Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Дьявол на лестнице

Когда молния снова спускается с облаков, очертания фигуры на верхней площадке лестницы всё равно не проясняются, но по силуэту Либби почти уверена, что это мужчина. Она считала, что женщина, которую она видела на Лестнице Иакова, живёт здесь одна. Может, она ошиблась. Человек наверху, похоже, смотрит на неё. Ночь хоть и очень тёмная, но он наверняка видит её прямо под собой – однако не спрашивает ни кто она, ни зачем пришла.

Либби берёт инициативу на себя, повышая голос, чтобы перекричать ветер и дождь.

– Я приплыла из Оук-Хейвена. Меня зовут Либби.

Он не отвечает и не шевелится, просто стоит, как тотем, вырезанный из камня суеверным ваятелем и поставленный здесь, чтобы отгонять духов утопленников.

– Мне нужно на материк! – кричит она. – На моей маленькой моторке я туда не доберусь!

Он по-прежнему молчит, но поднимает руки и, вновь подсвеченный бурей сзади, будто дёргает несуществующие верёвки, словно звонит в карильон соборных колоколов – как горбун в том старом фильме про Нотр-Дам, который так любила Сара.

Может, он пьян или не в себе, и это объясняет, почему он торчит под ливнем. По силуэту видно, что дождевика на нём нет.

Стоять здесь и кричать про Рингрок и чудовищ, рассчитывая, что ей поверят, бессмысленно. Либби поднимается ещё на одну ступень.

Мужчина что-то говорит, но недостаточно громко – сквозь пронзительный свист ветра ничего не разобрать.

– Я вас не слышу! – кричит она.

Он перестаёт тянуть несуществующие верёвки и повышает голос.

– Мать? Мать, это ты?

– Нет, – кричит она в ответ. – Я с ближайшего острова. Ваша соседка. Мне нужна помощь.

Он повторяет последние три слова.

– Мне нужна помощь. Мне нужна помощь. Укажи мне путь, Мать. Ты здесь, Мать?

– Я не ваша мать! – кричит она. – Я просто девочка!

– Что случилось с Матерью? Помоги мне найти Мать.

Он возбуждённо жестикулирует, словно отбивается от тучи назойливых слепней, отворачивается от лестницы и идёт вдоль обрыва.

В такую бурю лестница превращается ещё и в водосброс: по ступеням струятся ручейки. Либби, разбрызгивая воду, взбегает наверх и бросает взгляд на маленький каменный дом.

Когда незнакомец снова начинает звать свою мать, в его голосе столько отчаяния, что Либби решает: она попала прямо в разгар чужой беды. Лучшее, что она может сделать, – помочь в поисках. Чем скорее они найдут пропавшую женщину, тем скорее этого человека можно будет уговорить отвезти её на материк.

Идя за ним, она спрашивает:

– Как её зовут? Как зовут вашу мать?

Он и правда может быть пьян: его шатает так, словно невидимые мучители толкают его то в одну, то в другую сторону. Ветер сильный, но не настолько, чтобы валить с ног. Он останавливается и неуклюже разворачивается, явно собираясь пойти обратно. Но вместо этого хватается обеими руками за голову и, всё ещё оставаясь тёмной человеческой тенью, падает на колени, издавая звериное блеяние – вопль невыносимой боли и душевной муки, такой, на какой человеческий голос не способен.

Когда Либби замирает в десяти-двенадцати футах от него, над ними вспыхивает грозовой разряд – целая серия молний, каждая словно что-то открывает. Его руки белы, как рыбье брюхо, но от первой фаланги к ногтям пальцы темнеют; ногти и вовсе превратились в когти, раздирающие в кровь пятнистую кожу безволосой головы. Лицо у него скорее человеческое, чем нет, но кость и плоть всё время едва заметно, непрерывно перекраиваются, словно какой-то жестокий бог завершает работу над своими созданиями уже после того, как вдохнул в них жизнь, чтобы они успели понять: рождены для вечной муки и им не позволено даже питать иллюзий о благодати и надежде.

