Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Во тьму внешнюю

Много лет назад люди, которых Кэти никогда не встречала и никогда не встретит, люди, которые всерьёз никогда не думают о жизни тех, кто не входит в их круг, распорядились о спешной переделке комплекса на Рингроке, вбросили в проект первые десятки миллионов долларов – при слишком слабом планировании, при слишком малом понимании того, что поставлено на карту и как легко это можно потерять. Это были люди большой учёности и нулевой осмотрительности, чьё воображение было искалечено тем, что их мечты не выходили за пределы фантазий о власти и утопической славе. Они могли бы закрепить инопланетный артефакт снаружи космической станции, где ни один член экипажа не подвергался бы риску; могли бы распорядиться, чтобы его носили вокруг Земли год, два, десять лет – столько, сколько потребовалось бы, чтобы обдумать все возможные пути к катастрофе. Его можно было бы не спускать на планету, пока не выбрали бы место получше, чем остров Рингрок, – в изолированной местности, – не построили бы отказоустойчивый объект и не подготовили бы как следует исследовательскую группу, обученную управлению рисками. Однако те, кто верит в революционные перемены и великие скачки вперёд, всегда приходят в трепет от обещания нового – сверх всякой меры и разума. Когда такие люди правят страной, они становятся мастерами её разорения, – и в этом случае, похоже, именно они инженеры гибели всей планеты. Что бы ни надвигалось в ближайшие дни, уже сейчас они обрекли дом Кэти на разрушение и сделали так, что её выгонят из этого непритязательного Эдема во тьму внешнюю.

Дом содрогается, и пол качается у неё под ногами так, что она едва удерживает равновесие, налетает на стол и опрокидывает один из стульев.

Либби вскрикивает, когда её швыряет на колени. Она вскакивает и хватает ружьё, выскользнувшее у неё из рук.

Белые шторы на окнах хлопают, как белые флаги, дверцы шкафчиков дребезжат, свет мигает, пол ходит ходуном. Под ногами вспучиваются и трещат шпунтованные доски; по комнате сыплется полоса щепок, будто сосновые половицы вздыбили шерсть на загривке. Уверенная, что сейчас из подвала что-то вырвется наружу, Кэти, шатаясь, бросается за Либби, выскакивает в коридор и оглядывается – и в этот миг с грохотом проваливается нечто иное: середина кухонного пола рушится в комнату внизу, утягивая за собой стол и стулья.

Хотя она оставила подвал в темноте, несколько ламп там всё ещё работают. Тени содрогаются в этом подземном пространстве, и то, что их отбрасывает, бурлит среди завалов, разбитого пола, кухонной мебели и опрокинутых стеллажей. Ей хочется знать, увидеть, понять, что там внизу, и она не может перестать прокручивать в голове то, что узнала. Оно питается не только материей, но и светом. Каждое порождение вскоре расползается в липкую жижу, в клеточный суп, который связывается с любыми примитивными формами жизни, какие только найдёт, по-прежнему стремясь пожирать всё вокруг в своём деградировавшем виде, пытаясь стать чем-то более сложным. В подвале есть свет, но есть и запас сублимированной еды – богатая добыча, топливо, на котором это биологически хаотическое существо может попытаться поддерживать себя даже тогда, когда выродится до состояния, в котором уже не сможет сохранять контакт с материнской массой на Рингроке. Желание Кэти увидеть так же велико, как и её страх, и когда шёпот поднимается из подвала, как поднимался раньше, она понимает, что её снова завлекают в состояние любопытства и извращённого влечения, которое приковывает её, как муху приковывают ослепительные узоры паутины и обещание ликёра, которым манит венерина мухоловка.

Либби тоже это понимает и дёргает Кэти за рукав.

– Не слушай. Пошли, пошли, уходим!

Кэти заглушает этот сиренный зов, мысленно повторяя строки Элиота, которые уже однажды её спасли.

Лис стоит в дальнем конце коридора на задних лапах, передние упёрты в входную дверь, голова повернута назад; он инстинктивно встревожен тем, что его убежище стало тюрьмой, которая скоро может превратиться в мертвецкую. Он лает – и ещё раз, чего раньше не делал.

Кэти знает это чувство. Когда-то весь мир принадлежал ей – прошлое, настоящее и будущее, – но потом у неё остались только остров и настоящее; прошлое стало пустошью, а будущее – лишь продолжением настоящего, дающим надежду, но не открывающим никаких перспектив.

