Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Губки невидимых тисков

День стоит влажный, не по сезону тёплый, и рои мух рождаются словно по дискредитированной наукой теории абиогенеза.

В Range Rover, с поднятыми стёклами и кондиционером, гонящим в салон прохладный воздух, в углу парковки у супермаркета, они едят толстые сэндвичи из гастронома, завёрнутые в вощёную бумагу, и запивают Pepsi. В багажном отсеке Майкл Дж. уплетает нарезанную индейку и пьёт бутилированную воду из одноразовой алюминиевой формы для запекания, которую Кэти купила в магазине, пока ждала сэндвичи.

Они с Либби говорят о том, где им больше всего хотелось бы начать жизнь заново, о советах, которые подготовил Ави, чтобы помочь ей исчезнуть под новой личностью, если она решится на такой выбор, об источнике поддельных, но убедительных документов в Лас-Вегасе. Несмотря на усталость, они обсуждают всё это с воодушевлением, хотя Кэти слышит в голосах обеих ту неуверенность, которая выдаёт сомнение: есть ли у них вообще реальный шанс прожить достаточно долго, чтобы стать кем-то иным, чем они есть сейчас.

Невада далеко. Пока их могли счесть погибшими, поглощёнными Молохом и умершими во второй раз, когда материнскую массу накрыли ядерным ударом. Однако рано или поздно власти поймут, что Range Rover зарегистрирован на Кэти в департаменте автотранспортных средств, и тогда начнётся охота. В материалах, которые доставил ей Суди, Ави объяснял, что GPS излучает уникальный сигнал, по которому любую машину можно быстро найти, и объяснил, как его обнаружить и отключить; это Кэти и сделала, когда перебралась на Лестницу Иакова, на пике своей паранойи. Её Range Rover нельзя отследить со спутника. Мобильные телефоны тоже можно засечь по испускаемой ими микроволновой сигнатуре, но ни у неё, ни у Либби больше нет зарегистрированных телефонов. В бардачке лежит одноразовый телефон, который нельзя привязать к ней; она меняет его раз в восемь-десять месяцев. В хаосе последних событий ISA может потребоваться несколько дней, чтобы понять, что Кэти жива. А может, они уже нашли пустой гараж и разослали общенациональную ориентировку через Национальный центр криминальной информации, о чём Ави её предупреждал; в таком случае у каждого полицейского ведомства страны уже есть описание Range Rover и фотографии Кэти, и им сказано – без конкретики, – что она представляет угрозу национальной безопасности. Если в городке, из которого она бежала, есть камеры наблюдения в общественных местах – например, у причалов, где они оставили её каютный катер, – или дорожные камеры, а в наши дни ни один город не слишком мал, чтобы обходиться без такой слежки, – они будут знать, что с ней была девочка, и догадаются, кто именно. Подменённых номеров будет недостаточно, чтобы скрыться, если их остановят за любое нарушение правил. Невада очень далеко.

Когда они заканчивают есть, Кэти едет в гипермаркет в двух кварталах от магазина. У неё список размеров, который дала Либби. Их одежда высохла ещё несколько часов назад, но вещи мятые, грязные и не помогают той анонимности, которая им нужна. Кэти не хочется оставлять девочку одну во внедорожнике, но если Либби переберётся на заднее сиденье и будет держать лиса при себе, то, наверное, сумеет скрыть его от каких-нибудь доброхотов-защитников животных, которые могут пройти мимо машины.

Пробираясь через фаланги припаркованных машин, она видит, как мухи зависают во влажном воздухе, будто прилипли к липкой бумаге. Над асфальтом дрожат змейки жара. Солнце дробится бликами о кузова и колет глаза. Щурясь в ослепительном свете, она отмахивается от мух одной рукой. Эти мелкие мучения, наложившись на усталость, вызывают у неё ощущение нереальности, словно всё это – сон наяву.

