Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Оно соединяется.

Следом за визгом разрывается стрельба. Раз, два, три выстрела. Что-то тяжёлое падает, звенит стекло, хлопает дверь. Как кракен, поднявшийся из глубин, голос которого никогда прежде не звучал в мире над водой, незваный гость говорит снова – рёв, переплетённый со свистящим визгом. На этот раз Либби слышит, как в более громком звуке, приглушённое и искажённое, обёрнуто её имя – «Лииииббииииии» – не в том тоскливом тоне, каким мать зовёт дочь, а так, как мёртвые и проклятые могли бы ревниво звать живых. За первыми тремя следуют ещё три выстрела.

Либби бросается к столу и хватает прямоспинный стул. На двери есть защёлка приватности, которая включается кнопкой на дверной ручке, – без засова. Хотя сама дверь крепкая, защёлка хлипкая: если что-то достаточно большое захочет сюда попасть, она разлетится. Либби наклоняет стул и втискивает верхнюю перекладину спинки под ручку. Это должно удержать дверь какое-то время – но не всю ночь, не до тех пор, пока не прибудет морская пехота; да и морская пехота всё равно не прибудет.

Она дышит часто и поверхностно. Почти задыхается, а сердце стучит так громко, что она его слышит. Сердце она успокоить не может, но ей ненавистен панический звук собственного дыхания, и она заставляет себя дышать медленнее и глубже.

Её шесть топориков висят на стене на стойке. Она считает их произведением искусства. Она расписала рукоятки декоративными узорами – не место хвата, а сами рукоятки, – и это выглядит классно. Она снимает два и встаёт у противоположной стены напротив двери. Один топорик кладёт на кровать, так, чтобы легко дотянуться, а второй держит в правой руке, покачивая им взад-вперёд, позволяя весу напрягать мышцы, растягивать их, готовить.

Сквозь барабанящий по крыше дождь и шум ветра в окнах, даже сквозь тяжёлый раскат грома, в доме гулко отдаются топочущие шаги. Кто-то бежит вверх по парадной лестнице. Уже в коридоре.

– Либби! – кричит Сара. – Либби, ты где? – Она дёргает дверь, обнаруживает, что та заперта. – Либби, это я, Сара. Либби, открой.

Голос звучит как у Сары, и, скорее всего, это действительно Сара, но Либби слишком хорошо помнит то, что было в ноутбуке отца. Сейчас Сара выглядит Сарой – но кем она будет через два часа, через час, через пятнадцать минут? Франческа, когда вернулась домой, казалась собой, но, очевидно, она была ещё и чем-то другим; очень скоро это другое взяло верх.

Оно соединяется.

– Либби, нам надо выбираться отсюда, с острова. Я могу тебя защитить, но действовать надо быстро.

Даже такие острые, два топорика – жалкая защита против Молоха. Таков кодовый псевдоним, который рингрокские светила дали объекту своих исследований. Молох был богом древнего народа, приносившего ему в жертву собственных детей. Он был ненасытен; его голод по человеческой плоти был так силён, что он не всегда мог ждать, пока ребёнка зарежут для него на алтаре. Тогда он нисходил из какой-то безымянной божьей страны – уж точно не из Рая – и пожирал детей и их родителей, что должно было бы кое-чему научить этих людей насчёт несостоятельности их богословия. На Рингроке нет древнего бога – есть лишь проект, названный в честь него, хотя Либби предпочла бы встретиться с настоящим Молохом, чем с каким-то его тёзкой, который, возможно, уже в доме.

Сара снова яростно колотит в дверь и повторяет обещание защитить, и оцепенение, сковавшее Либби, наконец отпускает. Она отодвигает наклонённый прямоспинный стул, отжимает защёлку приватности, но, открывая дверь, крепко держит топорик.

Женщина в коридоре похожа на Сару – только выглядит до усрачки перепуганной, а такой Сары Либби ещё не видела.

