Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Небольшое неудобство

Небо почти ясное, утреннее солнце уже показалось. Последние змеистые полосы тумана медленно извиваются по земле.

Едва Кэти просит, оба мужчины сразу предъявляют ламинированные удостоверения с голографической фотографией. Старшего зовут Роберт Зенон. Младшего – Хэмптон Райс. Оба из Агентства внутренней безопасности.

– ISA? – говорит Кэти. – Никогда о таком не слышала.

– Тем не менее, – уверяет её Зенон, – оно существует.

Имя её они не спрашивают. Очевидно, они и так знают, кто она.

– Что вы здесь делаете?

– Ищем кое-кого, – говорит Зенон.

– Кого?

– Секретно.

– Вы из Рингрока.

Зенон пожимает плечами.

– Что там происходит?

Он ничего не отвечает, лишь выдерживает её взгляд.

– Если кто-то перебрался оттуда сюда, мне грозит опасность?

Зенон бросает взгляд на кобуру с Glock.

– Зависит от того, как быстро и точно вы обращаетесь с этой штукой.

Она хмурится. Кажется, это глупость – или что-то похуже.

– Это угроза?

– Никакой истерики не надо, – говорит он. – Это всего лишь наблюдение. Мы здесь, чтобы обеспечить вашу безопасность.

Снова эта улыбка. Надменность и презрение раздражают Кэти.

– Это мой остров. По какому праву…

– По праву этого ордера на обыск.

Он достаёт сложенный документ из кармана, встряхивает, разворачивает и протягивает ей.

На первый взгляд он выглядит настоящим. Ей не хочется его читать, потому что тогда придётся отвести глаза от этих людей.

– Почему вы не пришли в дом, чтобы предъявить это?

– Мы не хотели зря вас тревожить. Нам нужно лишь осмотреть пещеру – и мы уйдём.

– Только грот? – недоумевает она. – Почему тот, кого вы ищете, не мог оказаться где угодно?

– Остальная часть вашего острова уже прочёсана.

Она задумывается.

– Дроны. Но это было прошлой ночью. С тех пор он мог выйти из грота и…

– Сегодня утром у нас другое, более мощное вооружение, на большей высоте. Второй поиск завершился несколько минут назад.

Кэти поднимает глаза к небу.

– Это безумие.

– То, что нам нужно, либо в пещере, либо нет. Просто вернитесь в дом и оставьте это нам. Вот и всё, что от вас требуется. Небольшое неудобство. Но это необходимо. И нужно это прямо сейчас.

Она смотрит на младшего.

– Вы хоть когда-нибудь разговариваете?

– О да. Просто не так много, как вы.

Если у Зенона это хотя бы похоже на улыбку, то у второго – скорее ухмылка. От этой наглости его мальчишеское лицо делается мягким, как испорченный фрукт.

Их наглость её не удивляет. С подобными она уже сталкивалась – почти три года назад. Тогда, правда, эта новая волна фашистов хотя бы немного старалась притворяться чем-то иным, не тем, чем была на самом деле. Теперь же, похоже, в этой истории они решили, что их время пришло: можно поступать как вздумается и не думать об ответной реакции.

Лестница Иакова – её последний редут. Она не может рисковать тем, что у неё его отнимут. Если она позволит им обыскать грот, возможно, они уйдут – как сказал Зенон. Ей нужно только, чтобы они убрались.

Несмотря на события вчерашнего дня и сегодняшнего утра, покой острова можно вернуть. Она сможет жить так, как ей хочется, как ей нужно. Она сможет выполнить Обещание. Она должна верить, что это правда, потому что больше у неё ничего нет.

Чайки и лис

Возвращаясь от грота – с севера на юг по Лестнице Иакова, – Кэти позволяет себе тлеть медленным гневом, который так и не разгорается дальше простого раздражения. Жизнь научила её: ум устаёт, а дух мрачнеет, если тратить силы и время на раздувание злости – когда причина ярости либо человек, на которого никак не повлиять, что бы ты ни делал, либо злокачественная сила в обществе, которая, если её тронуть, накроет тебя и растворит в метастатическом безумии. Терпение, ровность и надежда полезнее злости; поэтому, вопреки свидетельствам обратного, она всё ещё верит, что мир сотворён с замыслом – и замысел этот не в торжестве зла.

Снова и снова по пути от грота к бунгало она останавливается, охваченная интуитивным ощущением: её остров изменился. Скальные выступы, остававшиеся одинаковыми сотни лет, будто бы в неуловимой манере были заново вылеплены. Подлесок, деревья, то, как солнечный свет струится сквозь ветви и кроны, – всё не совсем такое, каким было в это же время вчера. И хотя перемены не разительны, они глубоки и ужасны.

