Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

От переводчика

Перед вами перевод романа «Дом на краю света» (The House at the End of the World), опубликованного впервые в 2023 году. На февраль 2026 года официальных изданий на русском не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период невозможности официального издания новых романов Дина Кунца на русском. При этом переводчик надеется, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Т.е. это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Т.е. это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом ваш покорный слуга следил за качеством процесса, исправлял некорректные формулировки, некоторые улучшал и постоянно уточнял промты, т. к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом.

Ваши Goudron и ChatGPT 5.2 (Extended thinking)

Дин Кунц

Дом на краю света

Герде. В ознаменование пятидесяти шести лет брака – середина пути!

Часть первая

Одиночество

Последний свет дня

Кэти живёт на острове одна. Она живёт меньше для себя, чем для мёртвых.

Это всего лишь очередной апрельский день, вторник, отмеченный изоляцией и с трудом добытой безмятежностью – пока он не перестаёт быть таким.

Построенный в 1940-х, её небольшой дом – крепкое каменное строение. Помимо ванной, в нём есть кухня, спальня, гостиная, оружейная и подвал.

Дом стоит на пригорке, окружённый со всех четырёх сторон двором, а за двором – лесом с трёх сторон. Входная дверь смотрит на склон, ведущий к галечному берегу, пирсу, эллингу и открытой воде.

Её владения – тихое убежище. Она не слышала человеческого голоса, кроме собственного, уже несколько месяцев и редко говорит вслух.

Не имея ни телевизора, ни радио, ни интернета, она держит про запас семь CD-проигрывателей с шестидисковыми магазинами – такие больше не выпускают. Несколько часов в день у неё есть музыка, всегда классическая – Моцарт, Бетховен, Брамс, Шопен, Гайдн, Лист.

Поп-музыка и американские стандарты ей не интересны. Как бы ни был красив голос, слова слишком мучительно напоминают обо всём, что она потеряла, и обо всём, от чего отказалась.

Найдя мир в изоляции, она не станет рисковать им.

В склон врезана лестница из бетона с окрашенными железными перилами; она ведёт к берегу. Когда Кэти спускается, у нижней ступени её ждёт пёстрый скальный голубь, устроившийся на опорном столбике перил.

Птица словно всегда знает, когда она будет идти вдоль берега или спустится из дома по другой надобности. Она не боится Кэти, не взмывает при её приближении, а кажется лишь любопытной.

Кэти иногда думает: не выветрился ли с неё так сильно запах цивилизации, что островные существа теперь считают её одной из своих, а не чужачкой и не хищником.

Скоро более тысячи больших голубых цапель перелетят в гнездовую колонию на другом острове далеко к северу от убежища Кэти. Когда выведение птенцов закончится, одна из них время от времени будет бродить по мелководью у этого берега в поисках корма, как прекрасная наследница юрской эпохи.

В эллинге пришвартован двадцатифутовый каютный катер с двигателем инборд-аутборд, управляемым из рубки; у него есть и дальность хода, и скорость. Кэти выходит на нём в море два-три раза в месяц, совершая прогулку в никуда и обратно.

По мере надобности – только по мере надобности – она выбирается на материк, чтобы обслужить катер в ближайшей марине. В город она не ездила уже пять месяцев, с тех пор как была у стоматолога.

Там же она держит в арендованном гараже Range Rover. Она платит местному, чтобы тот дважды в месяц заводил и прогонял машину и держал её наготове. Ей некуда на свете ехать, но опыт научил: к любым непредвиденным обстоятельствам лучше быть готовой.

Даже на островах на этой отдалённой оконечности архипелага теперь есть сотовая связь. Кэти редко кому-то звонит. Текстовые сообщения она отправляет только в «Хокенберри Марин Сервисиз».

«Хокенберри» дважды в месяц привозит продукты, баллоны с пропаном и прочие товары. Они с готовностью поднимут любые вещи по ступеням к дому, но Кэти всегда отказывается – как и сегодня.

Ей всего тридцать шесть, и она в превосходной физической форме. Ей не нужна помощь. К тому же она дала «Хокенберри» ключ от эллинга и предпочитает ни с кем не взаимодействовать.