– Давай, быстро, – говорит она, разворачивается и торопливо идёт по коридору к задней части дома.

Либби должна довериться своей единственной подруге, хотя настоящего имени Сары она не знает. Франческа никогда по-настоящему не была ей матерью – лишь старшим участником их «социального договора», на Рингроке по работе больше, чем дома, – и теперь, похоже, Франческа уже вообще не человек. Доверять Либби некому, кроме себя самой и Сары. Одна она не выживет. Она выходит в коридор и бросается следом за женщиной.

Шёпот

Цепь громовых раскатов прокатывается над озером и островом, громко нарастая с запада и затухая к востоку. Спустя несколько мгновений в самом доме поднимается другой гул – тихий и недолгий; сопутствующие ему сотрясения едва заметны, но всё же достаточны, чтобы задрожала поверхность вина в бокале, стоящем на столике для рисунков.

Лис, обнюхивая всё подряд, выходит из мастерской, пересекает холл и направляется в гостиную – Кэти следует за ним.

Сначала его поведение казалось всего лишь поведением зверя, который исследует новую для себя обстановку. Теперь же она связывает его с вибрациями, проходящими сквозь дом, словно запах, который может учуять только он, и звук, который слышит она, должны быть как-то связаны.

Это места, не подверженные землетрясениям. До Калифорнии отсюда пару тысяч миль, и эта часть континента считается стабильной.

Вспоминая глубинные бомбы, которые накануне вертолёты сбрасывали в озеро, она задаётся вопросом: не означает ли то, что она слышит и ощущает, что на Рингроке снова подрывают взрывчатку.

Другой шум заставляет её выйти в коридор. Входная дверь дребезжит в коробке. Она могла бы списать это на порывы ветра, но не тогда, когда видит, как дверная ручка ходит взад-вперёд.

Хэмптон Райс, в каком бы безумном состоянии он ни пребывал, всё ещё где-то там, снаружи. И Роберт Зенон – тоже.

Окованная железом дубовая дверь толщиной в три дюйма куда прочнее двери лодочного сарая. И всё же несколько очередей из AR-15 выбьют замок.

В последний раз, когда она видела Райса, казалось, он потерял оружие. Если он его нашёл, то мог настолько обезуметь, что уже не вспомнит, как им пользоваться.

Она вспоминает, как на миг прояснились его глаза, как к нему вернулся разум, как внезапно отчаянно прозвучал голос. Ради бога, уходи, убирайся отсюда, спасайся. Это эпицентр. Если он когда-то и был её врагом, в тот миг он ей врагом не был. Все, кто живёт здесь, скоро умрут. Все в радиусе многих миль. Миль и миль.

Если Зенон не решил заменить двигатель с поворотно-откидной колонкой и воспользоваться её лодкой, чтобы сбежать, если он всё ещё на Лестнице Иакова, то, скорее всего, он в состоянии, похожем на состояние Райса.

Соединить, интегрировать, агрегировать. Кто был – не есть. Кто будет – не будет. Трудно. Так трудно сделать так, чтобы один и один стали одним другим.

Следя за дверью и ожидая, не повернут ли ручку снова, Кэти думает о том, что случилось с Райсом в гроте. Есть ли на острове третий человек? Как передаётся это умственное вырождение – токсином, вирусом, нервнопаралитическим газом?

Я соединяюсь плохо. Всего шесть часов… а я уже чувствую, что я в состоянии отторжения.

Того, кто был у двери, теперь, по-видимому, там нет. Может, он переместился к окну.

Майкл Дж. обходит гостиную по кругу, возвращается в коридор и направляется на кухню, издавая тонкий тревожный звук.

Glock в кобуре у Кэти на бедре, но AR-15 и дробовик вдруг кажутся опасно далёкими – даже в этом небольшом доме.

Следуя за лисом на кухню, она слышит шёпот – это мог бы быть ветер, разговаривающий сам с собой в дымоходе, – но звук так похож на человеческие голоса, что она выхватывает пистолет. Единственная наружная дверь цела и заперта на два засова, на окнах решётки. Никто не мог проникнуть внутрь, но в эту гоблинскую ночь она не верит, что невозможное вчера так же невозможно и сегодня.