Она воображает: так, наверное, чувствует себя человек, если уедет в отпуск на месяц, а по возвращении обнаружит тонкие признаки – но никаких прямых доказательств – того, что в его отсутствие здесь жил незваный гость.

Конечно, это всего лишь реакция на то, что её драгоценное одиночество было нарушено агентами ISA и тем, кого бы они ни искали. Скалы и деревья не изменились, не изменилась тропа, по которой она идёт, не изменился и дом из местного камня, который уже виднеется за последними вечнозелёными.

И всё же… Ощущение неправильности покалывает, словно под череп каким-то образом забилась колючка.

Когда тропа выходит из леса и Кэти ступает на луг позади дома, она слышит чаек. Высокое, тонкое ки-и-ил их полётных криков. Взвизги и короткие, возбуждённые вскрики тех, кто на земле и в безумии кормёжки.

На верхней площадке бетонной лестницы она смотрит вниз, на пляж и мелководье, где, пожалуй, с десяток кольцеклювых чаек обжираются дохлой рыбой, которую за ночь вынесло на берег. Другие носятся над головой – белые воздушные змеи, а чёрные кончики крыльев кажутся острыми, как осколки кремня.

Скоро птицы оставят от рыбы лишь силуэты из хрупких костей, которые мягкие озёрные приливы унесут, разберут по частям и растворят.

Внимание Кэти уходит дальше пляжа – к лодочному сараю, к причалу, который тянется вдоль его стены и ещё футов на пятнадцать уходит в воду. На конце этого пирса сидит что-то маленькое и пушистое, спиной к ней. Оно поворачивает голову, будто чувствует на себе взгляд, – и она понимает, что это лис.

Никогда прежде она не видела лиса у лодочного сарая – хотя это не значит, что они не рыскали там по ночам, когда голодны и охотятся.

Лисы едят падаль, а ещё бросаются на птиц, чтобы взять их врасплох. Но этот экземпляр, по какой-то причине, ни к одной из этих лакомых целей интереса не проявляет.

Когда лис снова поворачивает голову и смотрит на озеро, контраст между шумной, разнузданной птичьей стаей и созерцательным зверем на конце пирса усиливает ощущение Кэти: её маленький мир, обёрнутый водой, чуть-чуть сбился с курса, словно лодка, которая лениво рыщет при одном лишь предчувствии надвигающегося шторма.

Она спускается по лестнице к берегу, а потом поднимается по ступеням на причал. Держась ближе к перилам, чтобы дать лису возможность проскочить мимо неё, если он решит бежать, она медленно подходит.

Когда остаётся футов двадцать, она уже наверняка знает: это Майкл Дж.

Она в десяти футах от него, когда он снова поворачивает голову и смотрит на неё. Она не решается подойти ближе, чтобы не напугать. Шерсть у него рыжеватая, в чёрную и серую крапинку, а на горле – белая манишка; белая шерсть выстилает его всегда настороженные, торчком поставленные уши.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

После долгого пристального взгляда он ложится, вытянув передние лапы, подняв голову, и глядит под самой нижней горизонтальной перекладиной перил – туда, к озеру. К Рингроку.

Кэти видела, как лисы резвятся в игре и как подкрадываются к добыче. Видела, как они вынюхивают лесные тропы и луга, читая новости дня. Но никогда она не видела, чтобы лис медитировал – а именно этим, кажется, и занят Майкл Дж.

Когда сытые чайки заканчивают пир и улетают, оставляя обглоданные кости и лишённые глаз черепки лежать, словно предзнаменования неизбежной смерти озера, Кэти замечает: лис дрожит. По бокам у него пробегают судороги.

Ощущение неправильности, тянущееся с грота, теперь усиливается. Присмотревшись к лису, она начинает гадать: не потому ли он пришёл на конец пирса, что хочет отодвинуться как можно дальше от суши за его спиной. Он выглядит так, словно, будь возможность, он сбежал бы с острова.

Она смотрит в небо. Вспоминает дроны. Думает о «более мощном вооружении, на большей высоте». За многие мили над землёй спутник наблюдения может просканировать Лестницу Иакова; аналитическая программа способна отличить тепловую сигнатуру кролика от сигнатуры лисы – или человека.

Любой, кто прячется в гроте, защищён от сканирования – дроном или спутником. Но тогда и тот, кто в доме или лодочном сарае, тоже так же вне обнаружения. И всё же Зенон и Райс не настаивали на обыске этих строений.