Благодаря времени, проведённому с ноутбуком Роли, Либби знает, что стоит перед ней на коленях. Одни слияния удачнее других, но все они в конце концов распадаются через день-два, что приводит к порождению недолговечного потомства. Злобные порождения либо умирают за час-другой, не успев слиться с другой формой жизни, либо находят добычу – и тогда это вторичное слияние проваливается ещё зрелищнее, чем первичное. Это уродство перед ней – первичное слияние, человек и Молох, застрявшие в процессе соединения. Бесчисленные лабораторные животные – крысы, собаки, шимпанзе – так или иначе погибают после контакта с клетками Молоха, и каждый пятый обречён именно на такое состояние незавершённого соединения, когда клетки Молоха по какой-то причине не могут добиться полной интеграции с носителем. Этот человек – кем бы он ни был прежде – в нескольких часах, а может, и в нескольких минутах от смерти.

Разряд, настолько яркий, словно это возвещение конца света, вспарывает тьму и поднимает слияние на ноги. В этой вспышке Либби видит: один глаз у него голубой, человеческий, другой – чёрный, с красным эллиптическим зрачком, каких на Земле не бывает. Оно бросается к ней, и она отшатывается, вскидывая ружьё, а тварь быстро, снова и снова повторяет непристойность, требуя совокупления, под которым понимает не секс, а сплавление воедино их плоти, крови и костей. Либби нажимает на спуск, и система снижения отдачи оказывается столь же эффективной, как обещала Сара. Отступая, Либби стреляет ещё раз, и слияние рушится на землю, корчась на размокшей траве. Она так близко – и подходит ещё ближе, чтобы дать третью порцию картечи, – что видит, как череп распухает и смещается, принимая нечеловеческие формы, а черты лица непрерывно перелепляются в то, что при лучшем освещении выглядело бы галереей цирковых уродцев. Она спускает курок в третий раз, и тварь дёргается от удара. Судорожно перевернувшись со спины на четвереньки, она отползает от неё, издавая тонкий жалобный вой, и Либби осмеливается идти следом, выпуская последний патрон. Слияние снова валится, яростно бьётся в спазмах, а затем замирает ничком в мокрой траве и грязи.

Либби рыдает от ужаса – и от понимания, что эта ночь может стать для неё последней. В ружье не осталось патронов. Она расстёгивает карман ветровки и выуживает оттуда патрон. Руки у неё дрожат, и она напоминает себе, что боеприпасы на вес золота.

Если эта чёртова тварь мертва, то погибла она из-за анархии, заложенной в её чужеродных клетках. Если она мертва, Либби не приписывает это ружью, которое в лучшем случае лишь ускорило её конец на несколько минут. Если она мертва. По словам Роли, сам Молох, якобы надёжно запертый на Рингроке, бессмертен – масса плотной, но изменчивой ткани, – однако слияния по каким-то причинам неустойчивы. Они умирают, гниют и не восстают вновь.

Не сводя взгляда с тёмной массы, сжавшейся на ещё более тёмной земле, она досылает патрон в патронник. Потом перекладывает из кармана в магазин ещё три патрона и застёгивает молнию.

В ушах звенит после выстрелов; Либби отступает на несколько шагов, прежде чем решается отвести взгляд от слияния. Подавив рыдания, теперь она старается дышать тише, всматриваясь в ночь. Если один носитель Молоха добрался до Лестницы Иакова, нельзя исключать, что здесь есть и другой.

Рухнувшее слияние не шевелится, не шевелится; дождь колотит по нему, проходит ещё минута. Оно лежит тихо и неподвижно – в той гротескной конфигурации, которую успело себе придать в последние мгновения.

Либби смотрит на дом. Окна, светившиеся сквозь шторы, наполнили её надеждой, когда она вела моторку к пирсу. Теперь же она думает, что ждёт её внутри и чем она рискует, если постучит в дверь.

Она подумывает пойти в эллинг. В отличие от большого каютного катера в Оук-Хейвене, здешний – по крайней мере, издали – вроде бы с двигателем с поворотно-откидной колонкой, который, если повезёт, можно будет запустить пусковым шнуром. На нём может даже оказаться простая электронная навигация, а если нет, то уж компас над консолью управления будет наверняка. Даже в такую бурю по компасу она найдёт путь на материк.

Кражу лодки можно было бы оправдать, если бы она точно знала, что женщина в доме уже не та, что прежде, что она стала слиянием, как Франческа, ещё внешне похожим на человека, но почти входящим в фазу распада. Однако если эта женщина не из них, тогда, украв её лодку, Либби обречёт её на смерть, когда военные ударят по Молоху на Рингроке – как Сара сказала, они непременно это сделают до полуночи, а может, и раньше. До полуночи осталось чуть больше двух с половиной часов, а раньше – это раньше.