Она низко пригибается и быстро пересекает порог, ведя перед собой пистолет. На кухне нет незваного гостя, но шелестящий шёпот звучит громче и сильнее, чем когда-либо, и ещё больше похож на человеческие голоса – два или больше, переговаривающиеся сценическим шёпотом, хотя ни одного слова она разобрать не может. Она наклоняется к камину, но звук идёт не оттуда.

Окна закрыты, шторы плотно задвинуты. Свечи пульсируют, полируя четыре урны дрожащим багровым сиянием.

Когти постукивают по дубовому полу: лис пересекает кухню и опускает морду к закрытой двери в спальню Кэти – единственную комнату, которую он ещё не исследовал. Он обнюхивает порог и затем смотрит на неё.

Она прислушивается у двери, и хотя шёпот немного стихает, она уверена: он идёт из спальни. Пистолет в правой руке – левой она тянется к дверной ручке.

Чем дольше она слушает, тем более зловещей становится эта звучащая тень.

И она, и Майкл Дж. передумывают и отступают. Она убирает пистолет в кобуру и берёт со стола AR-15.

Войти в историю

Тяжело дыша, Сара втягивает Либби в свою спальню в задней части дома, захлопывает дверь, включает защёлку. Порыв иссякает. Она замирает.

– Тише, – шепчет она.

И задерживает дыхание, прислушиваясь, словно только сейчас ей пришло в голову, что она могла запереть их в комнате, где их кто-то ждёт. В ночи сталкиваются, крошась, зазубренные мечи молний. Яркие вспышки в двух окнах выхватывают из цельной тьмы очертания мебели по всей большой комнате – но ничего худшего. Сара снова двигается, и щёлкает выключатель: у кровати распускается свет ночной лампы.

Она выглядит жутко – бледная, как кость, ни капли цвета даже на губах; глаза такие распахнутые, будто без век. Страх украл у неё красоту.

В руке у неё пистолет – тот самый, который Либби нашла одиннадцать месяцев назад, когда обыскивала эту комнату в поисках паролей к ноутбукам родителей. Значит, именно из него внизу прозвучали шесть выстрелов. Сара бросает пистолет на кровать, туда же – ключ от тридцатифутового каютного катера, на котором Франческа сегодня вернулась с Рингрока; тот ключ, что раньше висел на перфорированной доске в кухне.

Сара указывает на ручку двери в коридор.

– Подопри стулом, – говорит она.

И торопится к шкафу.

Прямоспинный стул не идеален в роли клина. Спинка мягкая. Стул с деревянной перекладиной подошёл бы лучше. Шелковистая ткань может выскользнуть из-под дверной ручки, когда эта тварь – кем бы она ни была, чем бы она ни была – врежется в дверь с той стороны. Но другого нет, и Либби всё равно подпирает ручку стулом.

Сара выходит из шкафа с дробовиком с пистолетной рукояткой, коробкой патронов и чёрной нейлоновой ветровкой с карманами на молниях. Одиннадцать месяцев назад дробовика у неё не было.

Сара бросает ветровку Либби.

– Надень.

Либби не спрашивает, из-за чего была стрельба, что за существо издало тот вопль ярости и нужды. Она не знает, как оно выглядит, но знает, что это и кем оно когда-то было. Ветровка слишком велика, и будто сопротивляется ей; Либби борется с ней, пытаясь просунуть руки в рукава.

– Я скажу тебе кое-что безумное, но это правда, – говорит Сара.

– Молох, – произносит Либби.

Сара ошарашенно смотрит на неё.

– Я нашла пароли к ноутбукам через твои тампоны. Прости. Но мне нужно было знать.

– Когда?

– Почти год назад.

– Господи, Либби.

– С тех пор мне… в общем, страшновато.

