за вчерашних событий, но взрослая на ступенях выглядит совершенно расслабленной: об этом говорит и её поза, и то, что она не сидит с оружием наперевес. С такого расстояния Кэти не разглядеть выражение лица женщины, но похоже, что семью на Оук-Хейвене никто не держит под прицелом.

Кэти опускает бинокль и идёт вдоль обрыва, минуя юго-восточный угол Лестницы Иакова. Ещё ярдов через пятьдесят она останавливается. Сначала оборачивается – убеждается, что никто не вошёл во двор у неё за спиной и не вышел на луг за двором, – потом всматривается в тёмную линию деревьев вдали, и лишь после этого поворачивается на юг и снова поднимает бинокль.

На Рингроке ничего не движется. Какая бы ни случилась там накануне беда, она, должно быть, уже разрешилась. Ни лодок, ни самолётов – никто не идёт к острову и никто не уходит от него. На длинном каменном молу не видно ни души – как и нигде вдоль берега.

Она вспоминает записи Таннера Уолша в дневнике о психическом «зове» – будто кто-то нуждался в нём; этот призыв заставил его ходить во сне и, возможно, в конце концов привёл к смерти – к утоплению.

За двадцать шесть месяцев здесь она ни разу не слышала такого призыва – ни во сне, ни наяву. Если то, о чём говорил Таннер Уолш, было правдой, почему же её не позвал – так же – тот необыкновенный человек, которого, возможно, каким-то образом удерживают на Рингроке? Может быть, чтобы услышать и почувствовать этот таинственный притяжитель, нужно быть чудовищно пьяным. Иногда она позволяет себе лишнего вина, но объёмы скотча, которые вливал в себя Уолш, делают её редкие излишества с каберне не более опьяняющими, чем воскресное причастие.

Пока она разглядывает Рингрок, её ощущение меняется. Вместо того чтобы означать восстановление порядка после катастрофы, нынешняя неподвижность может говорить о том, что никто не пережил случившегося. Предчувствие беды выползает из самого тёмного подвала её подсознания – из места, где самые шелудивые суеверия не поддаются изгнанию даже в самых современных умах. Ледяной озноб интуиции пробегает по коже, и она понимает: то, что произошло на Рингроке, не закончено – оно только начинается.

Таинственный остров уменьшается, когда она опускает бинокль. Без увеличения он ещё сильнее похож на остров мёртвых.

Далеко за Рингроком, низко по горизонту, на юге и западе медленно поднимаются тёмно-серые тучи – будто весь материк за изгибом Земли объят пожаром.

С тех пор как она поселилась на Лестнице Иакова, она ни разу не смотрела прогноз погоды. Ни солнце, ни ливень, ни метель не способны сделать её день лучше или хуже. Погода будет такой, какая она есть, а она пройдёт сквозь неё так же равнодушно к её воздействию, как равнодушна сама Земля в своём вечном вращении.

По прошлому опыту она ждёт, что буря придёт к ночи. Возможно, дробный барабанный стук дождя по крыше поможет ей уснуть.

Крик

Пройдя почти всю длину невысокого обрыва над южным берегом, заявив о себе тем, что не прячется, что поднимает флаг и не поддаётся запугиванию, Кэти завершает свой первый дневной обход тем, что возвращается к дому и обходит его кругом, проверяя, всё ли на месте.

Так она и заворачивает за угол – и видит Майкла Дж.: он присел, увлечённо расследуя какой-то запах, который его заинтриговал; пушистый хвост вытянут строго назад. Он поднимает голову, на миг смотрит на неё – и тут же снова принимается нюхать.

Шерсть у лиса на загривке вздыблена вдоль всей спины, и эта деталь заставляет Кэти понять: он унюхал то самое место – под перекошенным участком водосточного желоба, под одним из двух кухонных окон, – где утром она обнаружила разрытую землю, словно вороны выдёргивали куски дёрна в поисках личинок. Оттуда тянуло чем-то вроде аммиака. Вывороченные комья земли, разодранный дёрн и нетронутая трава выглядели так, будто их припорошило порошкообразным налётом, похожим на ложную мучнистую росу. Она собиралась вернуться сюда с фунгицидом, но уж точно день выдался не для забот о газоне.