Почему? Ведь, насколько им известно, она могла дать приют заключённому, шпиону или любому другому врагу государства, сбежавшему из Рингрока. Они должны были захотеть заглянуть в постройки – даже если те заперты с тех пор, до вчерашней суматохи в Рингроке. Более того, если кто-то извне украл секреты или кто-то изнутри предал проект в Рингроке, Зенон и Райс должны были настоять на допросе Кэти, чтобы понять, на чьей она стороне.

Неправильность, которую она ощущает, связана не только с неуловимой переменой в самой природе Лестницы Иакова, но и с необъяснимым отказом двух мужчин у грота следовать давно установленным, логичным процедурам поиска беглеца.

Их поведение подсказывает: подозревать её им не за что, а значит, беглеца, которому она могла бы дать убежище, просто нет. Они не ищут сбежавшего заключённого, шпиона или предателя. Они ищут нечто – не человека.

Лис встаёт, меняет позу, садится на задние лапы; великолепный хвост распускается за ним цветком. Он на миг встречается взглядом с Кэти – и кладёт подбородок на нижнюю горизонтальную перекладину перил. Его внимание переключилось с Рингрока на Оук-Хейвен. Неровные судороги дрожью пробегают по бокам. По его виду, в нём одновременно и тоска по острову, до которого ему не добраться, – и страх.

– Что ты знаешь такого, чего не знаю я? – говорит Кэти.

Лис не отвечает.

До Лестницы Иакова: адвокат

Их офисы занимают четыре верхних этажа высотки – царство сияющего мрамора, отполированного красного дерева и потрясающих городских панорам, которые подтверждают власть тех, кто работает здесь.

Репутация Линдмана – репутация бойца. Он – и фирма, которая носит его имя первым из четырёх, – одинаково почитаемы и вызывают зависть не только у тех, кто работает на него и вместе с ним, но и у целых легионов юристов этой страны, которые делают закон тем, чем он стал, и, больше чем представители любой другой профессии, формируют будущее Америки. Он бесстрашно вставал против самых богатых корпораций и проламывал их, казалось бы, непроницаемые обороны. От имени женщины, пережившей сексуальное насилие, он подал в суд на человека с состоянием в сорок миллиардов долларов, на олигарха, которого считали неприкасаемым, – и добился мирового на четыреста миллионов. Он свалил сенатора и губернатора и, благодаря работе pro bono, возможно, внёс значительный вклад во внезапное падение президента.

Линдману шестьдесят восемь; он плотный, массивный мужчина – но по всему видно, что в форме. Когда секретарь провожает Кэти в ультрасовременный кабинет адвоката с его контрастной выставкой древних терракотовых фигур лошадей времён династий Сун и Тан, Линдман вскакивает из кресла, как двадцатилетний. Он обходит стол, быстро подходит к ней, берёт протянутую руку в обе свои и выражает сочувствие с такой грацией и рыцарственностью, какие позднейшие поколения почти утратили.

В этом огромном гнезде есть две зоны для приёма клиентов. В первой – два дивана и два кресла. Вторая куда меньше: четыре кресла у стены окон, которые открывают панораму – от пола до потолка – на более низкие здания мегаполиса и дальше, к далёкому морю.

Столкнувшись с таким видом, человек с тяжёлой акрофобией мог бы лечь ничком на пол, охваченный парализующей паникой. Адвокат проводит Кэти к креслам ближе всего к стеклянной стене; они садятся друг напротив друга.

Лицо у Линдмана широкое, нестандартно красивое; морщины на нём говорят скорее об опыте, чем о возрасте. Голубые глаза необычайно ясные. Прямота его взгляда даёт понять: каждое её слово для него важно, – и Кэти кажется, что перед ней искреннее сочувствие, а не навязанная жалость.

Он тщательно ознакомился с её испытанием, но хочет услышать всё от неё – подробно. Она выговаривается с большим чувством, чем собиралась, но без слёз.

Когда она заканчивает, он просит прощения за резкие вопросы, которые обязан задать. Что она хочет? Ей нужны деньги в качестве компенсации? Если деньги – то сколько?

– Мне нужна справедливость, – говорит она, – но мне её не дадут. Я хочу, чтобы виновных судили, но они выше закона. Значит, да: единственный способ причинить им боль – отнять у них то единственное, что для них действительно важно, – как можно больше их денег.