Если Либби возьмёт лодку, она тем самым скажет: важна только она сама, – совсем как её родители, гениальность без эмпатии, без смирения. И что им это дало, кроме смерти?

Может, хорошие и правда умирают молодыми, как говорят, но кому хочется умирать, зная, что обращалась с людьми как с дерьмом? К тому же никто не живёт вечно – кроме, возможно, Молоха, – а кто в здравом уме захочет быть таким жутким ублюдком?

Стук в дверь

Из подвала снова поднимается низкий, долгий рокот. Кэти не только слышит его, но и чувствует ногами. Майкл Дж. перегибается через подлокотник своего стула и смотрит в пол. От вибрации в кухонном шкафу звякает стекло о стекло, а в ящике дребезжат столовые приборы.

Едва это явление проходит, Кэти начинает казаться, что в буре слышны голоса – женский и мужской, они кричат друг на друга, но слов не разобрать. В некоторые ночи ветер разговаривает в дымоходах, и это звучит как далёкие человеческие голоса – может, и сейчас так. Она приседает у кухонной топки, тянется внутрь и ненадолго открывает заслонку, но ничего определённого не слышит. Потом слушает у кухонного окна, не поднимая плиссированную штору и не распахивая створки. Со своего насеста на обеденном стуле лис наблюдает за ней, но, поскольку уши у него по природе всегда насторожены, Кэти не может понять, слышит ли он что-то, кроме бушующей бури.

Следующие за голосами выстрелы – это уже точно выстрелы, и они подтверждают: голоса ей не померещились, это был не обман ветра. По звуку она решает, что стреляли из дробовика. В чьих руках – представить не может. У Зенона и Райса были винтовки и пистолеты.

Четыре выстрела говорят о том, что, если кто-то и убит, убить его было нелегко.

Кэти ждёт, что будет дальше, и через несколько минут в дверь стучат – быстро, сильно, будто прикладом оружия.

Опасаясь, что кто-то может прострелить один или оба засова и осыпать прихожую осколками, Кэти боком подбирается к двери, прижимаясь спиной к стене и стараясь быть как можно менее заметной. Доходит до своей студии и становится в открытом дверном проёме, вне линии огня. После новой серии громких ударов, когда посетитель явно не собирается уходить, Кэти кричит:

– Кто там?

Толстый дуб, окованный железом, глушит голос, но слова всё же можно разобрать.

– Меня зовут Либби. Я с Оук-Хейвена. С ближайшего к вам острова.

Голос звучит молодо и испуганно. Искренне. Но это может ничего не значить.

– Что вам нужно? – кричит Кэти.

– Помощь. Мне нужна помощь.

– Какая помощь?

– Добраться до материка. Пока не поздно.

Доверию часто отвечают обманом. Такова природа мира в его долгом расчеловечивании.

В ответ на молчание Кэти девушка умоляюще говорит:

– Пожалуйста.

– Что это была за стрельба?

– Я убила человека.

– Какого человека?

– Он бы меня изнасиловал. Убил бы. И сделал бы кое-что похуже.

Сейчас идёт дождь; в то воскресное утро, у кафе-мороженого, он уже перестал, оставив на асфальте лужи.

– Сколько вам лет?

– Четырнадцать. Вы меня видели. Мы махали друг другу.

Тик-тик-тик когтей по деревянному полу. Лис подошёл ближе от кухни. Он смотрит на Кэти снизу вверх.

– Это вы делаете колесо на лужайке, – говорит Кэти.

– А вы рисуете. Я видела вас с мольбертом на вашем пирсе.

Учитывая загадочную природу этого мира, Кэти невольно думает: а что, если эта девочка – духовный двойник одной из её дочерей, посланный сюда, чтобы Кэти сделала для неё то, чего не смогла сделать для своих любимых Пенни и Реджины, и тем самым хоть немного полнее исполнила Обещание, данное Ави?

Она возвращается в прихожую, проходит мимо лиса к двери.

– Я впускаю вас.

– Слава богу. Спасибо.

Отводя первый засов, Кэти говорит:

– У меня оружие.

Девушка отвечает:

– Своё я не опущу.

– Вот будет глупо, если мы перестреляем друг друга.

– Я опущу, когда буду уверена, что вы человек.