Аммиачная вонь исчезла, как и бледный порошкообразный налёт. Газон… починился. Невозможно. Полностью. Яростно. Неровным кругом примерно восемь футов в диаметре – там, где весенняя трава была короткой и редкой и утром её только что выдрали клоками, – теперь стоит густая, сочная зелень высотой в четыре–шесть дюймов, такая плотная, как шерсть у лисьего хвоста, и растёт вплотную к стене дома. Куски разграбленного дёрна всё ещё лежат тут же, но почти теряются в новой, глубокой чаще стеблей. Никакое удобрение, которое она могла бы купить, не вырастило бы траву настолько роскошную – и за какие-то считаные часы. И землю не поливали, чтобы добиться такой силы роста.

Рыжий лис движется так, как движутся лисы: настороженно и грациозно, обнюхивая периметр этого круга необъяснимо буйной поросли. Шерсть на загривке у него остаётся дыбом, и он избегает ступать на новую траву, будто она может внезапно обвиться вокруг его лап и утянуть вниз, как насекомое – венерина мухоловка.

Кэти наклоняется, собираясь провести ладонью по траве, и в этот миг первый крик разрывает ткань дня. Это и рёв, и визг – ничего подобного она никогда не слышала: одновременно человеческий и нечеловеческий, вой отчаяния, в котором слышится и острая, почти ликующая нота, словно два голоса – добычи и хищника – так слиты в гармонии, что звучат как один.

Лис и Кэти вздрагивают. Майкл Дж. вскакивает на задние лапы – на мгновение, точно позируя для балета дикой природы. Потом срывается на все четыре и мчит прочь, мимо дома, к восточному берегу, возможно – к концу пирса, где раньше он уже находил убежище.

Крик повторяется – из-за луга, из дальнего леса. Будто тварь с лютыми зубами и бритвенно-острыми когтями разрывает сама себя, одновременно вопя от боли и экстаза, торжествуя в собственном саморазрушении.

Когда громкий, пронзительный плач затихает, Кэти стоит настороже, как никогда. Хотя её трогают и великая музыка, и великая литература, сильнее всего на неё действуют образы, нагруженные смыслом и чувством, – что естественно для человека, чьё дарование лежит в области визуального. До этой минуты она бы ни за что не поверила, что звук способен так же глубоко леденить, как «Сатурн, пожирающий своего сына» Гойи – или другая, безымянная картина того же художника: голова панически испуганной собаки, которая вот-вот исчезнет в зыбучем песке. Этот крик – голос олицетворённого нигилизма, безумный и свирепо пустой вопль ярости из-за самого факта существования мира.

В беременной тишине, которая следует за ним, Кэти парализована бдительностью: инстинкт предупреждает, что такой чудовищный крик должен сопровождаться внезапным нападением, которое может прийти откуда угодно – с неба или даже из самой земли, – хотя кажется, что вопль вырвался из леса.

Сотни птиц всех видов вдруг взрываются из крон, словно и они, как Кэти, на миг оцепенели от этой странности и от подразумеваемого в крике предельного насилия. Их разные переклички в полёте сталкиваются в хоре тревоги и беды. Они взмывают, ныряют, мечутся без привычной грации – как вихрь листьев, подброшенных бешеным ветром, – и на миг кажется, что они вот-вот снова осядут на ветви. Но затем, словно вороны, пеночки, танагры, юнко и дубоносы – птицы одного вида, они разом берут курс на восток, пролетают над берегом и над озером, будто покидая Лестницу Иакова и уходя на материк.

Кэти смотрит на невозможную траву, зеленеющую у её ног.

Она смотрит на ту часть неба, в которую исчезли птицы.

Она переводит взгляд на юг, где Рингрок темнеет на фоне низкой чёрной стены поднимающихся туч.

Когда она снова обращает внимание на лес, в её мысленном взоре возникает картина Генри Фюсли, «Кошмар», написанная им в 1781 году. Женщина, раскинувшаяся на сбитой постели, то ли мертва, то ли видит сон о смерти; на её груди сидит мерзкий демон с безумными глазами, а из тени за всем этим наблюдает обезумевший слепой конь – глаза белые от катаракты.

Кэти содрогается. Чары рушатся. Она заканчивает обход дома. Когда она отпирает дверь, ключ скользит в её влажной от пота руке.

Лупо и Хамал вместе

В те далекие времена, когда Кэти была одержима идеей мести, которую она никогда не осуществит, изучая фотографии Хамала, она не видела на его милом лице никаких признаков жестокости в его сердце. Он привлекательный подросток, а к двадцати двум годам становится еще красивее. Его взгляд всегда открытый и прямой. Его улыбка обаятельна. В портрете честный художник стремится с помощью тонких приёмов передать истинную суть предмета, но природа – обманщица, делающая из ягнят чудовищ.

