Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

В слив

Кэти кажется, будто она очнулась не только от тёмного наваждения, но и вырвалась из того растлённого, безумного мира, в котором жила, – в другой, ещё более тёмный и ещё более безумный. В мире, который больше полувека кроили нигилисты, где детей и их дедушек с бабушками могут в воскресное утро расстрелять в кафе-мороженом люди, не платящие за свои поступки никакой цены, по крайней мере в подвале не сидели враждебные таинственные сущности, и сирены не шептали из труб, призывая её к скалам погибели.

Кэти спешит из спальни на кухню, где шелестящие голоса, способные набросить на слушателя гипнотическую сеть, прядут из слива свои звуковые нити притяжения. К собственному удивлению, чтобы защититься от воздействия этого жуткого хора, она сосредотачивается на последних четырёх строках «Полых людей» Т. С. Элиота, повторяя их снова и снова, пока откручивает крышку с галлона средства для прочистки труб и льёт его в раковину: «Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Не взрывом, а всхлипом».

Майкл Дж. запрыгивает на обеденный стул и смотрит напряжённо, словно готов в любой миг перемахнуть через стол и снова цапнуть её без крови, если Кэти начнёт соскальзывать в транс.

– «Вот как кончится мир…»

Она не думает, что то, что шепчет из слива, способно подняться по нему наверх – по крайней мере в достаточном количестве, чтобы представлять угрозу, потому что, будь это так, они уже хлынули бы на кухню. И она также сомневается, что токсичные вещества, которые она заливает в трубу, убьют то, что зовёт её, но даже слабая кислота и отбеливатель должны оказаться достаточно неприятными, чтобы орда отступила.

– «Вот как кончится мир…»

Покончив со средством для прочистки, она быстро свинчивает крышку с галлона Clorox. Шёпот немного стих. Она опрокидывает горлышко канистры в слив. Едкие пары отбеливателя перехватывают дыхание, и она отворачивает голову вправо, пытаясь вдохнуть более свежий воздух, и хрипло выговаривает строки из стихотворения Элиота.

– «Не взрывом, а всхлипом».

Когда галлон пустеет, она закрывает канистру и отставляет её в сторону, затем ставит на место корзинку слива. Поворачивает внутреннюю пробку, создавая герметичное уплотнение, которое заодно перекрывает пары, поднимающиеся из стока.

Шёпот прекратился.

Она отходит от раковины, глубоко вдыхая чистый воздух.

Когда у неё отняли семью, у неё не осталось никого, кроме самой себя, но по крайней мере у неё была власть фантазировать о мести и в конце концов решиться жить ради Обещания. Даже если больше ничего не было, у неё оставалась свобода воли – этот главный, жизненно важный дар человеческого существования, – чтобы придать форму своему будущему, каким бы мрачным и урезанным оно ни оказалось.

Но этим вечером, в течение нескольких ужасных минут, у неё отняли даже свободу воли – этот самый основной и драгоценный дар. Её поработили. И если это случилось однажды, значит, может случиться снова.

Лис, сидя на стуле, следит за ней. Поднимает голову, прислушивается, принюхивается. Спрыгивает на пол, возвращается к диванной подушке, которую она приспособила ему вместо лежанки, сворачивается на ней и кладёт подбородок на лапу.

Кэти не может перестать дрожать.

Её отец страдал наследственным тремором – доброкачественным, но досадным; он то приходил, то уходил. Красное вино нередко его приглушало.

Она возвращается к столу, берёт свой бокал и допивает оставшееся в нём вино, леча себя.

Всё ещё дрожа, она стоит и смотрит в потолок, слушая, как дождь барабанит по сланцевой черепице.

Роли размышляет о Молохе

За шесть лет до кризиса на Рингроке

Из его личных архивов, хранящихся в высокозащищённом облачном аккаунте:

Давайте отбросим жаргон и слова по сто долларов. Давайте изложим всё языком, который поймёт каждый – даже самый тёмный представитель великого немытого люда, не признающий, что наука – последний бастион честных людей любого пола и расы.