– Ну ты даёшь, милая. – Сара срывает крышку с коробки и высыпает патроны на матрас. – Набей ими карманы.

Она заряжает дробовик.

– Смотри, как делается. Один в патронник, три в магазин. Дробовик полуавтоматический. Газоотвод выбрасывает стреляные гильзы.

Страхов в голове у Либби толпится столько, что для нового места нет, но он всё равно вклинивается в этот мысленный цирк.

– Я никогда не стреляла. Он огромный. Я с таким не справлюсь.

– Ты сильная девочка. Гимнастка, метательница топориков. Это итальянская штука, с современной системой снижения отдачи. Пистолетная рукоятка. Тряхнёт так, что пятки зазвенят, но из ботинок не вышибет. Через минуту покажу, как с ним обращаться. А сейчас просто набей карманы. И застегни молнии – держи патроны сухими.

После второго захода в шкаф Сара возвращается уже в стёганой куртке, с фонариком и винтовкой.

– Не так страшно, как кажется. Обычный AR-15. Своё дело сделает.

Она быстро показывает Либби, как держать двенадцатый калибр на ходу, как вставать в стойку для стрельбы.

– Держи палец на скобе спускового крючка. Переводи на спуск только когда действительно нужно стрелять.

– Ты стреляла во Франческу, да?

– Она больше не твоя мать.

– Понимаю.

Во всём, что значило больше всего, Франческа и раньше не была Либби матерью – и всё же осознание, что эту женщину забрали, что она исчезла, кольнуло острой потерей.

– Куда мы идём?

– На материк.

– Роли больше не вернётся, да?

Сара встречает её взгляд.

– Мне так жаль. Если бы не я… – она не заканчивает мысль.

– Эти выстрелы, – говорит Либби.

– Стреляла на панике. Ранний «два-в-одном» чертовски быстрый. И нужно много попаданий, чтобы его остановить.

– «Два-в-одном»?

– Технически это называется слияние.

– Как там было в ноутбуке.

– Но чаще мы говорим «два-в-одном». Кладбищенский юмор.

– То, что я прочла: слияние – это стадия.

– И нам не стоит оставаться здесь на то, что будет дальше.

– Порождение.

– Да. Держись рядом.

– Их правда можно убить?

– Они нестабильны. Они самоуничтожаются. Всё, что мы можем, – помочь им развалиться быстрее.

Сара выдёргивает стул из-под дверной ручки, и Либби говорит:

– Я даже не знаю твоего настоящего имени.

Сара удивляется.

– Ноутбук.

– Я прочла то, что смогла понять. Но многое – тарабарщина.

– Я Шелли Фрэмингтон. Но зови меня Сарой. Мне не нравится, кем была Шелли, что она сделала.

– Что она сделала?

– Всё разрушила. Из гордости. Чтобы войти в историю. А теперь встань в сторону, за дверь, и распахни её, когда я скажу.

Либби отходит, как велено, держа дробовик. Оружие будто живое у неё в руках: ствол уходит вверх, вниз, вверх. Ей нужно взять его под контроль, прежде чем она сможет им пользоваться.

Сара выключает свет и отжимает защёлку. Ждёт, что что-то ворвётся в комнату. Но ничего не появляется.

– Сейчас.

Либби тянет дверь на себя, укрываясь за ней, а Сара выставляет перед собой AR-15.

В коридоре полумрак. Там ничего не ждёт.

Шторм прожигает небо и говорит своей мощью, а где-то в доме женщина, которую Либби пыталась полюбить, – уже меньше чем наполовину та, кем была, и, возможно, не способна на человеческие чувства, кроме ненависти и ярости.

Творения Молоха нестабильны. Они самоуничтожаются. Может быть, штука Франчески уже успела породить. Может быть, все порождения мертвы.

Либби следует за Сарой в коридор второго этажа.