Эллинг сложен из того же камня, что и дом. С сухопутной стороны в отдельном, хорошо звукоизолированном помещении стоит работающий на пропане генератор, который даёт электричество дому и насосу, качающему воду из колодца.

Каютный катер закреплён в нижней, передней камере: привязан к уткам в плавучем доке и притянут к резиновым кранцам. Он покачивается почти незаметно, когда под большой подъёмной дверью проходит слабое течение.

От места стоянки наверх, к складскому уровню на высоте пирса, ведёт трап. Здесь, среди прочего, стоит холодильник, куда доставщики кладут скоропорт. Прочные картонные коробки с остальным товаром стоят рядом.

Когда нужен пропан, баллоны оставляют в генераторной – там же оставляют и трёхгаллонные канистры топлива для катера.

Теперь Кэти стягивает коробки с продуктами ремнём на тележку с большими колёсами, рассчитанными на лёгкий подъём по ступеням, и тянет её к дому. Чтобы перенести весь заказ, нужно сделать два рейса.

Вернув тележку на верхний уровень эллинга и закрыв дверь, Кэти стоит на конце пирса и в последние девяносто минут дневного света оглядывает свой мир.

Небо в основном синее, но по нему случайно раскинулась филигрань белых облаков – как длинная кружевная лента, распускающаяся на нитки. Когда солнце уйдёт ещё немного к западу, эти завитки и арабески в косом свете станут золотыми.

Десятилетия назад вода была мутной. Появление дрейссен, питающихся водорослями, улучшило прозрачность. Каменистое дно и некоторые затонувшие суда видны на глубине до восьмидесяти футов и более.

Здесь, на самом конце архипелага, глядя на юг-юго-запад, она видит всего два других острова. Когда Кэти купила эту землю – более чем полмили в длину и чуть меньше полумили в ширину, – её удалённость подходила и её настроению, и её банковскому счёту.

В 1946 году, когда сюда переехал первый житель – молодой ветеран Второй мировой войны, – у острова не было названия, и он не дал ему имени. Второй владелец, Таннер Уолш – поэт, романист и мистик, – назвал остров Лестницей Иакова, по отсылке к ветхозаветному пророку, утверждавшему, что видел дорогу на Небеса.

В первую неделю после переезда, охваченная горечью и злостью, Кэти думала о новом доме как об Острове Нижней Ступени. Тогда подъём к Небесам казался невозможным – длинным и мучительным, а благодать навсегда недосягаемой.

Меньший из двух ближайших островов, Оук-Хейвен, лежит в полумиле к востоку, ближе к материку. Он втрое меньше её пристанища; на нём стоит большой, крытый дранкой дом в стиле Кейп-Код с очаровательной белой верандой.

Кэти не знает, как зовут тех, кто там живёт, и знать не желает.

Другая помеха в бескрайней водной глади вырастает в двух милях к югу-юго-западу от места, где стоит Кэти. Этот остров в четыре раза длиннее её владений и, возможно, вдвое шире.

Между материком и тем последним, самым уединённым островом курсируют катера и вертолёты – иногда и крупные, двухмоторные модели; в одни дни чаще, в другие реже. Каменный мол там длинный и внушительный, с глубоководной гаванью; в нескольких своих выходах Кэти видела, как на пирсе кипит работа и разгружают суда.

В центре острова находится какой-то объект, но построек от берега не разглядеть. Плотный сосновый лес кольцом охватывает остров – игольчатые палисады, отгораживающие его от любопытных глаз.

Остров называется Рингрок – по имени исполинского столба, природного образования, на котором он стоит. Даже доставщики из «Хокенберри» о Рингроке ничего больше не знают и никогда туда не ездят.

Если бы на вертолётах была эмблема того или иного ведомства, это стало бы доказательством, что Рингрок – военная база. Однако кроме регистрационных номеров на хвостовой части фюзеляжа и коротких номеров на кожухе двигателя, ни на одном из аппаратов никогда нет никаких обозначений. Так же и на катерах, которые туда заходят.