Он понимающе кивает. Поворачивает голову к виду за окнами. После задумчивой паузы говорит:

– Во время строительства этого здания погибли два отличных парня. Высотники, которые ходят по голому стальному каркасу небоскрёба, закручивают болты, варят, ставят распорки, – порода храбрая. Падение с тридцати или сорока этажей – это долгий полёт, несколько секунд, которые, должно быть, кажутся вечностью.

Он снова смотрит на Кэти.

– Вы понимаете, чем рискуете?

– Судебная тяжба обходится дорого. Я могу проиграть. Я это понимаю. Но им придётся вынести много дурной огласки, общественное презрение.

– Это очень влиятельные люди.

– После всего, что я потеряла, – что мне ещё терять?

Он склоняет голову.

– Вы знаете Эзопа? Басню под названием «Большие и маленькие рыбы»?

– Если и слышала когда-то, не помню.

Он смотрит на свои руки, сложенные на коленях.

– «Рыбак вытащил сеть, которую забросил в море. Сеть была полна самой разной рыбы. Множество маленьких рыбок начали проскакивать сквозь ячейки сети и уходить обратно в глубину. Большая Рыба возмутилась этой несправедливостью, но рыбак остался непреклонен. Всю Большую Рыбу поймали и втащили в лодку, а все маленькие рыбки спаслись».

Когда он снова встречается с ней взглядом, Кэти говорит:

– То есть вы думаете, мы сможем поймать этих людей… вытащить их наверх?

Он качает головой.

– Боюсь, смысл басни не в этом. Эзоп хотел сказать, что именно ничтожность маленьких рыбок и гарантирует им безопасность.

Он делает паузу, давая ей подумать.

– Если вы попытаетесь подать гражданский иск против этих людей, вы сделаете из себя Большую Рыбу.

Кэти выпрямляется в кресле.

– Пусть так. Я их не боюсь.

– Мой лучший совет – быть как можно меньшей рыбкой. Возьмите ваши накопления, наследство, выплаты по двум страховым полисам – и сделайте предложение за тот остров, который вы присматриваете.

Она не сказала ему ни слова ни о своих финансах, ни об острове, который рассматривала как убежище. И всё же он знает.

Опуская руки на подлокотники, он постукивает пальцами правой ладони – выражая нетерпение.

– Если вы найдёте юридическую фирму, настолько наивную, чтобы взяться за ваше дело, я ожидаю, что с вами случится смертельный несчастный случай ещё до того, как вы попадёте в зал суда, – возможно, даже до того, как вы успеете подать иск. Более того: я это гарантирую.

То, что Кэти принимала за сочувствие и доброту, оказывается самодовольным расчётом.

– Вы представляете их?

– Нет. Скажем так: они и я состоим в одном клубе. Они – мои. Вы – никогда.

Он встаёт из кресла, и она тоже.

– Вам кажется, что вы достигли дна. Поверьте мне: вам ещё очень далеко падать. Очень далеко. Вы даже представить не можете, что с вами может случиться при таком долгом падении.

Идеально подстриженный, отполированный мужчина лет тридцати с небольшим, в костюме за четыре тысячи долларов, с ровно половиной дюйма манжет, выглядывающих из-под рукавов пиджака, с золотым Rolex – золотой циферблат, вместо цифр золотые галочки – невозмутимый, как принц этого царства, провожает её к лифту и входит в кабину вместе с ней.

Пока лифт опускается, он говорит:

– Вы знаете басню «Тщеславный волк и лев»?

Какая бы ругань ни сорвалась у неё с языка, на него она не подействует – и лишь унизит её саму.

Он улыбается.

– Бродя у подножия горы на закате, Волк увидел свою собственную тень – увеличенную, сильно вытянутую. Он сказал: «С чего бы мне – такому огромному, почти в акр длиной – хоть каплю бояться Льва? Да меня должны провозгласить царём всех зверей». Пока он произносил эти гордые слова, Лев напал на него и убил.

Её сопровождающий делает паузу – лифт успевает пройти два этажа, – и затем говорит:

– Вы улавливаете смысл?

Кэти молчит.

– Слишком высоко о себе думая, грубо переоценивая свою силу и своё место в мире, Волк сам привёл себя к гибели. Не думайте о себе слишком высоко.

Он провожает её до второго подземного уровня парковки. Остаётся в кабине, пока она выходит.

Он говорит:

– Хорошего дня.

На страже

Кэти приносит из дома два протеиновых батончика, бутылку Diet Pepsi и бинокль. Быстро возвращается на ступени, ведущие к берегу, и садится на верхнюю.