Когда Хамалу исполнилось четырнадцать, его рост составлял шесть футов, а вес – сто восемьдесят фунтов. Он и двое других членов банды обвиняются в убийстве еврейского ресторатора, который был зарублен мачете. Из-за чрезвычайного насилия и того, что это преступление квалифицируется как преступление на почве ненависти, Хамала судят как взрослого. Его сообщники – совершеннолетние люди. Они признаны виновными в убийстве. Из-за сочувствия присяжных к заблудшему юноше с ангельской внешностью Хамал признан невиновным. К семнадцати годам он уже известен как жестокий головорез банды, которому также нравится избивать женщин, с которыми он встречается. Его подозревают в убийстве трех девочек в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет. Полиция разочарована тем, что те, кто сначала хотел дать показания против Хамала, впоследствии всегда пересматривают свое решение.

Хамалу исполнилось шестнадцать, а Лупо – тринадцать, когда первый стал наставником второго. Вскоре они быстро становятся друзьями, потому что у них много общих интересов и взглядов – таких, как любовь ко всем фильмам о супергероях, стремление занять более выгодные должности в банде, вера в снежного человека, пристрастие к девочкам-подросткам, презрение к тем, кто работает ради того, чего они хотят, вместо того, чтобы просто получать это, крутые дизайнерские носки, ярый антисемитизм, вдохновляющие толпы в Твиттере, обрушающие адский огонь на любого общественного деятеля, которого они считают мудаком, и желание создать прибыльный охранный бизнес в пригородном районе, который банда предоставила им в обмен на 50 процентов своей прибыли.

Хамалу двадцать два, а Лупо девятнадцать, они едут по каким-то важным делам на украденном Dodge Charger в тот день, когда жизнь Кэти рушится, а надежды рушатся вокруг неё.

Хэмптон Райс

Если в какой-то момент они решат лишить её удобств – света, тепла и проточной воды, – они выведут из строя генератор.

Она достаёт из запасов в подвале четыре фонаря Coleman, галлонную канистру топлива, коробку свечей и химический туалет. Ставит по фонарю в каждой из четырёх комнат – на случай, если понадобится. Свечи оставляет для кухонного стола, а химический туалет устраивает в углу спальни.

Дом из камня, со сланцевой крышей, почти не горит. Но в шкафу в коридоре у неё с полдюжины огнетушителей; она расставляет их по комнатам.

Что будет, то будет. Кэти не станет мерить шагами бунгало, обгрызая ногти до мяса и пытаясь угадать следующий поворот событий.

Страх полезен, пока он на поводке, как-то сказал Ави, но это всегда плохая собака, если отпустить её разгуливать у тебя в голове.

С тех пор как она поселилась на Лестнице Иакова, она подготовилась – насколько могла – к тому, что в её жизнь снова ворвутся ужас и хаос. Хотя она и не представляла себе сценария из «Сумеречной зоны» вроде того, в котором оказалась, ей нужно довериться укреплённости этого дома, своему умению обращаться с оружием и быстроте собственного ума.

Даже на войне жизнь продолжается, и одно из немногих, что до сих пор приносит ей удовольствие в жизни, – еда. До ужина остаётся больше трёх часов. Она собирается потратить это время на приготовление особенного блюда.

Она достаёт из морозилки вакуумно упакованный стейк филе-миньон на восемь унций, разворачивает его и кладёт в форму оттаивать.

Одно из её любимых блюд – ломтики картофеля, лук и зелёный перец, обжаренные на сливочном масле, с щепоткой соли, щепоткой перца, с щедрой порцией кинзы и с рублеными чёрными оливками, которые добавляются в самом конце. Она начинает с того, что чистит две картофелины и нарезает их в миску с холодной водой.

Окно над кухонной раковиной выходит на юго-юго-запад. Время от времени, переходя от картофеля к луку и к зелёному перцу, Кэти смотрит в сторону Рингрока и на грозовые тучи, поднявшиеся за островом на много миль. Чёрные облака движутся медленно. Они ещё не выглядят сплошной низкой пеленой, скорее создают иллюзию огромной стены, которая разрезает материк. Судя по скорости, дождь придёт уже после ужина.

Когда в следующий раз она смотрит в окно, человек, весь в чёрном, стоит у самого края обрыва, спиной к ней. По росту и тёмным волосам она почти уверена, что это Хэмптон Райс. AR-15 при нём уже нет, а его напарника, Роберта Зенона, нигде не видно.