В ту неделю, когда Кэти впервые осматривала Лестницу Иакова и делала предложение о покупке, дальний Рингрок переживал относительно тихий период. Он её не беспокоил.

Риэлтор, Ганнер Линдблом, намекнул, что Рингрок – исследовательская станция Агентства по охране окружающей среды.

Это казалось безобидным.

Но оказалось всего лишь слухом.

Возможно, кто-то из жителей сотен островов к северо-востоку от её владений или люди в прибрежных посёлках знают, что за объект занимает последний остров цепи. Однако Кэти никогда не общается с соседями по островам, редко – с материковыми, а когда всё же взаимодействует с последними, она не сплетничает.

Если она начнёт задавать вопросы другим, они наверняка начнут задавать вопросы ей. Рассказывая о своём прошлом, она режет себя острыми воспоминаниями; наконец перестав кровоточить, она твёрдо решила не вскрывать раны снова.

Она надеется, что та загадочная земля – всего лишь место отдыха для корпоративных шишек или служит какой-то иной цели частного предприятия. Люди, движимые стремлением к прибыли, её не пугают. За редким исключением их конечное намерение – разбогатеть, обслуживая клиентов, а не давя их.

Если же объект находится под эгидой EPA, CDC, АНБ, ЦРУ или какой-нибудь федеральной подпольной спецконторы без названия, всё куда проблематичнее.

Кэти с подозрением относится к власти. Она не доверяет тем, кто предпочитает власть деньгам, или тем, кто ищет деньги не трудом, а применением своей власти.

Она не выживальщица, но намерена выжить. Она не преппер, хотя делает приготовления.

Она не верит, что живёт в Конце времён, хотя порой и задаётся вопросом.

Изоляция – стена против страха и отчаяния. Только природа, тишина и время на размышления могут исцелить её. Если её вообще можно исцелить.

После двадцати шести месяцев на Лестнице Иакова её страх в основном ушёл, а отчаяние постепенно смягчилось и стало устоявшейся печалью. Она не счастлива и не несчастна; ей приятно осознавать свою стойкость.

Теперь, отвернувшись от воды и собираясь подняться в дом – выпить бокал вина, готовя ужин, – Кэти вздрагивает от внезапной вспышки активности на Рингроке. Она резко поворачивается к шуму и щурится, глядя в косые лучи позднего послеполуденного солнца.

Словно детали изящных швейцарских часов, когда те отбивают час, из центра острова внезапно поднимаются два вертолёта – первый, рассчитанный на пилота и пассажира, другой, возможно, четырёхместный, – и одновременно от мола отходит флотилия гоночных катеров из стеклопластика. Они обтекаемые, низко сидят в воде; Кэти кажется, их шесть. Визг турбинных двигателей, жёсткий треск рубящих воздух винтов и рык подвесных моторов шлёпают по воде, как камешки, пущенные по глади.

Один вертолёт берёт курс на юг, другой – на север. Похоже, они ищут что-то на Рингроке, прочёсывая остров – то справа налево, то слева направо. Солнечный свет скользит, как расплавленное золото, по стеклянной кабине того, что летит в эту сторону. Два гоночных катера идут вдоль берега на северо-восток, ещё два мчатся на юго-запад, а оставшаяся пара мечется туда-сюда вдоль мола – патруль по периметру.

Рингрок – не тюрьма. О существовании пенитенциарного учреждения знали бы и Ганнер Линдблом, и другие местные – как о важном работодателе и как о поводе для тревоги.

Скорее всего, Кэти наблюдает не побег, а проникновение. Если объект – операция с высоким уровнем безопасности, охрана так и реагирует, когда прорвана электронная ограда.

Что бы там ни происходило, Кэти это не касается. Она скрывается от общества чужих людей и слишком хорошо понимает, как опасно привлекать к себе внимание, проявляя интерес к чужим делам.

У неё не осталось семьи во внешнем мире. Все умерли.

Страховые выплаты и продажа двух домов стали существенным подспорьем, позволившим ей купить этот дальний и малоценный остров. Денег ещё хватит, чтобы содержать себя дольше, чем она рассчитывает прожить.