Кэти замирает, положив пальцы на вертушку второго засова. Когда буду уверена, что вы человек. За последние тридцать с лишним часов её воображение забиралось в области, куда прежде никогда не заходило, а теперь ведёт её ещё дальше – по тропе темнее всех прежних. Она отпирает дверь и отступает на несколько шагов. Держа AR-15 наготове, говорит:

– Ладно. Входите, Либби.

Дверь открывается, и девушка переступает порог, сжимая обеими руками дробовик с пистолетной рукоятью. На ней непромокаемая куртка, но в остальном она промокла насквозь. Бледная. Дрожит. Если в её нервной проводке и поёт лихорадка страха, на лице всё равно читается решимость: челюсти сжаты, губы поджаты, глаза прищурены от подозрительности.

Девушка не закрывает дверь рукой, а наваливается на неё всем телом и захлопывает, оставаясь стоять к ней спиной.

– Как вас зовут?

– Кейт. Люди зовут меня Кэти. Вернее, звали.

– Это лис.

– Не просто лис. Его зовут Майкл Дж.

– У вас лис как домашний питомец?

– Он не питомец.

– Тогда кто? Он кажется ручным.

– Он захотел внутрь, потому что боится того, что снаружи. Подозреваю, он знает об этом больше меня, потому что я сама не знаю почти ничего.

– А я знаю слишком много, – говорит девушка.

– Тогда идите на кухню и расскажите.

Кэти опускает AR-15 не потому, что уверена, что девочка не способна на обман, – а потому, что не может убить ребёнка. Если Либби не та, за кого себя выдаёт, Кэти изрешетят картечью, и она уйдёт в могилу вслед за своей семьёй. Умереть, но не убить ребёнка – не значит нарушить Обещание, это значит почтить его. Те, кто убивает детей, уже убили собственные души и не живут, а лишь существуют – и в грядущем мире не будут ни жить, ни даже существовать.

Опуская дробовик, Либби говорит:

– У нас почти не осталось времени. Здесь нельзя оставаться. Я расскажу вам всё, что знаю, по дороге на материк или когда доберёмся. В моей моторке нет компаса и слишком мало топлива. Нам нужен ваш каютный катер.

– Он нам не поможет. Он выведен из строя.

Девушка выглядит потрясённой.

– В каком смысле выведен из строя?

– Кто-то хотел наверняка лишить меня возможности им воспользоваться – снял двигатель. Может, тот человек, которого вы застрелили, хотя утром сюда высадились двое, агенты ISA.

Девушка качает головой; с мокрых волос летят брызги дождя.

– Но нам надо убираться отсюда, на материк, иначе мы умрём. И я не уверена, что даже там будет достаточно далеко.

Кэти подходит к ней, обнимает за плечи и ведёт, а впереди них идёт лис, на кухню.

– Если наше время вышло, значит, вышло у нас обеих, и по крайней мере не поодиночке. Но одно я знаю точно: как раз тогда, когда тебе кажется, что всё кончено, – это ещё не конец.

Роли отвечает Роли

За шесть лет до кризиса на Рингроке

Из его личных архивов, хранящихся в высокозащищённом облачном аккаунте:

Настоящим я дам ответы на три основных вопроса, которые ранее поставил. Я буду использовать максимально простой язык – в интересах информирования широкой публики (когда с проекта снимут гриф секретности), – а также некоторых моих коллег, которые цепляются за несостоятельные теории с упорством клещей.

Учитывая его талант к созданию сложных гибридных живых систем со скоростью, превышающей ту, с какой, как утверждают, Бог заселял Землю всем многообразием её зоологии, почему Молох не является единственной формой жизни во Вселенной?

Ответ состоит из трёх частей.

Во-первых, Вселенная должна быть ещё более плодовитой, чем мы представляли в самых смелых мечтах, – с бесконечным числом планет, поддерживающих жизнь. В сценарии бесконечного множества миров такая сущность, как Молох, могла бы вечно завоёвывать по одной планете каждые год-два и всё равно не закончить даже половины работы.

Во-вторых, Молох – строитель биологических цивилизаций, не обязательно технологических. Подумайте, как он путешествует через световые годы – не на корабле, а заключённый в свою невероятную оболочку, глубоко погружённый в состояние стазиса, по-видимому дрейфуя под действием солнечного ветра и иных сил, которые либо толкают его, либо тянут, пока он грезит веками напролёт. В таком случае он может встречать населённую планету лишь раз в несколько тысяч лет.