Хотя коридор не длинный, теперь он вдруг словно выдвигается вперёд телескопом, когда она слышит, как всё новые куски кухни обваливаются в подвал, и понимает, что в любой миг сама может провалиться с основного уровня к тому, что голодно ждёт внизу. Верхний свет вспыхивает, вспыхивает, вспыхивает, и её тень раз за разом летит вперёд, к Либби, – как сама Смерть, явившаяся, чтобы скосить душу. Может быть, стены и правда ведёт, а может, это ей мерещится, но одно несомненно: она чувствует, как пол за её спиной трескается и расползается, резко уходя вниз, как балки, черновой настил и сосновые доски валятся прочь, а у самых её пяток разверзается пустота. Справа толчок конструкции захлопывает дверь в её мастерскую, но тут же распахивает снова, перекошенные петли визжат, будто бунгало ожило и враждебно к ней; перемычка трескается и проседает. И теперь уже нет сомнений, что несущую стену между коридором и мастерской выгибает, стойки трещат, гвозди визжат, когда их с мучением вырывает из дерева, которое так долго и крепко их держало. В гостиной слева крошится раствор, и камни из камина, осыпаясь лавиной, стучат о мебель. Лис царапает дверь, а Либби бьётся с тугими засовами, которые заклинило в перекошенных ответных планках, потому что дверной косяк скрутило движением дома. Потолок из сосновых досок гремит доска о доску – будто скелеты лязгают костью о кость. Один засов наконец поддаётся, потом другой, Либби распахивает дверь, и ночь с воем врывается в дом, а она и лис вырываются наружу.

На пороге Кэти оборачивается и смотрит назад, в проход, который они только что преодолели. Потолок завален вправо. Стены накренились, как в комнате смеха. Пол в коридоре почти весь исчез – осталось лишь несколько растрескавшихся балок да обломки сосновых досок. На основном уровне и в подвале свет мигает и пульсирует, из светильника, где лопнула лампочка, сыплются искры. В этом столпотворении сверкающего света и пляшущих теней какая-то сущность пытается подняться из нижнего мира – слишком огромная масса, чтобы пролезть в ширину коридора. Если порождение слияния распалось в то, что Либби назвала «слип-слопом», и если эта масса ушла в почву и просочилась сквозь фундаментную стену, то вместе с ней пришёл и геном червя; теперь это мать всех червей, толщиной с коаксиальный кабель, скрученная в бесконечные извивы, корчащаяся так, будто непрестанно совокупляется сама с собой. Кэти едва не отшатывается от неё, готовая оставить эту тварь рушить дом на себя и разжижаться в смерти, как, по слухам, и заканчивают все подобные существа Молоха на последней стадии. Однако один её признак настолько ужасает Кэти, что она цепенеет – должно быть, так же оцепенел автор Откровения, когда увидел зверя, выходящего из земли и заставляющего каждого мужчину и каждую женщину принять его начертание и навеки связать себя с ним. Тут и там в этой массе – человеческие лица; где-то целые головы, где-то только лики, и всякий раз одно и то же лицо мужчины лет пятидесяти. Возможно, он работал на Рингроке, был учёным в проекте, попал к Молоху и был обращён в слияние, которое ускользнуло, приплыло сюда и уже после прибытия в какой-то момент породило это. Сущность, которая рвётся хлынуть в коридор, чудовищно нефункциональна: она держится на свете и сублимированной еде, воссоздавая искажённое мукой лицо своей первой жертвы безо всякой цели – лицо, беззвучно кричащее и вращающее от ужаса глазами, хотя это уже не тот человек, а всего лишь исполнение роли. Вот плод высокомерия, сорванный с дерева гордыни, – такой же гнилой, как умы тех, кто верит, будто может постичь всё сущее и управлять чем угодно, чем пожелает, кто считает, будто имеет право – выше прав всех прочих мужчин и женщин – определять судьбы соседей, городов, стран и всей Земли по собственной прихоти.

Она отступает от порога, захлопывает дверь и поворачивается к ночи, к девочке, к лису. Накал событий в доме так потряс и перепугал её, что на миг она выпала из большего контекста времени и места; ветер и дождь застают её врасплох. Раскат молнии говорит яростью грозы и полосует остров яростным прожектором, и Кэти уже не уверена, что всё, что вспыхивает в этом свете, осталось прежним, что всё это уже не изменилось и не продолжает меняться под влиянием сущности, рождённой не в этом мире.