Пока искатели на Рингроке своим бешеным движением гремят по дню, Кэти уходит с пирса.

Скальный голубь оставил пост у подножия лестницы.

Поднимаясь, Кэти видит ворона на колпаке дымохода. Птица смотрит на восток, словно часовой, которому поручено встречать ночь, что там, за горизонтом, ползёт вверх по вращающемуся миру.

Маленькая крепость

Джо Смит, ветеран войны и первый владелец, руководивший строительством дома в 1946 году, был превосходным плотником; он с любовью отделал интерьер собственными руками. Потолочные балки, вагонка между ними, панели – золотистое, всеохватывающее тепло сучковатой сосны, доведённой до глянца, – всё это образует шедевр замысла и столярного искусства, который ни бури, ни время не покоробили и не износили.

Он же сделал и почти всю мебель – часть из сосны, часть из дуба, – и она тоже сохранилась в отличном виде. Второй владелец, Таннер Уолш, лишь перетянул обивку на свой вкус; Кэти поступила так же.

Каменные камины – один на кухне, другой в гостиной – способны обогреть весь дом. Уолш предпочитал обходиться без хлопот с дровами и установил электрические обогреватели во всех четырёх комнатах; Кэти их обновила.

Она заменила псевдоперсидские ковры на ковры навахо, вытканные мастером с редким даром создавать традиционные узоры в более мягких и по-настоящему красивых вариациях.

Парадная – и единственная – дверь дубовая, окованная железом. Толщиной в три дюйма.

Створчатые окна меньше, чем ей хотелось бы, и открываются внутрь. Сетки не пускают мух и комаров, но каждое окно вдобавок снабжено одной вертикальной и одной горизонтальной стальной перекладиной, намертво посаженной в бетонные гнёзда.

В 1940-х в стране уровень преступности был низким. Даже теперь, хотя какие-нибудь глупые воры, передвигающиеся по воде, могут изредка позариться на дома на сотнях тесно сгруппированных островов в начале архипелага, тяжкие преступления в этом удалённом краю практически не встречаются.

Таннер Уолш изучил жизнь Джо Смита и записал собственные мысли о доме и острове в год перед смертью. Будучи мистиком не меньше, чем писателем, Уолш считал, что Джо задумывал эти две перекладины крестообразными, и эта убеждённость заставляла его видеть символику почти в каждой детали здания.

Кэти думает, что причина появления решёток куда менее потусторонняя. Во-первых, две перекрещённые стальные полосы требуют минимальных затрат и труда, зато гарантируют, что через окно никто не проникнет.

А во-вторых, в 1945 году Джо Смит входил в состав частей, освобождавших заключённых в Дахау. То, что увидел там этот фермерский парень из северной части штата Нью-Йорк, преследовало его до конца жизни и заставило жить вдали от большинства людей. Тридцать товарных вагонов, набитых разлагающимися трупами. «Комната для снятия кожи», где недавно убитых узников аккуратно обдирали, чтобы делать «качественные абажуры». Декомпрессионная камера, где опыты о воздействии большой высоты сводили людей с ума и разрывали им лёгкие. И всё это делалось во имя народа, в том, что власти называли стремлением к более справедливому обществу. В Утопии справедливости никогда не бывает слишком много.

Она думала об этом месте как о доме на краю света – её мире.

Произведение искусства

Поначалу толстые каменные стены не дают продолжающемуся грохоту на Рингроке нарушить безмятежность дома.

Налив себе бокал хорошего каберне-совиньона, Кэти не сразу принимается готовить ужин. Вместо этого она уносит вино в оружейную.

Она насмехается над собой за то, что произносит слово оружейная. Разряженные, прислонённые в углу, стоят помповый дробовик двенадцатого калибра с пистолетной рукоятью и AR-15, которую люди, ничего не понимающие в оружии, часто называют штурмовой винтовкой. Кроме того, она держит солидный запас патронов к каждому из стволов.

Но большую часть комнаты занимают большой чертёжный стол и регулируемый табурет, мольберт художника, шкафы с художественными материалами и кресло, в которое она порой опускается, чтобы вглядеться в незавершённую работу.

