Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Жалость

Вонь от рыбы, гниющей под пирсом, сюда, сквозь стены, не проникает, но в этот необычайный миг эллинг всё равно кажется таким же пристанищем Смерти, как любой мавзолей. Похоже, сама гроза изменила свой ритм, а крыша стала мембраной барабана, и потому эта дробь звучит уже не как дождь, а как поступь похоронной процессии – торжественное и глубоко тревожное объявление неотвратимой судьбы.

Держа AR-15 наготове, Кэти пятится от Роберта Зенона к Либби, оставляя ему свободный путь к трапу.

– Поднимайся туда, подальше от нас и от катера.

– Ты не можешь так со мной поступить.

– Могу, – заверяет она.

– Это смертный приговор.

– Такие, как ты, всегда находят выход.

– Господи, Кэти.

– Причём тут Он? – спрашивает Кэти.

– Ты не совсем лишена жалости.

– Может, и не совсем. Но, по-моему, ты – да. Поднимайся по трапу.

Он разводит руки ладонями вверх – проситель, умоляющий её стать добрым самаритянином.

– Как мне доказать, что я не враг?

Ей хочется застрелить его на месте. И она это сделает, если он ринется на неё. Но хладнокровно срезать его, когда непосредственной опасности нет, она всё же не может. Обещание было – жить ради Ави и девочек, а не убивать ради них.

– Зачем вы приехали на Лестницу Иакова?

Он отвечает без колебаний:

– Один учёный в проекте был заражён, стал слиянием, и никто этого не заметил. Какое-то время, несколько часов, он мог выдавать себя за самого себя, пока не началась дисфункция. К тому моменту он уже был в положении, чтобы сбежать.

– Это по нему вы били глубинными бомбами.

– Да.

– Оно питается энергией. Глубинная бомба – это взрыв, то есть энергия.

– Нельзя за один раз съесть сотню стейков. Молох тоже не может переработать неограниченное количество энергии. Любое слияние можно перегрузить, выжечь, как электрическую цепь. Это мы и пытались сделать.

– Это просто теория – или уже доказано?

– Доказано.

– Тогда зачем вы с Райсом приехали сюда утром?

– Убедиться, что Шифф не выжил и не добрался так далеко.

– Учёный.

– Да.

– И что вы нашли?

– Порождения. Два. В гроте.

Вспомнив лицо мужчины лет пятидесяти, многократно проступавшее в толще того порождения, Кэти говорит:

– В подвале моего дома есть третье.

Он выглядит удивлённым – возможно, тем, что она всё ещё жива.

– Мы уничтожили два в гроте. По крайней мере, я так думал.

– Они прислали только тебя и Райса, а не взвод?

– Чем больше людей на месте, тем выше риск, что кто-нибудь заговорит о том, что видел. А это утечка.

– Вы сами-то себя когда-нибудь слышите?

На лице у него по-прежнему маска униженного и напуганного человека, но взгляд становится острее – в нём проступает надменность, и это уже настоящий он.

– В гроте был хаос. Всё стало отчаянно. Мы с Райсом... нас разделили всего на две-три минуты.

– И с ним что-то слилось.

– Я не знал этого, пока Райс – то, что притворялось Райсом, то, что ещё наполовину было Райсом, – не напал на меня. Я отбился, а потом весь день выслеживал его.

– Ты меня не предупредил.

– У вас нет допуска.

– Да, у вас никогда его не бывает, – говорит она.

Он хмурится, не понимая:

– Никогда не бывает – чего?

– Вы никогда не слышите сами себя. Так где Райс?

– Я убил его. Порождения из него не вышло. Ваш остров теперь чист.

Не сводя внимания с Зенона, Кэти окликает Либби:

– Милая, кто застрелил Хэмптона Райса?

– Я, – отвечает девочка.

– Как?

– Из этого ружья. Он застрял. Не мог завершить слияние.