Пять соображений дадут вам базовое представление об организме, который я предпочитаю называть «Протеем», но который несколько моих коллег, более склонных к эффектности, чем я, называют «Молохом».

Первое: Мы знаем, что вся материя во Вселенной возникла из положительной энергии. В момент Большого взрыва не было никакой материи – только энергия. (Под «положительной энергией» я не имею в виду «силу позитивного мышления» и прочую психоболтовню из области самосовершенствования, которой доверчивые люди набивают себе головы). Всем, кто хочет почитать об энергии подробнее, стоило бы обратиться к таблице Ф. Дж. Дайсона «Порядок заслуг» о девяти формах энергии и к связанным с ней материалам, к которым она вас приведёт.

Второе: Будучи живыми существами – созданиями из материи, – мы поддерживаем жизнь, растём и сохраняем активность, поглощая другую материю, то есть пищу.

Третье: А теперь представьте, если сможете, форму жизни, которая питается материей, как и мы, но также может питаться энергией – солнечным светом, теплом, микроволновым излучением – и строить из неё материю так же легко, как из поглощённой материи.

Четвёртое: Далее представьте, что эта форма жизни способна производить новые клетки и организовывать их в ткани и сложные органы в тысячи раз быстрее, чем мы.

Пятое: Такая форма жизни должна быть бессмертной. Если радиоуглеродная датировка её плотной оболочки дала достоверные данные и если это не единственный экземпляр своего вида, то миллионы лет назад она должна была стать доминирующей, если не единственной формой жизни во всей Вселенной.

Твёрдо удерживая в уме эти пять соображений, следует рассмотреть три основных вопроса.

Первый: Почему бессмертный Молох не является единственной формой жизни во Вселенной?

Второй: Почему, вместо того чтобы просто поглощать другие формы жизни, он пытается соединяться с ними и создавать гибридное существо?

Третий: Почему, при всей своей великолепной инженерной мощи, он терпит неудачу, создавая лишь уродливые, жестокие сущности, которые в конечном счёте распадаются?

Правильное, интеллектуально добросовестное исследование этих вопросов приводит нас к множеству теорий, пытающихся дать ответ на каждый из них. Я пришёл к ответам, в правильности которых уверен, и изложу их простыми словами в следующем выпуске этого руководства для неспециалистов, предназначенного помочь политикам, бюрократам, историкам и – откровенно говоря – некоторым другим учёным понять функции этой поразительной формы жизни, историческое значение этого открытия и его последствия для человечества.

Когда мы поймём процессы, с помощью которых Молох создаёт живую материю из энергии, у нас появится технология, которая навсегда изменит человеческую цивилизацию – и к лучшему.

Переправа

Свирепый ветер взбаламучивает озеро, и маленькая лодка так тяжело бьёт по короткой волне, что Либби сжимает челюсти, чтобы не прикусить язык до крови. Никогда прежде она не выходила на воду в такую грубую погоду и в такой сбивающей с толку темноте. Она работает газом, подбирая идеальную скорость. Стоит слишком сбросить ход – лодка начинает клевать носом на невысоких валах, порой так резко соскальзывая вниз, что появляется риск зачерпнуть воды. Один раз она, наоборот, даёт слишком большой ход, и судёнышко шлёпает по волнам, подбрасывая её на кормовом сиденье; на миг отрываясь от воды, оно влетает в межволнье и так резко кренится, что чёрная вода плещет через левый борт. Никогда ещё левая рука не ныла у неё так сильно от усилия удерживать румпель по курсу.