Помимо трёх смертных страхов – перед страшной болью, увечьем и смертью, – каждому нужна хотя бы ещё одна причина жить, дело, которое вдохновляет. С подростковых лет искусство было для Кэти одной из причин существовать. В её жизни на острове искусство стало единственным вдохновением.

В двадцать с небольшим у неё была цветущая карьера. В двадцать два ею занялась крупная галерея. Её картины продавались по всё более высокой цене.

Теперь она творит только для себя, потому что не творить – значит умереть внутри. Возвращаться на арт-рынок она не намерена. Готовых работ она уничтожает больше, чем оставляет. На стенах этого дома не висит ни одной.

Она пишет картины в знак протеста против абстрактного импрессионизма и всех бездушных школ модернизма и постмодернизма. Её фирменный стиль – гиперреализм, попытка схватить всё, что может схватить фотография, и куда больше: то, что разум знает о сцене, хотя сама сцена этого не показывает; то, что сердце чувствует по отношению к предмету перед ним; как прошлое живёт в настоящем и как будущее нависает – реальное, но ещё не явленное; что может значить любой миг на Земле, если он вообще что-то значит.

Теперь, с бокалом в руке, она стоит перед холстом на мольберте – работа в процессе. Четыре фута в ширину, три в высоту. Тема будничная: три витрины в торговом рядке из семи магазинчиков – маникюрный салон, лавка мороженого и районная пиццерия.

Для любого взгляда, кроме взгляда Кэти, картина закончена – произведение фотореализма с глубиной тромплёя. Для неё сцена остаётся незавершённой; завтра начнётся настоящая работа.

Большинство художников сочли бы эту комнату неподходящей мастерской. Они бы настаивали на больших окнах, на хорошем северном свете.

Кэти не нужно ничего, кроме того, что у неё есть. В этой суженной жизни её устраивает писать при искусственном освещении. Иногда в последнее время лучше всего ей работается в окружении теней, когда нет света, кроме того, что она направляет на холст.

Вино едва не выплёскивается из бокала, когда её пугает далёкий взрыв, который, хоть и приглушённый, заставляет дребезжать оконные стёкла и поскрипывать потолочные балки.

Глубинные бомбы

Обычное любопытство, возможно подпитываемое затяжной паранойей из материковой жизни, заставляет Кэти интересоваться любым необычным движением на воде. В гостиной на маленьком столике у неё лежит мощный бинокль. Сейчас она хватает его, прежде чем выйти наружу. Открывая дверь, она ощущает, как по послеполуденному воздуху прокатывается второй приглушённый взрыв.

Она торопливо пересекает двор, останавливается у кромки обрыва над берегом и подносит бинокль к глазам. Гоночные катера с подвесными моторами отошли от места событий.

Кэти знает – не помнит – о вертолётах Корпуса морской пехоты США меньше, чем следовало бы. Машина, патрулирующая воду в нескольких сотнях ярдов от Рингрока, больше той пары, что недавно прочёсывала остров. Похоже, это что-то вроде Sea Horse или Sea Stallion. Как и первые два, он без опознавательных знаков, которые обязаны быть на любой военной технике. Немногим частным компаниям нужен винтокрыл с такой мощностью и грузоподъёмностью.

В отличие от меньших вертолётов этот занят буйным, бессмысленным для здешних мест и времени делом. Пока машина висит в воздухе, члены экипажа выталкивают с задней погрузочной рампы бочонок размером примерно вполовину нефтяной бочки. Пока предмет, пролетев футов сто, падает в воду и уходит под поверхность, тяжёлый вертолёт уже смещается дальше. Взрыв – приглушённый «вумп», однако такой силы, что ясно: сдетонировало всего на сажень-другую в глубине. Озёрная гладь вздувается, будто на поверхность прорывается левиафан. Вскипает белая пена. Мгновенный гейзер взмывает высоко и тут же оседает. Падает ещё одна глубинная бомба.

Ошеломлённая, Кэти опускает бинокль как раз в тот миг, когда мягкие волны от первого взрыва бьются о сваи её причала и лижут галечный берег.