Она намерена ждать, пока не увидит, как гоночная лодка с подвесным мотором отправится обратно в Рингрок, увозя Зенона и Райса. Ей нужно знать, когда её остров снова станет только её – и ничьим больше.

Последние чайки улетели.

Майкл Дж. остаётся на пирсе.

В эту среду, ещё задолго до начала летних каникул у большинства, по озеру проходит лишь несколько прогулочных судов. Куда больше – грузовых: одни идут к оживлённым портам на юге, другие – к более дальнему озеру. У каждого типа судна свой голос: одни рычат, другие стонут; одни звучат, как пила по дереву, другие – как мурлыканье. Несколько больших кораблей, проходящих в милях от Лестницы Иакова, кажутся такими же беззвучными, как корабли-призраки.

Кэти съедает батончики, запивает их Pepsi и смотрит, и слушает. Она узнает подвесной мотор гоночной лодки даже издали.

В Рингроке, похоже, тихо. Вдоль берега не патрулируют лодки, и ни один вертолёт не прилетает и не улетает.

Она сидит на ступени уже полчаса, когда вдалеке слышит стрельбу из полуавтоматической винтовки. Треск доносится с севера, возможно – примерно от грота. Одна длинная очередь, затем более короткая; пауза – и после неё серия выстрелов, чуть более редких, чем до этого. В это почти безветренное утро даже на расстоянии в полмили звук AR-15 ни с чем не спутаешь.

Если Зенон и Райс пришли не за человеком, то по чему они стреляли? Или во что пытались стрелять?

В какое-то животное. Заражённое или заражающее.

Если Рингрок – не объект EPA, возможно, он работает под ведомством Центров по контролю и профилактике заболеваний или какого-нибудь другого агентства. Может быть, там учёные занимаются исследованиями усиления функций на экзотических вирусах. CDC нередко косвенно финансировали такую, юридически запрещённую работу в зарубежных лабораториях – и в конце концов это привело к случайной утечке и мировой пандемии. Может быть, они решили: безопаснее проводить такие потенциально катастрофические исследования – законные или нет – на изолированном острове в США, где лабораторные протоколы и охрана контролируются куда лучше… пока не перестают.

Кэти встаёт, лицом к лесу, ожидая новой стрельбы или внезапного появления беглого животного, по которому стреляли, но не попали. В экспериментах часто используют собак. Ещё чаще – обезьян. Иногда даже шимпанзе.

Разъярённый шимпанзе бывает не менее опасен, чем любое животное на планете. Семидесятифунтовый шимпанзе проворен, как кошка, сильнее человека вдвое крупнее себя и способен на кровавое бешенство, с которым не сравнится даже самый безумный человек. Кэти вспоминает новостной сюжет из детства: домашний шимпанзе напал на женщину и меньше чем за минуту откусил ей пальцы, выколол глаза и сорвал лицо с костей. В другом случае взбесившийся шимпанзе ослепил и оторвал гениталии мужчине, который держал его как питомца.

Прошлой ночью по стене её дома мог карабкаться именно шимпанзе – обследовать крышу, проверять колпаки дымоходов.

Вытащив Glock из кобуры и держа его у бедра, она думает, не взять ли свой AR-15. Но она не хочет пропустить Зенона и Райса, если они пройдут на гоночной лодке, пока она в доме. Пистолета должно хватить.

Она остаётся на ногах. Так она быстрее среагирует на любую угрозу. Хотя она ходит взад-вперёд, спиной к лугу и лесу за ним не поворачивается. По сравнению с сушей озеро кажется меньшим источником опасности.

Это рассуждение напоминает ей басню Эзопа под названием «Одноглазая лань». Лань с одним глазом паслась у моря, где ей казалось безопаснее. Единственным глазом она смотрела на сушу, высматривая охотников и львов, а слепой стороной была обращена к морю, откуда, как ей казалось, ничто не могло к ней подойти. Моряки, проплывавшие мимо на лодке, увидели её, наложили стрелы – и застрелили. Наши беды часто приходят оттуда, откуда мы меньше всего ждём.

Сбившись в стаю, на юг беззвучно пролетают канадские гуси – и исчезают так, словно они приснились, а не были на самом деле.

Веджвудово-синее небо чисто и неподвижно, но там, наверху, за оболочкой атмосферы, глаз на орбите мог бы и сейчас держать свой немигающий взгляд на Лестнице Иакова и на Кэти.

Она меряет шагами уже почти полчаса, когда слышит характерный звук подвесного мотора. Она убирает пистолет в кобуру.