У входа в магазин собрались человек двадцать с лишним протестующих – но не ради забастовки. Некоторые держат плакаты, излагающие их претензии таким идеологическим жаргоном, что Кэти не может их понять. Чего бы они ни добивались ещё, они хотят помешать людям здесь покупать. Для многих её сограждан это уже не эпоха, когда разногласия можно улаживать спором и убеждением, а только громким и физическим запугиванием. Ей снова и снова заступают дорогу, так что ей приходится лавировать в толпе, словно среди игроков в замедленном футбольном матче без мяча. Каждый из них кажется в полтора раза крупнее её, искажённые злостью лица нависают в гротескном кривлянье, будто их собрали сюда на хэллоуинский маскарад – больше чем за полгода до кануна Дня всех святых. Она терпит эту пытку, но приходит в шок и отчаяние, когда они начинают фотографировать её и снимать на свои смартфоны. У них не может быть иной цели, кроме как выложить её изображение в интернет и повесить на какую-нибудь свою доску позора, воздвигнутую в пылу страсти к травле. Слишком поздно закрывать лицо: Кэти опускает голову, прорывается сквозь их заднюю линию обороны и проходит через автоматическую дверь в сравнительную тишину магазина.

На выходе ей придётся снова идти сквозь этот строй – теперь толкая перед собой тележку. То, что её сфотографировали, даёт ей ещё больше причин спешить. Два чемодана. Две пары джинсов для неё, две – для Либби. Ничего примерять не нужно. Примерной посадки достаточно. По две футболки, по свитеру, носки, ремни, бельё. Две бейсболки – одна розовая, другая чёрная. Зубные щётки. Самые необходимые туалетные принадлежности.

Ни один из сотрудников не упоминает демонстрантов снаружи. Несколько охранников бродят по лабиринту проходов, настороженные, но по большей части улыбаются, будто сегодня просто очередной день на «Улице Сезам». Признать существование толпы, даже из искренней попытки её успокоить, – значит только сильнее её подстегнуть. Можно было бы вызвать полицию, но это была бы плохая реклама, а полицейские, чего доброго, и не приехали бы – настолько же чувствительные к плохой рекламе, как и управляющий магазина.

С большой, доверху нагруженной тележкой Кэти боится выходить наружу, но у выхода ей неожиданно везёт. Четверо или пятеро новых прибывших, компания парней лет по двадцать с небольшим, не стали терпеть это издевательство; на травлю они отвечают смехом и насмешками. Сопротивление в форме высмеивания особенно распаляет толпу, и она вздымается в общем трепете и карканье, как разъярённая стая ворон, которых другие птицы оторвали от падали. Визжащая орава так отвлечена, что Кэти удаётся незаметно провести тележку мимо них, через ряды машин, к Range Rover.

Поспешно удаляясь от шума, она ловит себя на абсурдной, но жутковатой мысли: существо на острове Рингрок было не первым пришельцем из иного мира, что какой-то другой вид уже спустился со звёзд, чтобы вселиться в некогда разумных людей и превратить их в существ вечного недовольства и беспокойного раздражения, а Земля тем временем оказывается завоёвана.

Покупки помещаются на пол за передними сиденьями, оставляя багажный отсек лису. Когда Кэти отъезжает от магазина, Либби спрашивает:

– Что это вообще было, чего они так злятся?

– Жизнь, – говорит Кэти.

Ей требуется десять минут, чтобы найти когда-то процветавший промышленный парк, где теперь здания стоят заброшенными. Выветренные, изъеденные ржавчиной, с провисшими крышами и окнами, затянутыми грязью, эти строения свидетельствуют об экономических преимуществах рабского труда в далёких странах. Она заезжает за заброшенный склад, с глаз долой от проезжающих машин.

Пока Майкл Дж. бегает на воле, исследуя окрестности и занимаясь своими делами, Кэти и Либби распаковывают покупки и перекладывают вещи в два чемодана, выбрасывая пустые коробки, пакеты и обёртки. Вскоре все трое снова в дороге.

Кэти надеялась переночевать в этом месте, но теперь ей хочется поскорее увеличить расстояние между ними и магазином, где её сфотографировали. Ей кажется, будто они в невидимых тисках. Кто-то неизвестный вращает рукоять по часовой стрелке, ползун сдвигает переднюю губку к задней, а Невада очень далеко.