Когда вот-вот грянет ядерная стерилизация, им нужны компас, канистра-другая топлива и катерок, который Либби оставила привязанным под пирсом. Если они не успеют и будут испарены, их сотрут из истории человечества. От них не останется даже праха для урны. Не будет никого, кто оплачет и вспомнит их, никого, кто вспомнит Пенни, Реджину и Ави, никого, кто проживёт за них и сохранит Обещание.

– Держись рядом, – предупреждает она Либби, и они вместе, в сопровождении лиса, спешат к лестнице, ведущей к берегу и к эллингу.

До Лестницы Иакова: крематорий

В этом похоронном доме много комнат: в одних готовят умерших, в других скорбящие могут проститься с ними у открытого гроба, в третьих продают гробы и оформляют оплату, есть внеконфессиональная христианская часовня, есть помещение для тех, кто предпочитает медитировать, а не молиться, и есть дополнительные комнаты загадочного назначения. Есть, разумеется, и крематорий, при котором не поощряют присутствие скорбящих при самой кремации, а рядом с ним – комната ожидания с примыкающей небольшой уборной для тех, кто всё же считает нужным быть поблизости, пока плоть и кости обращаются в прах.

Эта комната без окон невелика, но, если подумать, скорее всего, даже больше, чем нужно. Вдоль двух самых длинных стен расставлены восемь удобных кресел. Между каждой парой кресел – маленький столик, на котором веером разложено несколько журналов. В одном конце комнаты на стене висит телевизор – для любого скорбящего, кому требуется отвлечься настойчивее, чем позволяют печатные страницы. У четвёртой стены, той, что ближе к двери, стоит стол с кофеваркой, подогревающей кофейник; другие напитки и поднос с печеньем приносят по просьбе.

Кэти не интересуют ни печенье, ни телевизор, ни журналы.

Ей нужны только кофе и мужество, а второго в эти часы дозора порой остро не хватает.

Мягкий ковёр – сапфирово-синий, деревянная панель внизу стен – тёмный орех, сами стены – более бледного оттенка синего, потолок из акустических плит – белый. Картины подобраны так, чтобы навевать покой и создавать ощущение вечности: широкий луг, уходящий к далёким деревьям, весь залитый золотистыми сумерками; лес секвой, где в лучах света видны папоротники, словно усыпанные драгоценностями недавнего дождя.

Тишина здесь глубокая, глухая, и лишь едва слышный шум, в котором Кэти не сразу узнаёт звук пламени, питаемого струями газа под давлением.

Когда проходят часы, консультант по работе с горем по имени Ариэль приносит Кэти урну с прахом Ави. Бронза тёплая от содержимого. Ариэль, похоже, понимает, что этой вдове не нужны утешительные банальности и что лучше всего ограничиться самым простым добрым пожеланием.

Чёрный Cadillac Escalade с тонированными стёклами выезжает за Кэти с парковки похоронного дома. Хотя на машине есть номера, она даже не пытается их записать, потому что никому из властей это не будет интересно. В эти дни за ней следят повсюду, и те, кто ведёт наблюдение, хотят, чтобы она это знала. Она едет прямо домой, чтобы поставить урну рядом с теми, где хранится прах её дочерей.

Поздним днём она приезжает на кладбище, где похоронены её родители. На пригорке ярдах в пятидесяти от неё, между двумя величественными финиковыми пальмами, стоит мужчина и наблюдает за ней в бинокль.

Они не станут устраивать ещё один наезд с бегством или какой-либо иной несчастный случай, потому что, при всём их огромном влиянии на прессу, ещё остались журналисты, которые сочли бы своим долгом расследовать очередную преждевременную смерть.

Она уверена, что её телефонные разговоры прослушиваются. Она подозревает, что всё, что она может сказать кому угодно в уединении собственного дома, будет подслушано.

У неё нет друзей, которые могли бы принести свет в эти тёмные дни. Кто-то предпочёл держаться подальше, лишь бы не попадаться на глаза опасным людям. Других, похоже, предупредили, и они отнеслись к предупреждениям серьёзно. Ради безопасности тех друзей, что действительно оказались настоящими, Кэти сама отстраняется от них: они слишком наивны, чтобы понять неумолимое зло – и риск для них самих, исходящий от тех, кто прикрывает сенатора, его сына и безумных дружков этого сына.