Она не может придумать ни одного объяснения тому, чему стала свидетелем. Во что они стреляют? Ни одна подводная лодка не способна попасть в эту систему пресноводных озёр. К тому же война не объявлена; этот край и вряд ли когда-то станет морским театром военных действий. Да и для подобных учений место неподходящее.

Четвёртый взрыв, похоже, удовлетворяет некий приказ, вдохновивший эту глупость. Sea Horse – или как там его – делает дугу и возвращается к Рингроку, больше ничего не сбрасывая.

Из-за северо-восточной оконечности острова вновь появляется больший из двух прежних вертолётов – представительский вертолёт Bell, распространённый в деловой среде. Кэти подтягивает его в бинокле ближе и различает пилота, второго пилота и двух пассажиров на задних сиденьях. На таком расстоянии это лишь фигурки, силуэты; понять, в форме ли они, невозможно.

Следуя по маршруту машины, сбрасывавшей взрывчатку, пилот начинает прочёсывать этот участок воды квадратами – примерно так же, как раньше прочёсывал часть самого Рингрока.

Из брюха фюзеляжа выдвинулся какой-то прибор, прежде не заметный. Кэти остаётся лишь предположить, что это блок датчиков разного назначения, ищущий подтверждения того, что четыре глубинные бомбы достигли цели.

Поскольку подлодки здесь быть не может – ни русской, ни китайской, ни даже корабля под командованием капитана Немо, явившегося из воображения Жюля Верна, – возможно, они ищут тело или тела одного или нескольких аквалангистов.

В чём они виновны? В том, что прорвались сквозь охрану острова? Ушли, унося совершенно секретные материалы или доказательства тяжких преступлений?

Такое могло бы быть сценой из фильма о Джеймсе Бонде. Кэти не в силах убедить себя, что этот сонный архипелаг – подходящее место действия для подобной гламурной мелодрамы.

И потом, даже если такие аквалангисты существовали, отвечать на их вторжение смертоносной силой – тем более обрушивать на них колоссальные количества мощной взрывчатки – было бы несоразмерно, попросту абсурдно жестоко. Закон требовал задержания, предъявления обвинения, суда. Кем бы ни был объект на Рингроке – государственным или частным, – в обоих случаях те, кто им руководит, не склонны рисковать собственной свободой, подставляясь под обвинения в чрезмерном применении силы, которое повлечёт непредумышленное убийство или убийство.

Возмущения защитников природы, которые могли видеть взрывы с воды или с материка, должно было бы хватить, чтобы удержать власти Рингрока от того, что они, похоже, сделали.

Чем бы ни было то, что Кэти увидела, это не может быть тем, чем кажется. Ей не хватает ключевой информации, которая позволила бы придумать логичное и разумное объяснение.

Оставшийся вертолёт ходит справа налево, слева направо над водой, где глубина в этом месте – триста футов.

По мере того как позднее послеполуденное небо медленно тускнеет, огромному озеру остаётся меньше синевы для отражения. Внизу под Кэти серые языки воды лижут прибрежные камни, которые века влажных ласк истёрли до гладкости гранита надгробий.

Став золотой, филигрань облаков украшает небо, словно узор, выкрученный из ювелирной проволоки.

Независимо от причины – атмосферной или иной – хлопок винтов вертолёта то появляется, то исчезает; и порой, в жуткой тишине, кажется, будто машина держится в воздухе без работающего двигателя, плывёт, словно всего лишь плод её воображения.

Странность происходящего рождает чувство обнажённости и уязвимости, даже – будто за ней наблюдают.

У тех, кто работает – или живёт и работает – на Рингроке, наверняка тоже есть бинокли. Однако, учитывая, насколько они были дерзкими и шумными, им не стоит тревожиться из-за того, что она ими заинтересовалась.

И всё же она возвращается в дом, запирает дверь и находит недопитый бокал вина.

Ей не нужно знать, что они делали. Они – из того мира, которого она сторонится и куда никогда не вернётся. У неё есть свой мир. Только здесь она может жить и исполнить Обещание, которое дала.