Когда светящиеся окна дома в Оук-Хейвене остаются у неё за спиной, они подтверждают, что она идёт на северо-северо-запад, к Лестнице Иакова, но дождливая ночь смывает их быстрее, чем она ожидала. Вскоре они исчезают совсем, а впереди по-прежнему не видно ни единого огня. Дом на Лестнице Иакова невелик; окон в нём мало, и они маленькие. Когда тьма смыкается вокруг неё, Либби подаётся вперёд, щурится, пытаясь усилием воли вызвать хотя бы слабейший огонёк лампы на острове, который, как она всё ещё уверена, находится прямо по курсу. Каждая яркая, но мимолётная вспышка бури ничего полезного не показывает, прежде чем небо снова складывает свой свет.

Воображение, подпитанное всеми прочитанными книгами, помогало ей сохранить рассудок все эти семь лет в Оук-Хейвене, но теперь оно её мучает. Она вспоминает золотой день вчерашнего дня, когда вертолёты сбрасывали глубинные бомбы в воду у Рингрока, когда Франческа позвонила, чтобы заверить Сару: ничего не случилось, беспрецедентная акция – часть запланированного эксперимента, и они с Роли останутся ночевать в лаборатории, как иногда бывало. Тогда слова про «эксперимент» показались полуправдой; день спустя уже нет сомнений: это была бесстыдная ложь. Что было в озере такого, что это нужно было уничтожить? Что могло уцелеть после глубинных бомб? Даже в хорошую погоду эта лодка сидит в воде низко. Сейчас её то швыряет носом, то валит на борт. Вода поднимается то у носа, то у кормы, то слева, то справа. Она уже почти ждёт, что в чёрной воде всплывёт какой-нибудь бесконечно странный, светящийся пловец, зацепится одной страшной рукой за борт, потом другой, опрокинет эту лодчонку и вывалит её в воду – или вползёт внутрь во всей своей омерзительной неистовости.

То, что ни Франческа, ни Роли не предупредили Сару бежать с дочерью на материк, либо подтверждает их нарциссизм и высокомерие, либо недвусмысленно показывает, что они были неспособны к той любви, которую родитель должен испытывать к ребёнку. Или и то и другое сразу. Должно быть, они были так уверены в собственной гениальности и в своей способности справиться с любым кризисом, что не могли вообразить, будто облажаются в таком важнейшем деле, как не дать Молоху или любому из его слияний с животными вырваться с Рингрока. А когда они всё-таки именно это и сделали, когда поняли, что гибель надвигается и на них, неужели они были пьяны от крепкого коктейля самовлюблённости и отчаяния, настолько нетрезвы умом, что судьба их единственного ребёнка их уже не волновала? Что толку в гениальности без смирения? Чего она стоит, если не связана нерасторжимым браком с добротой и эмпатией?

Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине. Она много читала о смерти – в романах, столь же непохожих друг на друга, как «Маленькие женщины» непохожи на «Убийство в „Восточном экспрессе“». Она часто думала о собственной смерти, о мире без неё, о том, как это повлияет – если вообще повлияет – на тех, кто её знал. Бывало, когда Сара уезжала в отпуск, её сменщица Мардж мрачно сидела где-то в стороне одна, а Либби оставалась на веранде с родителями, – ей казалось, будто она уже умерла, сама того не заметив, и теперь занимает своё кресло на крыльце, как призрак, невидимый и неузнанный. Франческе и Роли всегда было что сказать друг другу – вопросы для обсуждения, теории для споров, карьерные планы для выстраивания, соперники в их области, из-за которых можно было кипятиться, – но разговаривать с детьми они не умели. Более того, они, похоже, считали, что вовсе не обязаны снисходить до простых и скучных интересов юных, если конкретный ребёнок умеет быть хорошим слушателем и его можно социализировать, просто заставляя тихо внимать мудрым разговорам старших. Теперь, когда родителей нет и своей смертью они заслужили у неё жалость, но не горе, а смертельная опасность заставила её в полной мере осознать, кем она стала, Либби понимает: именно их равнодушие и побудило её стать не такой, как они, обрести то, чего они не дали бы ей никогда. Вместо того чтобы навеки поблёкнуть на веранде, она стала ярче, решила погрузиться в чудеса мира и радоваться всему, что он может предложить. Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине, но она не умрёт здесь – ни сегодня ночью, ни завтра, ни здесь, ни где-либо ещё, по крайней мере ещё очень, очень долго. Хотя рука болит, она крепко держит румпель, и вибрация двигателя гудит у неё в костях. Всякий раз, когда лодка не режет волну, а с грохотом налетает на неё, она воспринимает удар не как угрозу судну, а как острое ощущение, за которое охотно заплатила бы, будь это аттракцион в парке. Озарённая этим новым пониманием себя, Либби кричит в ветер, дождь и темноту. Это не крик страха, а вопль восторга, дерзкий вызов буре и любому левиафану, что может жить в озере, отказ покориться любой из гибельных участей, которые хозяева Рингрока, возможно, собираются ей навязать.