Хотя они не осмеливаются подстроить несчастный случай, её враги могут попытаться убить её так, чтобы представить её тело в убедительной инсценировке самоубийства. После всего, что она потеряла, никто не станет спорить, что она вполне подходит на роль человека, способного покончить с собой. Неделями она надеется, что они попробуют: отключат её сигнализацию и проникнут ночью тайком, принеся с собой всё, что нужно, чтобы усыпить её без следа от укола, вставить трубку ей в горло, когда она потеряет сознание, и скормить смертельное количество капсул Nembutal или Seconal. Она хорошо вооружена и настороже, а закон нельзя вывернуть настолько, чтобы объявить её преступницей за убийство тех, кто врывается в её дом.

Но они не приходят ни ночью, ни при свете дня, хотя и не прекращают следить за ней. В конце концов она убеждается, что её единственная надежда на покой, на избавление от постоянного страха – отступить, тем самым убедив их, что в душе она кролик, а не волк. Лестница Иакова ждёт её.

Кто идёт?

Кэти знает свой остров и днём, и ночью, знает его так, словно родилась здесь: каждый день часами бродит по нему и в хорошую погоду, и в дурную, в залитые солнцем летние дни и в лютый холод, потому что это всё, что у неё есть от мира, и всё, что, как она ожидает, у неё когда-либо будет, – будто она потерпела здесь кораблекрушение и шансов на спасение у неё не больше, чем если бы это был атолл в южной части Тихого океана, а на дворе стоял 1650 год. Но в эту ночь остров знаком ей лишь так, как во сне странно знакомы места, где ты никогда не бывал. Либби рядом, они спешат прочь от повреждённого дома, которого её лишили, и Кэти водит лучом Tac Light, примотанного к руке, а значит, и стволом AR-15, который держит наготове, по двору. Порождения, разросшегося в подвале, она не боится: скоро оно погибнет от собственного внутреннего хаоса – или ещё раньше, когда этот край архипелага внезапно, на краткий миг, станет ярким, как солнце. Она боится лишь того, чего не может предугадать: других проявлений Молоха, если глубинные бомбы были ответом на побег не одного слияния.

Вдали грохочет гром, и гроза расходует молнии где-то далеко, так что чёрные тучи прямо над ними лишь едва очерчиваются отблесками, бегущими по их водянистым извивам. Дождь льёт всё теми же нескончаемыми потоками. Луч Tac Light высвечивает бетонные ступени, уходящие вниз к берегу, который уже не кажется обычным, – камни и гальку пляжа, похожие на раковины какого-то ядовитого моллюска, – и воду озера, тёмную, густую, без пены, как загрязняющая жижа.

Бетонные ступени сменяются деревянными, ведущими к пирсу. Лис ждёт их наверху – промокший до нитки, совсем не лукавый на вид, а смелый и подбадривающий, как домашняя собака, которая двумя короткими лаями пытается передать всю срочность положения.

Идя вдоль стены эллинга, Кэти чувствует запах гниющей под пирсом рыбы – зловоние, которое даже ветер не в силах смести до конца. Другой запах, куда более слабый, сначала кажется просто химическим, но быстро узнаётся как бензин. Она останавливается, и Либби тоже замирает рядом. Даже проливной дождь не сразу смывает следы недавнего разлива топлива на досках пирса. Упрямые радужные разводы нефтепродукта плавают на плёнке дождевой воды – синие, зелёные, серно-жёлтые арабески, мерцающие в луче.

Когда Кэти выключает фонарь, впереди слева, у двери эллинга, виден тусклый свет. Веер бледного сияния то расширяется, то сужается, снова расширяется, снова сужается. Лис замирает в этом слабом полукруге, поднимает нос, вынюхивая какие-то запахи, а потом спешит дальше, к концу пирса.

Раньше Кэти не оставляла здесь свет включённым – тогда, когда обнаружила выбитый замок и пропавший подвесной мотор.

– Держись за мной, – говорит она.

Либби слушается, и они подходят ко входу.

Дверь качается под ветром, петли поскрипывают. Кэти прижимается лицом к щели, но никого не видит.

Крепко сжав AR-15 обеими руками, она стволом отжимает дверь. Быстро переступает порог, ведя винтовкой слева направо, – угрозы нет.

Лязг металла о металл и трещоточный звук заставляют её посмотреть к началу трапа. Штормовой накат, прорываясь под большими воротами со стороны озера, взбаламучивает воду в швартовочном месте; она бурлит медленно, как поганое варево в ведьмином котле. Отражения подвесных ламп, искажённые волнами, кажутся не поверхностными, а глубинными – будто там, внизу, шевелятся щупальцевидные существа нездешнего происхождения. Маленький каютный катер поскрипывает, налегая на кранцы, которые защищают его от ударов о стенки швартовочного места. На открытой палубе у транца высокий мужчина, склонившись, занимается делом – снова подсоединяет двигатель и топливный бак. Он роняет инструмент и выпрямляется, вытирая руки о чёрную форму; работа закончена, и он стоит спиной к Кэти, которая осторожно спускается по трапу. Мужчина поворачивается, вероятно, чтобы отдать швартовы, закреплённые на утках.