По дороге глухой и одинокой

Либби с удивлением и недоумением обнаруживает, что, помимо одноразового телефона, бардачок набит картами: одни охватывают два штата, другие – сразу четыре. Когда Кэти сняла GPS, у Rover заодно перестала работать и навигационная система.

– Теперь ты у нас штурман, – говорит она.

Девочка перебирает карты, находит нужную для их нынешнего места, частично разворачивает её у себя на коленях и с изумлением разглядывает ослепительно подробную картографию AAA.

– Это совсем не похоже на карту Google.

– Google Maps, – преувеличенно говорит Кэти, хотя, возможно, не так уж и преувеличенно, – для робких, которым надо видеть мир упрощённым, чтобы его понять. Эти карты – для больших, смелых, первопроходческих душ, которые любят сложность: исследователей, искателей приключений, любителей просёлков и обходных дорог!

Ведя указательным пальцем по карте штата, Либби говорит:

– Сколько тут городков, сотни и сотни.

– И люди, которые любят каждый из них. Хотя про большинство из них никто никогда не напишет хитовую песню, в любом месте есть красота и волшебство, если уметь смотреть.

Они переваливают через невысокий подъём. Здесь все подъёмы невысокие. Перед ними, в рваном свете, лежит лоскутное одеяло ухоженных полей. У правой обочины стоит полицейская машина, радар направлен в их сторону. Кэти едет на две мили в час ниже ограничения, но ей знакомы такие радарные засады, где версия патрульного – отличная от её и при этом неверная – всё равно решает исход.

Скорость она не снижает и проезжает мимо чёрно-белой машины, надеясь, что Майкл Дж. не выглядывает в окно. Она смотрит в зеркало заднего вида не меньше, чем на дорогу впереди, пока патрульная машина не съёживается до едва различимого силуэта.

В 4:20 пополудни, онемевшие и молчаливые от глубокой усталости, они въезжают в фермерский городок, откуда благополучие ещё не успело уйти. Улицы обсажены деревьями. Дома в порядке. От городка исходит скромное, старомодное очарование.

Из трёх мотелей Кэти выбирает семейный, от силы на две звезды. Она рассказывает короткую, но убедительную историю о краже кредитных карт, и там без проблем принимают наличные вперёд за одну ночь в номере с двумя двуспальными кроватями. Из удостоверений личности им нужен только номерной знак машины.

Кэти относит в номер багаж, потом завёрнутое оружие; номер чистый и уютный. Лис, приручивший себя сам, покорно даётся Либби на руки, и та тайком проносит его внутрь.

Либби идёт в душ первой и возвращается из ванной уже в пижаме. Двигаясь как зомби, она проверяет засов на двери – который уже дважды проверяла раньше, после того как Кэти заперла его и накинула цепочку, – падает на кровать и говорит:

– Оставь свет, хоть какой-нибудь маленький.

– Хорошо, – говорит Кэти.

– Я не хочу проснуться в темноте.

– Я оставлю свет, милая.

– Только чуть-чуть.

Девочка закрывает глаза, говорит:

– Я тебя люблю, – и тут же засыпает.

Услышав эти слова, Кэти, уже направлявшаяся в душ, останавливается и смотрит на девочку. Либби – не Пенни и не Реджина; ею она никогда не станет. Она – драгоценная сама по себе: с быстрым умом и сердцем, способным заботиться, долго никем не ценимым, но не сломленным. Дар. Кэти качает от внезапного головокружения, и она вытягивает руки ладонями вниз, словно пытаясь унять мир, который слишком быстро уносится от неё вместе с нею.

Майкл Дж. свернулся клубком в кресле. Положив подбородок на скрещённые лапы, он зевает и закрывает глаза.

В ванной, раздеваясь, Кэти замечает, что лицо у неё мокрое, хотя душ она ещё не включала.

В 5:40 вечера, когда по краям штор ещё держится яркий дневной свет, она кладёт голову на подушку, закрывает глаза и решается принять любые видения, которые принесёт сон.