Сквозь дождевую пелену проступают бледные огни выше над водой – окна дома на Лестнице Иакова. Наконец у бури появляется что освещать. Из ночи заново собирается эллинг. После того как молния высвечивает его стены и небо снова гаснет, строение уже открыто глазу и остаётся видимым – призрачной архитектурой.

Сперва Либби собирается выбросить лодку прямо на берег, хотя это, скорее всего, повредит скег, винт, антикавитационную плиту и приводной вал. Но благоразумие подсказывает ей другой вариант: пирс. Он устроен необычно: одной стороной вмурован в каменную кладку эллинга, а внешний пролёт держится на ряду бетонных свай, так что под ним остаётся более широкое пространство, чем было бы при двух рядах свай.

Она направляет лодку под укрытие пирса, сбрасывает газ и глушит двигатель, позволяя инерции протащить её между сваями и каменной стеной. Судёнышко проходит под пирсом две трети длины, прежде чем, потеряв ход, останавливается и мягко ударяется о сваи. Здесь, под укрытием, волна почти не чувствуется; лодка не пострадает. Вряд ли она ещё понадобится, но мало ли. Либби берёт кормовой швартовый конец и прихватывает лодку к одному бетонному столбу, затем, пригнувшись, пробирается к носу и вторым концом крепит его к другой свае.

Она усаживается на пассажирскую банку, достаёт из-под неё ружьё и сидит с оружием поперёк бёдер, глубоко вдыхая воздух, пахнущий мокрым камнем, мокрым деревом, застоявшимся лодочным выхлопом и мёртвой рыбой. Прошлой ночью рыбу выбросило на берег в Оук-Хейвене – её убили глубинные бомбы, сброшенные вчера днём у Рингрока. Видимо, подобная водная падаль приплыла и сюда, и чайки не нашли ту часть шведского стола, что осела под пирсом, а не на пляже.

Запрокинув голову, моргая в тёмное брюхо пирса и вдыхая воздух, который тянет между сваями и который чуть менее отвратителен, чем у самой воды, она собирается с мыслями. Ей нужно убедить женщину, живущую здесь, что теперь на Рингроке правит тварь не из этого мира, что она распространила свою власть и на Оук-Хейвен и что им надо как можно скорее использовать её каютный катер, чтобы безопасно добраться до материка. Учитывая, насколько подробно ей придётся всё рассказать, что она рисковала жизнью, приплыв сюда в такую погоду, и что её собеседница наверняка видела, как сбрасывали глубинные бомбы, Либби надеется, что ей поверят. Нужно потратить минуту, чтобы понять, как сделать так, чтобы правда звучала как правда, а не как полная чушь. В конце концов, её история фантастична. Ей было бы гораздо проще, если бы удалось взять ноутбук Франчески. Но продавать свою историю ей нечем, кроме прямого взгляда, трезвой собранности и тех повествовательных навыков, которые она впитала, прочитав несколько сотен романов.