Несколько мгновений Зенон молчит и стоит неподвижно. Потом поворачивает голову к катеру в нескольких футах справа от себя.

Кэти читает его так же легко, как время на циферблате. Он прикидывает, выстрелит ли она ему в спину, если он рванёт к катеру за своей винтовкой.

Она стреляет второй раз – так близко от его головы, что он вздрагивает и прижимает руку к левому уху, словно пуля всё-таки чиркнула его.

– На трап. До самого верха. Шевели задницей, сейчас.

Его презрительная ухмылка совсем не к лицу мужчине его возраста – такая бывает у холёного двадцатилетнего мальчика-модели из мужского журнала, чьё чувство превосходства держится почти исключительно на уверенности в собственном вкусе к одежде.

– Ты уже труп, сука.

Она едва не убивает его прямо сейчас – и убила бы, если бы он не взлетел по трапу с неожиданной прытью. Всё так же держа Зенона на прицеле AR-15, она зовёт Либби к себе:

– Сможешь вести катер?

– Я много раз водила наш в Оук-Хейвене. А он даже больше.

– На борт. Заводи. Пульт от двери – на панели управления, перед рычагами газа.

Либби перегибается через борт, кладёт на кормовую палубу ружьё и сумку с урнами. Торопливо проходит по швартовочному месту, отвязывает швартовый конец с носовой утки и возвращается на катер, оставляя второй швартов Кэти.

Зенон смотрит с верхней площадки трапа, наверняка лихорадочно перебирая в уме, как помешать им уйти.

Большая дверь со стороны озера начинает подниматься, и внутрь с рыком врывается ветер, фыркая, как разъярённый бык, выпущенный из родео-загона. Двигатель катера с рёвом схватывает.

Майкл Дж. вбегает в эллинг, проносится мимо Зенона и вниз по трапу; его водоотталкивающая куртка капитулировала перед таким ливнем и облепила тело так, что он выглядит тощим, как беглец из какой-то лаборатории, где опыт требует держать его без всякой пищи. Но эта измождённость – обман: он ускоряется, пролетает мимо Кэти и легко перемахивает через борт на кормовую палубу.

Не спуская глаз с Зенона, Кэти быстро снимает швартовый конец с утки и тоже запрыгивает на катер. На палубе, рядом с ружьём и сумкой с урнами, лежит AR-15 агента – именно как она и подозревала.

Она опускает свою винтовку и поднимает его. Выщёлкивает магазин – у Зенона наверняка есть ещё два-три. В патроннике остаётся патрон, и она выпускает его в потолок. Когда катер начинает движение, она бросает винтовку на швартовочное место, где Зенон сможет её подобрать. Несмотря на его слова, что на зов о помощи никто не придёт, ISA его не бросит. А пока даже ему не стоит оставаться безоружным в такую гоблинскую ночь.

Либби – талантливый рулевой: ведёт судно превосходно и с нужной скоростью. К тому времени, когда Зенон добирается до нижней части трапа, они уже выходят из эллинга в открытую воду. Ночь проглотит их; без ходовых огней они исчезнут в глотке бури прежде, чем агент успеет вогнать в винтовку новый магазин.

Часть седьмая

Практика

К материку

За штурвалом каютного катера Либби понимает, что думать о будущем – неразумно. Если представлять себе жизнь, которая была бы у неё, не привези Молоха на Землю, недолго и в отчаяние впасть; а если вообразить ужасы, которые ещё могут сбыться в ближайшие часы, её и вовсе может парализовать страх. Но ей, на беду, достался ум, который не умеет жить только настоящим. Прошлое давит на неё всей тяжестью, а будущее – даже если по великой удаче это будет не война за выживание – всё равно уже не станет идиллией с мужем-лесорубом, с которым она соревнуется в метании топора и кувыркается в постели по пять раз на дню. Может, это и была глупая, почти детская мечта, но она казалась желанной, достижимой и весёлой – а ни одно из будущих, которые Либби сейчас способна себе представить, этими тремя качествами не обладает. Сильнее всего её преследует призрак одиночества: что рядом не будет никого, кому она небезразлична и кто по-настоящему дорог ей самой. Первые семь лет жизни она прожила в душевной изоляции, пока не появилась Сара – Шелли Фрэмингтон, астронавт, но для Либби она навсегда Сара, – а теперь и этот единственный друг ушёл, чтобы уже не вернуться.