Смятённый ум создаёт смятённый мир – и наяву, и во сне. Лужицы крови и дождевой воды дрожат под лёгким ветерком, а отголоски выстрелов тянутся бесконечно. Лупо, Хамал и Паркер застрелены. Внутри кафе-мороженого Ави стоит у окна с дочерьми, молча и торжественно глядя наружу. Эмма и Гарри – Мать и Отец – стоят на коленях среди мёртвых, в глазах которых по ещё влажным роговицам ползут крохотные отражения рваных облаков. Хотя при жизни они не верили в исцеление верой, здесь Эмма и Гарри возлагают руки и молятся, чтобы Бог затянул раны этих людей и отпустил их из смерти. Всё более отчаянно Кэти пытается объяснить матери и отцу, что эти трое были злом, что, если их вернуть в этот мир, они придут сюда из царства, лежащего далеко ниже Небес. Но её родители благословенно и проклято невинны, и эта невинность не даёт им увидеть природу таких тварей; они молятся ещё истовее. Веки мертвецов трепещут, и все трое разом поворачивают головы – и в каждой блестящей роговице Кэти видит своё крошечное отражение. В ужасе она отступает, шаря взглядом по мостовой в поисках своей AR-15, но в этой сцене нет никакого оружия. Она поворачивается к кафе-мороженому, спеша вывести мужа и дочерей через магазин, через чёрный ход, прочь. Либби. Нет. Либби стоит у окна рядом с Ави, Пенни и Реджиной – в «табло», озарённом тем качеством света и тени, какое бывает на картинах Корреджо, того мастера кьяроскуро шестнадцатого века, который писал святых с такой нежностью и тайной. Они знают свою судьбу и готовы принять её без сопротивления. Лупо, Хамал и Паркер поднимаются – с глазами, как фонари, и зыбкими очертаниями, уже не бандиты, а дети Молоха; они широко разевают жадные рты, и оттуда вырываются крики десяти тысяч истреблённых видов, сплетённые в вопль отчаяния.

Рывком проснувшись, Кэти откидывает одеяло и садится на край кровати, хватая ртом воздух, будто выдраться из кошмара было всё равно что пробежать марафон. Цифры на прикроватных часах светятся: 3:36 ночи. Она спала почти десять часов.

По просьбе Либби узкий клин света из ванной серебрит дальний конец комнаты и освещает также пространство внутри зеркала на раздвижных дверцах шкафа – зеркальный номер мотеля из другого мира, который кажется не просто перевёрнутым, а наделённым глубиной и какой-то зловещей целью, выходящей за пределы суточной аренды.

Пока дыхание понемногу выравнивается, Кэти слышит сдержанные всхлипы. Она думает, что девочка плачет во сне, но когда шепчет: «Либби», ребёнок отвечает: «Прости».

Кэти переходит со своей кровати на другую, садится на край матраса и кладёт руку Либби на плечо.

– За что прости?

Лежа на боку, отвернувшись от Кэти, девочка кажется младше своих четырнадцати.

– Я уже слишком взрослая, чтобы плакать.

– Для слёз никто не бывает слишком взрослым.

– А смысл? Слёзы всё равно ничего не меняют.

– Они напоминают, что нам не всё равно. И что нам нельзя переставать чувствовать.

– Но это же безумие.

– Что именно?

– Заботиться о людях, которым до тебя никогда не было дела.

– Может быть, по-своему им всё-таки было.

– Нет. Я не буду врать себе. Я всегда надеялась, что это случится, но этого так и не случилось.

Кэти ложится рядом и осторожно притягивает девочку к себе.

– Забота без взаимности – добродетель из добродетелей, милая. Ради этого мы и живём на свете.

Между ними проходит молчание.

Кэти говорит:

– Знаешь что?

– Что?

– Это случилось. Здесь и сейчас.

Девочке нужно время, чтобы ответить и не сорваться голосом.

– Наверное… может, и случилось.

– Никаких «может».

– Я хочу послушать твоё сердце, – говорит девочка и кладёт голову Кэти на грудь.

Лис в кресле – смутное пятно, которое выдают только блестящие глаза, следящие за ними.

– Если тебя снова схватят ночные страхи, – говорит Кэти, – никогда не пытайся справиться с ними одна. Буди меня.