Больше не мешкая, она переваливается через правый борт, держа ружьё высоко в правой руке. Хотя она рядом с нижними ступенями пирса, а значит, уже близко к берегу, она не знает, какая тут глубина – может, фута два, а может, шесть. Оказывается, по колено. Теперь ружьё у неё в обеих руках, и она идёт вперёд, шумно расплёскивая воду. Что-то мягкое задевает её, и она решает, что это гниющая рыба. Она делает шаг влево между двумя последними сваями, выходит из-под пирса, на галечный берег, в чисто пахнущий ветер.

Лестница Иакова поднимается над водой гораздо выше, чем Оук-Хейвен, чей берег уходит в озеро пологим склоном. Дом стоит на уступе, к нему ведёт лестница. Либби ступает на вторую ступеньку, когда понимает, что на самом верху кто-то стоит – человеческая фигура, почти такая же тёмная, как ночь. Молнии каскадом стекают по горам чёрных облаков, но там, на северо-западе, далеко за фигурой на лестнице; поэтому они не открывают никаких деталей, показывают лишь силуэт, который может принадлежать как мужчине, так и женщине.

Вопрос «почему»

С AR-15 в руках Кэти обходит дом – комнату за комнатой, окно за окном, снова и снова. Жилище всегда было небольшим. Но сейчас, пока она делает свой круг, ей кажется, что дом сжимается, словно это карманная вселенная, за стенами которой нет ничего, кроме пустоты, будто её собственная вселенная вошла в состояние коллапса, вот-вот сомкнётся вокруг неё и превратится в одну комнату, а та будет становиться всё меньше и меньше, пока в конце концов не перестанет быть местом для живых и не станет домом для мёртвых – ровно таких размеров, как гроб, в котором она уже не сможет дышать.

Эта клаустрофобия ей знакома: она накатывала время от времени после смерти Ави, после того как были похоронены родители, когда муж и дочери существовали только в воспоминаниях и в прахе, запертом в урнах. Оставаясь одна в их доме в Калифорнии, она порой чувствовала, будто из комнат выкачивают воздух; ей отчаянно нужно было выбраться наружу, на патио, во двор, чтобы наполнить лёгкие. Ей снились кошмары, в которых дом не уменьшался, но окна становились размером с почтовые марки, а двери – не больше открыток, так что выбраться она не могла.

Теперь, когда она ходит по дому на Лестнице Иакова, причина её тревоги та же. Не горе, не одиночество и не страх заставляют её чувствовать, будто её заключают в оболочку, сдавливают и душат в том самом месте, которое должно быть спасительным убежищем. На самом деле ощущение тяжести, сжатия, почти до гибели, не имеет отношения к дому. И связано оно не столько со странностью последних событий и той угрозой, что в них заключена. Как всегда, когда на неё накатывает эта фобическая реакция, причина по большей части одна и та же – её неспособность понять, почему. Что происходит, для неё менее важно, чем почему, потому что что именно произошло, рано или поздно становится известно, а вот почему это произошло, подлинная причина, часто так и не открывается. И пока почему остаётся тайной, что будет повторяться снова и снова; облегчения не будет никогда.

Она в студии, когда по дому проходит тот звук, который не гром, – низкий рокот. На этот раз она уверена: он идёт из подвала. С минуту она смотрит в пол, пока звук не затихает, а потом продолжает свой беспокойный обход.

Почему? Почему власти позволяют преступным бандам, терроризирующим целые районы и города, так вольготно существовать? У политиков, генеральных прокуроров, окружных прокуроров и ФБР есть власть разгромить банды и предотвратить большинство их преступлений – убийства, изнасилования, торговлю людьми и нескончаемый поток наркотиков через границу, ненавистные убийства убийства убийства верных мужей и маленьких девочек в воскресных платьях. И всё же люди, у которых есть власть остановить таких, как Хамал, Лупо и Паркер, часто содействуют их деятельности. Может быть, большинство политиков и их назначенцев коррумпированы, но не все же. Неужели те, кто не коррумпирован, так часто оказываются бесполезны, потому что они трусы, ленивы или глупы? Неужели верность партии, классу, клубу или идеологии для них важнее, чем поступать правильно? Почему? Почему они не видят, что преступность и анархия, которым они позволяют расцветать в бедных и средних районах, в конце концов метастазами прорастут в анклавы элиты, где они живут своей привилегированной жизнью? Почему они презирают тех, кто не входит в их круг? Почему они не понимают, что быть частью народа, а не властвовать над ним, – единственный способ выжить для них самих?