Майкл Дж. лежит, свернувшись клубком в углу рубки, мокрый и несчастный, но не скулит. Либби всегда думала, что животные живут только настоящим: прошлое для них неважно, о короткости своей жизни и об опасностях будущего они не знают. И всё же поведение лиса раз за разом словно опровергает это представление. У Роли и Франчески не было ни терпения, ни интереса к домашним животным – они считали их ещё большей тратой времени, чем, ну да, на детей. Может быть, спасение Либби от одиночества – в животных: они куда усерднее заботятся о своём потомстве и, возможно, смогут когда-нибудь позаботиться и о ней.

– Курс точно на восток, – говорит Кэти, сверившись с компасом. – Ты отлично справляешься, милая.

Катер режет волну куда увереннее, чем маленькая моторка Либби, и опасность, что их захлестнёт, уже миновала. Чтобы держать курс, нужна сила: руль тянет течением, ветер бьёт в борт, – но Либби не из тех слабеньких девочек, которые всю жизнь поднимали только флаконы с косметикой, тюбики крема и помаду.

Они проходят чуть южнее острова Оук-Хейвен, достаточно близко, чтобы Либби различила отдельные окна дома, укрывавшего её семь лет, – каждое стекло мягко светится. Возможно, нечто, что когда-то было Франческой, когда-то было и Сарой, нечто, в чьём единственном воплощении теперь теснится множество миров жизни, всё ещё рыщет по этим комнатам в поисках девочки, которой можно поживиться. Живо это существо или уже мертво – дом в стиле кейп-код с его красивой верандой больше не гавань, а угроза, как дом в рассказе или поэме По, где за окнами мерцает свет вечного ужаса, льющийся из ламп самого Ада.

Когда Оук-Хейвен остаётся позади, ливень хлещет в окно рубки, размывая ночь за стеклом, а сама ночь и без того – сплошное месиво дождя и сносимой ветром водяной пыли. В такой час и в такую погоду прогулочных судов на озере нет. Весь трафик – коммерческий: большие корабли со множеством ходовых огней. Даже в этой хмари Либби заметит такого левиафана. Если он пересечёт её курс, она сбросит газ и, если понадобится, возьмёт влево или вправо, чтобы пройти у него за кормой. А если президент – или кто там сейчас главный – уже принял решение взорвать ядерный заряд под объектом на Рингроке, федералы, под тем или иным предлогом, наверняка уже перекрыли движение в зоне взрыва или пустили суда в обход.

За те четверть часа с небольшим после того, как Либби постучала в дверь Кэти, они успели – за кофе – обменяться всем, что знали о положении, в котором оказались, но о прошлом самой женщины Либби так ничего и не узнала: откуда та приехала, как оказалась на Лестнице Иакова, почему живёт одна – если не считать лиса. Можно молча идти эти мили к материку, ожидая взрыва, который либо испарит их, либо хотя бы поднимет волну и захлестнёт катер, так что даже это короткое плавание покажется бесконечным; а можно отвлечься разговором. Но при таких обстоятельствах светская болтовня кажется невыносимой глупостью – как обсуждать рецепт яблочного пирога, стоя в очереди к гильотине. Либби понимает, что запечатанные бронзовые сосуды, все разные, – наверняка погребальные урны с прахом, и это, должно быть, одна из самых болезненных тем, которые только можно поднять. У вселенной, может, и не будет конца, и время будет тикать вечно, но в эту безумную ночь их с Кэти время ограничено – то ли десятью минутами, то ли пятьюдесятью годами, – и, когда над ними уже нависает молчание конца времени, говорить, кажется, стоит только о самом болезненном. И она решается спросить.