Молчание девочки означает, что она не доверяет себе говорить. Вскоре по дыханию Кэти понимает, что та заснула: каждый вдох и выдох совпадает с ударом её сердца.

Кэти и Майкл Дж. смотрят друг на друга в полумраке, и ей кажется, что он, не меньше её, дивится их связи и тайне их существования.

Когда лис снова засыпает и огоньки его глаз гаснут под веками, Кэти ещё какое-то время лежит без сна, наедине со своими мыслями. Если бы ей когда-нибудь пришлось рассказать историю этих последних двух дней, это была бы история не столько об угрозе из другого мира и не о самонадеянных, безрассудных учёных. И не о безумных от власти чиновниках и продажных властях. Всё это стало бы лишь фоном для истории о тяжёлой утрате и о той невероятной надежде, которая может вырасти из неё в сердце, остающемся открытым благодати.

И всё же она не может не думать о том, сколько утраты способно вынести сердце, прежде чем начнёт биться одним лишь предчувствием беды.

Невада очень далеко.

Плохие новости

Звёзды всё ещё сверкают в предрассветной темноте этого пятничного утра. Пока Кэти и Либби загружают внедорожник, в ресторане через шоссе от мотеля загорается свет. Это белое дощатое здание с двумя слуховыми окнами и верандой, похожее на многие дома в этом городке. На вывеске написано: «У ГЛЭДИ». Несколько минут спустя, когда они уже готовы тронуться в путь, там успевают припарковаться три пикапа и ещё один, более крупный грузовик с решётчатыми бортами кузова – верный признак того, что люди, которые зарабатывают на жизнь тяжёлым трудом, считают здешнюю еду сытной и недорогой.

Обычно Кэти предпочитает брать еду из гастрономов и сетевых ресторанов навынос и есть её в кажущейся неприкосновенности Range Rover. Но теперь, после их марафонского перегона, когда от Рингрока их отделяют почти семьсот миль и четыре штата, настоящий деревенский завтрак кажется ей стоящим риска – даже если ради этого придётся сесть за столик в «У Глэди». Она паркуется в дальнем конце стоянки, подальше от здания, где Майкл Дж. с меньшей вероятностью привлечёт внимание, а Либби обещает принести ему что-нибудь вкусное. Маленький рюкзак, набитый наличными, Кэти несёт так, будто это обычная сумочка.

Дубовые полы, столы вместо кабинок, мягкие капитанские стулья, бледно-жёлтые стены, яркие ситцевые занавески и медные люстры с мягким светом в перевёрнутых плафонах придают заведению домашний уют, словно это просто большая кухня-столовая, где собирается семья. Их официантка, Эстер, – симпатичная веснушчатая девушка лет двадцати с небольшим, такая милая и по-хорошему простодушная, будто сошла с ситкома 1950-х. Омлеты, картофельные оладьи, кукурузные оладьи, тосты с корицей и изюмом со взбитым маслом – всё восхитительно.

К тому времени, когда Кэти и Либби допивают последний кофе, к их столику подходит сама Глэди – убедиться, что они довольны, и они заверяют её, что да, более чем. Ей около пятидесяти, она хороша собой, с вороньими волосами, поднятыми в пучок, в синем платье фасона «мазер-хаббард» и белом фартуке. Она уже успела перекинуться словом со всеми завсегдатаями и явно получает удовольствие от этого общения.

– Вы, дамы, у нас новенькие или просто проездом?

И всё же интуиция подсказывает Кэти: нельзя говорить, что они проездом; лучше сделать вид, будто у них есть какие-то местные связи.

– Вообще-то мы переезжаем сюда.

– В Сэдлдейл, – бодро вставляет Либби, с пользой применяя свои недавние занятия с картами.

– Да это ж отсюда рукой подать, – говорит Глэди. – Надеюсь, будете к нам заглядывать время от времени. А переезжаете откуда?

– Из Бостона, – говорит Кэти. – Мы с мужем работаем из дома. От городов уже тошнит. Он вырос в этих местах. Нам тут очень нравится.