Внизу

Если не считать бессловесного, но зловредного шёпота, спальня Кэти такая же, как и была: всё на своих местах, кровать аккуратно застелена, окна закрыты шторами. Она не может определить источник звука, который обступает её со всех сторон, будто духи силятся протиснуться сквозь врата Ада и вернуться в этот мир, где их когда-то взрастили.

Лис на пороге колеблется, но всё же следует за ней в комнату.

Волки свирепы и охотятся стаями, а лисы хитры и чаще охотятся в одиночку – хищники скромного масштаба, всеядные, готовые есть что угодно, когда не удаётся добыть мясо. Лисы не из тех, кто бросает вызов существам своего размера или крупнее; они живут с убеждением, что осторожность ценнее отваги.

И всё же Майкл Дж., хотя у него поднялась шерсть на загривке и дрожат бока, смело обследует спальню: любопытство сильнее страха. Иначе его поведение не объяснить – разве что предположить, что он уловил запах, которого никогда прежде не чуял, и хочет понять, что это: запах неживого или живого, того, чего следует просто избегать, или того, чего нужно бояться активно.

Петляя, он подходит к среднему из трёх шкафов. Когда он нюхает узкую щель у порога, шёпот внезапно обрывается.

Лис пятится, раздув ноздри и поджав хвост: он, похоже, решил, что по ту сторону – живая угроза.

Кэти проходит мимо него, колеблется и с силой стучит стволом винтовки по дверце – раз, два, три, – проверяя, не ответит ли кто-нибудь внутри на провокацию. Ничего не происходит. Шёпот не возвращается.

Слышны только звуки шторма да тяжёлое дыхание лиса – и сердце Кэти, колотящееся, как конские копыта по дерну.

Она становится сбоку от двери, с противоположной от петель стороны. Одной рукой поворачивает ручку. Отбрасывает дверь от себя, тут же вновь перехватывая винтовку двумя руками. Ничто не врывается в комнату. Она делает шаг вперёд и осматривает шкаф. Там никто не прячется.

Полки, скрывающие вход в подвал, на месте и закреплены с этой стороны скрытой защёлкой.

Она заходит в шкаф и прислушивается. Из царства внизу не доносится ни звука.

Защёлка прячется под свесом полки, где стоят туфли. Кэти нащупывает её левой рукой.

Она оглядывается. Лис отступил к открытому проходу между спальней и кухней.

Пальцы находят фиксатор – но Кэти не нажимает. Инстинкт поднимается в ней так же властно, как и в Майкле Дж. Раньше шелестящий шёпот – словно несколько голосов переговариваются вполголоса – казался ей повсюду в воздухе, потому что поднимался из подвала в каждую комнату.

В подвале нет окон, нет наружной двери, нет вентиляции. Туда не могло проникнуть ничто материальное. Джо Смит так хорошо спроектировал фундамент, уложил такие широкие барьеры из горошкового гравия и устроил вокруг дома такие французские дренажи, а бетон промазал столькими толстыми слоями креозота, что даже спустя десятилетия дождевая вода надёжно уходит прочь от дома в самые мокрые годы. Подвал никогда не доставлял ей проблем с сыростью. Если вода не может найти путь внутрь – значит, и ничто другое не может.

Инстинкт не отпускает. Кэти убирает палец с фиксатора защёлки.

А прошлой ночью – какое существо бесновалось над головой, вывернуло водосточный желоб, когда тот сорвался с крыши, и оставило под кухонным окном какой-то иней? И что насчёт травы, которая всего за несколько часов так разрослась? Какими были корни – насколько толстыми и многочисленными, с какой нащупывающей силой? Мог ли за столь короткое время подземный лесок корешков пробиться сквозь долго сопротивлявшийся креозот, отыскать крошечные трещины в бетоне и вторгнуться в подвал? Зачем? Просто чтобы заполнить его травой? Нет, не это, а что-то… что-то за пределами понимания.