Кэти не обижается и не колеблется. Меньше чем за пять минут она сжимает своё испытание в короткий рассказ; чувства у неё задавлены, голос так полон призраков, будто она сама уже мертва и говорит с Либби на спиритическом сеансе, где некий медиум вызвал её обратно в этот мир. Это история о чудовищах, хотя все они – люди, и горе, выпавшее Кэти, Либби не в силах до конца постичь. Деталь за деталью девочка понимает, что это и древняя история, рассказанная во многих книгах внутри одной книги и здесь сведённая к самой сути. Это объяснение состояния мира, которое её родители не позволяли ей читать и о котором она знает только по книгам, что Сара тайком приносила ей, – история, раскрывающая происхождение зла, объясняющая, почему невинные страдают от рук тех, кому не нужна правда, почему она им не нужна и как их презрение к правде делает мир тёмным и всё более тёмным. При всей трагической утрате и всём ужасе истории Кэти рассказывает её так, что не отнимает у неё надежду; Либби не может объяснить, как именно, но это всё равно действует на неё – и она остаётся с сухими глазами и прямой спиной там, где ей впору было бы рыдать, съёжиться и дрожать.

Кэти заканчивает словами:

– Нельзя уступать злу, нельзя уступать тем, кто такое творит, потому что они только этого и хотят: чтобы мы затихли, оцепенели и больше им не отвечали. Эти два года я пыталась понять, как им отвечать, и, честно, получалось у меня плохо. Мой Ави говорил: «Всегда двигайся. Судьбы – мастера-снайперы, и лёгкая мишень – тот, кто стоит на месте». И под «двигайся» он тоже имел в виду: говори правду, делай, что правильно, верь, что твои поступки что-то значат, потому что, когда перестаёшь верить в правду, сам становишься одним из них.

Небо чёрное, и озеро чёрное, но у компаса есть подсветка. Либби видит курсовую риску и линию пеленга. Она держит верный курс, ночь ещё не загорелась, и она намерена держать курс, что бы ни случилось.

Будущее время

После рассказа Кэти о том, как она потеряла свою семью, Либби не прибегает к банальностям, а погружается в задумчивое молчание.

Тьма неприветлива, час поздний, и городок, к которому они идут, невелик и не славится ночной жизнью, однако продвигаются они так хорошо, что Кэти уже ждёт, что вот-вот увидит огни берега.

Она думает о мощности заряда. Если это небольшой боеприпас и он заложен на глубине четырёх этажей под Рингроком, то взрыв может обратить большую часть комплекса в пыль, копоть и лужи расплавленной стали, испарить материнскую массу Молоха, как и задумано, – и почти не причинить вреда за пределами острова. Но в последние десятилетия у многих, кто стоит у власти, заметна склонность к гигантомании во всём: если небольшое решение даёт девяностопроцентный эффект, то программу в десять раз масштабнее считают единственным способом решить проблему полностью. Столкнувшись с угрозой злобного инопланетного существа, способного уничтожить человеческий род, выберут ли политики взвешенные рекомендации экспертов – или, наоборот, постараются набить в систему самоуничтожения Рингрока как можно больше разрушительной силы? Если это не заряд, который можно было бы назвать тактическим, а, скажем, крушитель мегаполисов, способный сравнять Лос-Анджелес с землёй от центра до Беверли-Хиллз, тогда Оук-Хейвен и Лестница Иакова получат ударную волну и, возможно, загорятся от края до края. Даже в этом случае ущерб на материке должен быть небольшим или вовсе нулевым – если не считать последствий радиации.

Всегда двигайся.