В-третьих, если Молох разумен – а это вопрос, который, возможно, так и не будет решён, – его разум крайне, крайне отличается от нашего. Во-первых, как, вероятно, уникальный организм, единственный в своём роде, он не имеет языка и не нуждается в нём. Это иной порядок бытия, не такой, как у нас. Человечество находит смысл главным образом в покорении того или иного – территорий, других людей, многочисленных ограничений природы, невежества. Если Молох разумен, у него может вовсе не быть интереса к завоеванию миров. Хотя он и кажется хищником и завоевателем, предназначение этой сущности может быть совершенно иным, и ниже я вполне удовлетворительно это покажу.

Следующий вопрос: почему Молох, вместо того чтобы просто поглощать другие формы жизни, пытается соединяться с ними и создавать гибридных существ?

Ответ состоит из двух частей.

Во-первых, как уже отмечалось, Молох способен питаться энергией – светом, теплом, гравитацией – и создавать из неё материю. Следовательно, ему никогда не нужно пожирать других существ. И он их не пожирает, вопреки видимости, о чём – в следующем абзаце.

Во-вторых, Молох – это невероятно уплотнённая система хранения данных поразительной ёмкости, несущая в своей плоти ДНК, возможно, миллионов видов с непостижимого числа планет. После почти семи лет изучения я с уверенностью заявляю: нам следует мыслить об этой сущности нетрадиционными способами, и, помимо двух, которые я приведу ниже, я приглашаю к выдвижению иных гипотез тех из вас, кто способен использовать воображение не только на поверхностном уровне.

Допустим, Молох (название, которое стоит пересмотреть) – это биологический библиотекарь, который соединяется с другими видами лишь ради того, чтобы полностью понять геном каждого и сохранить его для потомства. Или, возможно, это визуальный художник, для которого единственная цель и единственное удовлетворение – создание искусства, под которым я имею в виду мириады гибридов, которые он способен конструировать. Он и художник, и зритель одновременно, а значит, относится к числу тех высших художников, что творят не ради критиков и коллекционеров, а единственно ради самого искусства. Гибриды могут казаться нам чудовищными, но мудрецы давно заметили: красота – в глазах смотрящего. В таком случае Молох (какое неудачное имя) – и творец, и самый изощрённый ценитель собственного искусства. И вновь: мыслите шире.

Следующий вопрос: почему при всей своей инженерной мощи он терпит неудачу, создавая лишь уродливые, жестокие сущности, которые в итоге распадаются?

Я вижу три возможных ответа.

Во-первых, если предположить, что это биологический библиотекарь, то, возможно, его цель – лишь скопировать геном образца и телеметрически передать данные материнской массе в оболочке. Тогда гибрид – не более чем механизм, посредством которого это осуществляется. Гибриду не предназначено жить после завершения своей функции. Это требует от нас предположить, что у него нет нравственных сомнений относительно уничтожения даже разумных образцов; но нам следует также учитывать, что по его меркам мы не выглядим разумными.

Во-вторых, если он создаёт искусство, то, как и многие художники, Молох может быть склонен к нигилизму. Его целью может быть выражение – с иронией – бессмысленности существования.

В-третьих, если ему и впрямь десятки миллионов лет, как показывают радиоуглеродное датирование его оболочки и некоторые анализы его изменчивой ткани, то кто сказал, что он не впал в старческое слабоумие? Или даже в безумие. В отличие от учёных, художники действительно нередко сходят с ума – отрезают себе уши, кусают ружейные стволы, убивают своих любовниц и так далее. Настоящим я прилагаю пространный список живописцев, скульпторов, музыкантов, писателей, кинематографистов и актёров, которых в разное время либо помещали в психиатрические отделения, либо отправляли до конца жизни в санатории и приюты для душевнобольных, либо прятали их же смущённые семьи, либо которые покончили с собой, оставив невнятные записки, доказывающие, что их рассудок был глубоко повреждён.

Я приглашаю наиболее изобретательных членов команды предложить иные цели, какими бы экзотическими они ни были, которые может преследовать Молох.

Хотя в этом журнале я уже записал немало прозрений, я уверен, что лишь начал фиксировать открытия огромной важности, связанные с Молохом. Снимая слой за слоем луковицу уникальной биологии этой сущности, мы в конечном итоге узнаем, как управлять собственной биологией, победим рак и все болезни и положим конец старению. Молох (возможно, Протей) – наши врата к бессмертию.