Она выходит из шкафа и закрывает дверь. Замка на ней нет. Полки, скрывающие вход в подвал, сделаны прочно, но Кэти не знает, какую настойчивую сущность им, возможно, придётся сдерживать – если вообще придётся. Она кладёт AR-15 на кровать и придвигает высокий комод вплотную к дверце шкафа. Дополнительная преграда получается не слишком внушительная, но, по крайней мере, будет много шума, если комод попытаются оттолкнуть или он опрокинется.

Трудный путь наружу

Из комнаты Сары самый прямой путь к лодочному сараю – вниз по служебной лестнице на кухню и через заднюю дверь. У них есть двенадцатифутовая прогулочная лодка с подвесным мотором, но куда более крупное судно, на котором Франческа сегодня пришла с Рингрока в Оук-Хейвен, лучше подходит для пути на материк в штормовую ночь.

Ровный натиск ветра и дробь дождя складываются в белый шум, который из-за своей постоянности почти не отмечается сознанием Либби, и потому кажется, будто в доме воцарилась тишина. Несмотря на эмоциональную отгорожённость родителей и даже после того, как Либби узнала, что за работа ведётся на Рингроке, этот дом оставался тёплым и гостеприимным убежищем – благодаря пропорциям, элегантности и прекрасным деталям. Сейчас же с ним что-то случилось: сама геометрия строения словно искривилась и сжалась под силой зловещего присутствия, которое теперь крадётся по нему и содрогается в нём. Верхний коридор кажется уже, чем был, потолок – ниже; двери комнат будто набухли напряжением, словно вот-вот распахнутся, как крышки коробочек с выскакивающим чёртиком. Эта кажущаяся тишина – вовсе не тишина, а ожидание близкого громкого и смертельного взрыва насилия.

На площадке у верхней ступени чёрной лестницы Сара ведёт их вперёд – но лишь на три ступени вниз: из кухни, внизу, раздаётся шум, громкий лязг. Там, внизу, что-то ждёт.

Сара разворачивается и пропускает Либби вперёд, отступая обратно на второй этаж. Показав AR-15, она жестом указывает в дальний конец коридора. Придётся спускаться по главной лестнице и выходить через парадную дверь. Они бесшумно идут по ковровой дорожке: половицы не издают ни одного протеста, хотя, когда Либби слишком прижимает руки к бокам, рукава её ветровки тихо посвистывают о ткань.

Главная лестница открыта – один марш плавно спускается в прихожую. Люстра ниспадает в неблестящей тьме грушевидных хрустальных подвесок. Тенистую прихожую внизу едва освещает бледный свет, сочащийся из одной из двух дверей в гостиную. Когда они уже собираются начать спуск, эта открытая дверь сама собой наполовину прикрывается. Это хорошо построенный дом: здесь двери не двигаются от сквозняков.

Что бы ни таилось в гостиной, за дверью, это, скорее всего, не то же самое, что шумело на кухне. Порождение почти наверняка уже началось – а может, и завершилось. Невозможно знать, сколько их ползает по комнатам внизу: три или шесть; каждой нужно успешное слияние с чем-то, что не относится к её собственному виду. Они ищут с неотложной жадностью, потому что их окно конъюгации очень коротко; это отчаянные сущности нужды и ярости.

Сара оттаскивает Либби от лестницы и ведёт её в первую комнату по восточной стороне коридора – в хозяйские апартаменты. Закрывает за ними дверь, включает защёлку.

Одежда, в которой Франческа вернулась домой, разбросана по кровати и полу. Похоже, некоторые вещи она буквально разодрала на себе. Она понимала, что заражена – или это вторжение, завоевание? – что уже больше не человек, что в ней укрылась сущность, которая быстро переделывала и её, и себя, превращая обе в гибридное существо. Она разделась не затем, чтобы принять душ, а чтобы освободиться от стеснения одежды, которая могла бы помешать грядущей физической трансформации – такой, что рядом с ней все легенды об оборотнях и прочих меняющих облик казались бы обыденными.

– Окно, – шепчет Сара. – Во двор, к лодочному сараю.