Увидев её, он реагирует не удивлением, а той холодной надменностью и едва скрываемым презрением, которые Кэти впервые пришлось вынести, когда они встретились у грота больше двенадцати часов назад.

– А, это вы, – говорит Роберт Зенон. – Я как раз собирался идти к дому и предупредить вас. Надо уходить. Объявлена эвакуация.

– Вы забрали мотор и оставили меня здесь.

– Только чтобы вы не ушли без меня. Я с самого начала собирался забрать вас с собой, когда придёт время уходить. Мой напарник, Хэмптон, разбил лодку, на которой мы сюда приплыли. Он был… заражён. И я не хотел, чтобы он сбежал на вашей.

– Если твоя винтовка лежит на палубе, даже не вздумай за ней наклониться. С AR-15 не обязательно быть чертовски хорошим стрелком, но я как раз такая, и я разнесу тебе голову.

– Моя винтовка в каюте, – он указывает в сторону носа. – Я вам не враг.

Выдержав долгую паузу и дав ему вдоволь насмотреться в дуло винтовки, она говорит:

– Пистолет у тебя на бедре. Достань его за рукоять левой рукой, только большим и указательным пальцами, и брось за борт.

– Моё удостоверение ISA – настоящее. Мы с вами на одной стороне.

Она стреляет один раз, кладя пулю так близко от его головы, что он наверняка слышит её свист в воздухе – даже сквозь треск выстрела.

Он вздрагивает.

– Чёрт! Вы угрожаете офицеру закона.

– Любому полицейскому на углу я, может, и доверюсь, если на нём форма. Но никаким законом, который вы там примете, меня не заставишь доверять таким, как ты. Доверие заслуживают. Бросай пистолет в воду – или я брошу туда тебя.

Переведя взгляд на Либби, уже спустившуюся по трапу, Зенон говорит:

– Это кто у нас, Сьюзи с дробовиком?

Он щурится, узнавая её.

– Ты. Ты их дочь. Какого чёрта ты сюда добралась из Оук-Хейвена?

– Не слушай его, – говорит Кэти девочке. – От него одни неприятности. Отойди от меня, милая. И от него тоже. Обойди швартовочное место и иди к носу катера.

Пока Либби идёт вперёд по мокрым доскам, Зенон напускает на себя начальственный вид и смотрит на Кэти умоляюще, но строго.

– Послушайте, вы не понимаете, что происходит. На Рингроке кризис. Здесь небезопасно.

– Молох, – отвечает Кэти. – Слияния, порождения, ядерный заряд, который может сработать в любую секунду. Кое-что я понимаю. Брось пистолет за борт.

Он недоверчиво снова смотрит на Либби.

– Они тебе сказали? Они рассказали ребёнку обо всём этом?

Кэти уверена, что его изумление неподдельно, но знает и другое: он тянет время, выжидая момент, когда она отвлечётся.

– Эй, мудак, делай, что я сказала. Сейчас же!

– Ладно, хорошо. Я понимаю, почему вы так взвинчены. Но я правда на вашей стороне.

Левой рукой, потянувшись через грудь, он вынимает пистолет из кобуры большим и указательным пальцами. И бросает его в воду.

– А теперь убирайся с катера, – требует она.

– Вы не можете оставить меня здесь. Вы не из таких.

– Уверена, у тебя есть телефон. В отличие от моего, который вы каким-то образом отключили, твой, надо полагать, работает.

Он не спорит.

– Сейчас за мной никто не придёт. Не при всём этом… при том, как всё теперь есть, и когда время уходит.

– С катера. Живо.

Он опускает голову и изображает уныние, но Кэти подозревает, что он смотрит на свою винтовку, лежащую на палубе, – просчитывает, лихорадочно строит планы. Несмотря на всё, что он говорил, у него и в мыслях не было идти к дому и забирать её с собой, когда он покинет Лестницу Иакова.

Она говорит тихо, но голос её звучит отчётливо:

– Через пять секунд ты труп. Раз… два… три…

Он перемахивает через борт на настил швартовочного места. Вид у него испуганный и побеждённый, но это тоже поза. Он настороже и ждёт любого преимущества, которое может ему выпасть. Если сможет – он её убьёт.