Он поворачивает голову вправо, потом влево, оглядывая озеро, и даже со ста футов профиль подтверждает: это Райс. Когда он снова обращается к Рингроку, он стоит очень прямо – плечи расправлены, голова поднята. Его внимательная поза, которую он удерживает и удерживает, наводит на мысль, что он к чему-то прислушивается.

Неизбежно Кэти вспоминает описание Таннера Уолша: призыв на Рингрок был не звуком, а ощущением – чувством, что кто-то на том острове хочет его и нуждается в нём, притягательной силой, похожей на магнит, который тянет к себе кусочек железа.

Райс вытягивает руки во всю длину, ладонями к далёкому острову, будто говоря: Я здесь. Видишь меня? Я здесь.

Нет. Это неверное толкование. Он никому не подаёт сигнал. Пока он продолжает держать руки вытянутыми, Кэти начинает думать, что он выражает тоску по чему-то – даже обожание. Это похоже на позу верующего из секты, где проводят шумные, исступлённые службы, и она не удивится, если он вдруг начнёт кричать «аллилуйя» снова и снова.

Держи страх на поводке и продолжай двигаться. Никогда не отступай от столкновения, которое может научить тебя чему-то ценному о твоём положении.

Она берёт со стола AR-15. Ёмкость магазина и контроль отдачи, который даёт это оружие, делают его в этих обстоятельствах предпочтительнее пистолета.

У входной двери – единственной наружной двери – она медлит. Зенон мог бы поджидать её – присев под окном, за углом, прижавшись спиной к стене.

Нет. Поведение Райса слишком странное для приманки. Если он собирается выманить её под огонь Зенона, он будет изображать, будто выведен из строя ранением, или даже подстроит свою смерть.

Она отпирает дверь и ускоряется, когда та распахивается, выходя с винтовкой впереди: левая рука на цевье, правая на пистолетной рукоятке, палец легко лежит на спуске. Она прочёсывает взглядом день слева направо, справа налево.

Зенона нет.

Запирая дверь, она понимает, что надо бы привязать ключ к поясу шнурком или цепочкой, чтобы не выуживать его из кармана и не прятать обратно. Меньше времени – когда на винтовке только одна рука. Меньше шанс уронить ключ и потом наклоняться за ним.

Боком двигаясь к задней стороне дома, она до предела настороже, ловя движение краем глаза.

Хэмптон Райс всё ещё стоит на обрыве, лицом к Рингроку, тянется вперёд обеими руками, словно мог бы ухватить далёкий остров и подтянуть его ближе.

Свет падает с запада под углом в сорок пять градусов: солнце ещё над медленно поднимающимися бастионами чёрных облаков, озеро сине-серое, как сланец.

Ей бы хотелось прижаться спиной к стене дома и окликнуть Райса оттуда. Но рядом нужно учитывать участок необъяснимо буйной травы. Майкл Дж. его опасался. Кэти склонна уважать лисье чутьё.

К тому же она вряд ли узнает что-то полезное от Райса со ста футов. Как мышца, храбрость требует постоянных проверок, чтобы оставаться сильной, когда на неё давит ужас. Она идёт к агенту ISA.

Подойдя ближе, она понимает, что он растрёпан. Чёрная рубашка выбилась из брюк и помялась. Штанины форменных брюк забрызганы грязью, к которой прилипли кусочки сухой травы, обрывки мёртвых листьев, бурые сосновые иглы.

Когда Кэти слышит звук, который он издаёт, она останавливается примерно в тридцати футах от него. Он тихо напевает – как отец, убаюкивающий младенца в колыбели.

– Райс, – говорит она. – Хэмптон Райс.

Он продолжает напевать, а поднятые руки будто раздвигают воздух, словно день увешан занавесями, которые ему хочется ухватить и распахнуть, чтобы увидеть что-то по ту сторону.

– Чёрт тебя побери, Райс, поговори со мной. Что происходит? Что с тобой?

Он замолкает. Опускает руки. Медленно поворачивается.

Волосы у него торчат на лбу, спутанные и жирные. Лицо блестит от пота, хотя день не жаркий.

Он смотрит на неё растерянно, словно не может вспомнить, кто она такая, стоит, безвольно опустив руки вдоль тела, с приоткрытым ртом. Зубы в пятнах, между ними застряли клочья чего-то.

С правого бока рубашка задралась поверх кобуры, в которой нет пистолета.

– Что с тобой? – спрашивает она снова.

Он закрывает лицо ладонями и смотрит на неё между пальцами, словно он ребёнок, которого поймали на шалости.