Три окна, все – с двумя подвижными рамами, дают выход на крышу веранды. Лодочный сарай на востоке, и они пробуют восточное окно, но нижняя рама либо перекосилась, либо закрашена так, что намертво приросла, – Саре не сдвинуть.

У первого окна на южной стене поворотный фиксатор разъеден коррозией, но всё же поддаётся по чуть-чуть, с шершавым скрежетом: корка ржавчины трескается.

Словно настигнутая предчувствием близкой смерти, Сара признаётся, пока крутит фиксатор и пытается поднять упрямую нижнюю раму. Она говорит, кем была раньше, почему виновата, и как правительство будет пытаться сдержать Молоха, когда – неохотно – примет, что угроза уже не ограничена островом Рингрок, – всё это меньше чем в пятидесяти словах, выпаленных в состоянии испуганного ожидания.

Сжимая дробовик, Либби ныряет под поднятую раму, переносит через подоконник сначала одну ногу, потом другую и выбирается на крышу веранды, опоясывающей дом с трёх сторон, – в хлещущую мокроту шторма. Она делает два шага и оборачивается, уверенная, что Сара уже карабкается из окна, – и именно в этот миг тварь вышибает дверь спальни, рывком пересекает комнату и взбирается женщине на спину. Сара рефлекторно выпускает четыре выстрела из AR-15, но её схватывают так быстро, что она не успевает повернуться к нападающему лицом и даже опустить винтовку. Пули долбят потолок, вырывая целые плевки разбитой штукатурки.

Сара роняет винтовку – или её вырывают из рук, – и её швыряет вперёд: лицо прижато к стеклу поднятой рамы, глаза распахнуты в ошеломлении, рот открыт в беззвучном крике. Тварь, оседлавшая её, – примерно пяти футов ростом, сотня фунтов бледных мускулистых колец, которые, кажется, извиваются в жирных узлах; и всё же у неё четыре клешнеподобные ноги, которыми она яростно вцепляется Саре в спину. Пальто и прочая одежда рвутся на ней, как папиросная бумага. Нападающий давит сверху, словно совершая толчки в половом акте, – существо столь странное, что никакими словами не передать всего ужаса. Как демон во сне, оно будто непрестанно меняется: в его генах закодирован миллион видов, и оно может призвать себя в любой облик, какой пожелает. Самое страшное в нём – уродливо деформированная голова; это человеческая голова, в которой кости стали мягкими, как воск, и всё же лицо, при всей его страшной искажённости, остаётся узнаваемым – лицом Франчески. Глаза у неё кислотно-жёлтые, а черты выкручены в выражение такой ярости, что она далеко превосходит любые чувства, которые Франческа могла испытывать, пока была лишь своей бесстрастной прежней собой. Это чудовище, порождённое – вместе с другими – слиянием Молоха и Франчески, теперь, кажется, не просто ездит верхом на Саре, но и соединяется с ней, будто перекраивая её плоть так же легко, как и свою собственную; и Сара кричит в стекло. На миг крик человеческий – но затем становится двумя голосами, свитыми в нечестивый визг, одновременно криком ужаса и восторга, отчаяния и торжества.

Ужас разворачивает Либби от окна и гонит её через крышу веранды, вокруг угла дома – с южной стороны на восточную, туда, где вдали стоит лодочный сарай. Вода, стекая по скату в жёлоб, тащит её, ноги скользят по мокрому сланцу; она почти падает, почти срывается в пустоту. Она удерживает равновесие. Держа дробовик обеими руками над головой, она останавливается и напрягает ноги. Прыгает и приземляется – ступни расставлены так точно, как при сходе с брусьев на гимнастических соревнованиях.

Позади неё в ночи пронзительно визжит нечеловеческая двухголосая стридуляция. Долгая молния женит небо с землёй; тучи кипят белым огнём, и бледный свет вздувается над мокрой травой. Душа у неё дрожит, а тело судорогой несёт её к лодочному сараю.