Кэти в коридоре, когда из подвала доносится удар и долгий грохот, будто там что-то трясёт припасы и сбрасывает их с полок. Шум затихает, и она идёт дальше, на кухню. Дом на самом деле не сжимается, но сужаются её варианты, и это лишь усиливает клаустрофобию. До сих пор выбор оставаться здесь или выйти в ночь принадлежал ей, но если то, что живёт внизу, решит подняться, а защититься от него она не сможет, у неё останется только ночь.

Какой бы ужас ни вырвался на свободу на Рингроке, это окажется делом рук людей «лучшего сорта» – высокообразованных, изысканных, но в одном смертоносном отношении таких же, как Хамал, Лупо и Паркер: заражённых той же гротескно раздутой самооценкой, столь обычной для психопатичных бандитов, с той же спесью, с тем же отсутствием смирения и эмпатии, с той же опасной неспособностью к самоанализу. Хотя она ещё не знает, что именно произошло на Рингроке, она уже знает, какие люди это сделали. Даже когда она узнает что, удовлетворительного почему не будет. Больше всего её пугает – сдвигает стены к ней и опускает потолок – то, что у людей, пустившихся на этот безрассудный путь и принявших недостаточные меры предосторожности, будет объяснение своих поступков – их почему – которое всякому здравомыслящему мужчине и женщине покажется безумным. Они не станут заглядывать в совесть, чтобы найти истинные мотивы, потому что их представление о себе – лишь картинка; под ней нет никакой сущности, которую можно было бы исследовать. Они ничему не научатся из катастрофы.

Ужас перед врагом неизвестным и непостижимым, странность и крайность угрозы, её непосредственная близость доводят её до точки, где она либо сломается, либо переживёт сатори – внезапное просветление, которое может ослабить её напряжение. Она не ломается. Бездетная вдова, пытаясь справиться со своими утратами, она искала – как теперь понимает, нерационально – понимания зла, даже пыталась воплотить его в зримой метафоре на холсте, которая говорила бы уму и сердцу: Вот почему. Теперь она приходит к пониманию, что почему зла не найти ни в изъянах общества и его институтов, ни в рассуждениях самого учёного и красноречивого философа. Почему зло – в человеческой душе, которую не просканируешь на КТ или МРТ, чтобы обнаружить тёмную массу, и не вскроешь на аутопсии, чтобы узнать, в какой артерии смертельной оказалась кальцификация. Зло – загадка для богословов, а она не богослов. Зло иррационально. Не существует такого исчерпывающего почему, которое её удовлетворило бы. Вместо того чтобы тратить жизнь на бесплодные попытки понять зло и тех, кто его творит, она может не больше – и не меньше – чем сопротивляться ему. Она решила для себя, что Обещание состоит из двух частей: жить и понимать, почему произошло то, что произошло. Теперь она понимает, что вторая часть – сопротивляться.

Когда Кэти снова заходит на кухню, лис уже перебрался с диванной подушки на один из обеденных стульев и сидит насторожённо, как сидел тогда, когда она залила раковину отбеливателем и средством для прочистки труб. Возможно, шум в подвале убеждает его, что на расстоянии от пола безопаснее.

При виде Майкла Дж. Кэти становится легче дышать. Если потолок и опустился, теперь он снова поднимается на прежнюю высоту, и стены больше не кажутся смыкающимися вокруг неё.

– Когда всё это останется позади, – говорит она, – я хочу написать ваш портрет, мистер Лис. И не по памяти – с натуры. Останьтесь со мной, доверьтесь мне.