– У меня будет лошадь! – объявляет Либби. – В городе такое никогда бы не получилось.

– Детка, – говорит Глэди, – Бог создал лошадей и собак, чтобы мы, бедные заблудшие люди, всегда имели перед глазами пример и могли становиться лучше.

– У нас есть собака, Майкл. Он в машине, – говорит Либби. – Мы заказали ему гамбургер.

– А знаете что, – говорит Глэди. – Я улучшу ему этот завтрак: вместо бургера будут две толстые ломтины запечённой свинины, и бесплатно.

– О, право, не стоит, – говорит Кэти.

– Может, вам и не стоит, милая. Но, подозреваю, если бы мы спросили Майкла, он бы сказал, что это необходимо. Как обустроитесь в Сэдлдейле, заходите к нам иногда.

– Обязательно, – говорит Кэти. – Спасибо. Вы очень добры.

Когда Глэди отходит к другим столикам, Кэти вдруг чувствует, будто впервые за много лет ненадолго вернулась в нормальную жизнь, и ей хочется, чтобы придуманная ими с Либби история хоть отчасти была правдой.

Эстер приносит счёт и заодно контейнер навынос с ломтями свинины.

– Платите у кассы. И когда заведёте лошадь, принесите её фотографию вместе с вами – повесим на доску «Друзья Глэди» в вестибюле.

Придавив щедрые чаевые пустой кофейной чашкой, Кэти говорит Либби:

– Про метание топориков ты мне рассказала, а про то, что получаешь диплом по драме, – ни слова?

– Мне показалось, я звучала глупо.

– Ты звучала по-настоящему. Потому что ты и есть настоящая.

В вестибюле на пробковую доску «Друзья Глэди» кнопками приколоты несколько десятков фотографий. Для взгляда художника эта подборка не менее трогательна и глубока, чем содержимое любого художественного музея.

За кассой сидит бабушка будто с картины Нормана Роквелла – с седыми кудрями, в кардигане поверх водолазки, на высоком табурете. Она спрашивает, понравилось ли им всё, и Кэти отвечает, что всё было превосходно, протягивая деньги.

Чтобы развлекать себя между посетителями, кассирша держит у себя в тесном закутке маленький телевизор; он настроен на сетевое утреннее шоу, звук убавлен. Пока Кэти ждёт сдачу, на экране вдруг появляется её лицо. Старая фотография, ещё до того, как её жизнь развалилась, – из буклета к её персональной выставке в галерее, которая когда-то представляла её работы. На том снимке у неё стильная короткая стрижка, а теперь волосы длинные и стянуты в хвост. В чёрной бейсболке и без макияжа она выглядит куда менее эффектно, чем на том студийном портрете в телевизоре. Хотя звук и тихий, Кэти слышит, как её называют подозреваемой – не просто лицом, представляющим интерес для следствия – в убийстве двух агентов ISA. Каких агентов? Зенона и Райса? Как вообще может идти расследование убийства, если тел нет? Какую ещё хитро состряпанную ложь они придумали, чтобы загнать её в ловушку? Пока кассирша отсчитывает сдачу, за фотографией на экране идёт снятое на смартфон видео, где Кэти у гипермаркета днём раньше – там, где её травила толпа.

– Подождите, – говорит кассирша, когда Кэти тянется к купюрам и монетам на прилавке. – Кажется, я вас чуть на тридцать центов не обсчитала.

Она пересчитывает сдачу, а утреннее шоу вбивает последний гвоздь, показывая снимок чёрного Range Rover.

– Да-да, и правда едва не недодала, – говорит бабушка и добавляет к сдаче монету в двадцать пять центов и монету в пять.

Она оборачивается посмотреть, что так приковало внимание Кэти к телевизору, но там уже крутят фрагмент из нового фильма с Генри Голдингом.

– Меньше всего на свете мне хотелось бы снова стать двадцатилетней, – говорит бабушка, – но уж если бы стала, я бы поехала в Голливуд, нашла этого красавчика и сделала бы его честным человеком.

Когда Кэти благодарит кассиршу и поворачивается к Либби, девочка стоит, застыв от ужаса. Она всё увидела.