Наконец Либби говорит:

– Куда бы мы ни пошли, если мы вообще проживём достаточно долго, чтобы куда-то пойти, я хочу быть с тобой. Это… это возможно?

– Милая, ты меня почти не знаешь.

– Я знаю достаточно. Ты… настоящая. Ты умеешь решать проблемы.

– Но у твоей семьи на это наверняка будет свой взгляд.

– Была только Роли и Франческа. Какая это семья. По-моему, они завели меня потому, что с ребёнком их резюме выглядели солиднее. Звучит зло и глупо, но, кажется, это правда.

– У тебя ведь должны быть ещё родственники.

– Бабушка Жизель. Мамина мама. Ей восемьдесят четыре. Она живёт в Париже.

– Она будет беспокоиться.

– В последний раз я видела её, когда мне было шесть.

– И всё же…

– Они с Франческой были в ссоре. Уже почти шесть лет не разговаривают.

Раньше девочка не казалась маленькой. А теперь вдруг кажется – маленькой и внезапно хрупкой.

– И больше никого? – спрашивает Кэти.

– У Роли были младший брат и сестра.

– Один из них…

– Ундина умерла от передозировки в тридцать семь. Проктору сорок восемь. Я к нему ни за что не поеду.

– Почему?

– Он приезжал к нам в Оук-Хейвен, когда мне было девять. Мне казалось, я ему правда нравлюсь. А нравилось ему меня лапать.

– Он к тебе приставал?

– Нет. За задницу хватал, вроде как в шутку. Клал руку мне на бедро и держал. Делал массаж шеи, которого я не просила. Любил, когда я сидела у дяди Проктора на коленях. Но чего он на самом деле хотел, это было видно по глазам.

– Господи боже.

– Мне было всего девять, но я быстро всё поняла. Он мерзкий. – Она встаёт на цыпочки, чтобы наклониться вперёд и посмотреть на компас. – Я пойму, если ты не можешь. В смысле, у тебя и так на руках столько всего, всё, что с тобой случилось, – этого уже слишком много. Просто я боюсь, что они могут сделать со мной.

– Что ты имеешь в виду?

– Если поймут, что я знаю про Рингрок, про Молоха – про всё.

– Скоро об этом узнает весь мир.

Либби косится на Кэти; глаза у неё слабо поблёскивают в свете подсветки компаса.

– Думаешь, они признают, что бомба была их? Почему бы им не свалить всё на террористов? Придумать совсем другую историю о том, какие исследования велись на Рингроке, сделать вид, будто это был такой объект, который какая-нибудь группа психов могла захотеть взорвать.

– Это ядерный взрыв на американской земле. Чтобы уничтожить экзистенциальную угрозу. Слишком крупно, чтобы замять. Слишком много людей в это посвящено.

Девочка смотрит вперёд, не сбиваясь с курса.

– Они держали Молоха в тайне больше семи лет. Разве теперь кто-то вообще берёт на себя ответственность за то, что накосячил? Может, говорят, что берут, – но правда берут? Разве не пытаются скрыть правду или свалить вину на других?

Со вчерашнего дня Кэти не отпускает мысль о странности и всё нарастающей жути происходящего. После откровений последних часов, когда оказалось, что угроза действительно иномирная, её страх был страхом перед неизвестным; её беда лежит за пределами человеческого опыта, следующий поворот винта непредсказуем, а потому и ужасен. Но сейчас ей напомнили то, чего она никогда не должна была забывать: истинный князь мира сего – не Молох. Истинный князь мира сего – отец лжи, и последователей у него легион. Те, кто контролирует повествование, и впрямь могут оторвать Рингрок от самого взрыва, заявить, будто террористы перевозили ядерный заряд с этого озера на другое, нацелив его на какой-нибудь город, и он сдетонировал раньше времени. Такая ложь, проданная народу высшими властями, не только прикроет безрассудный проект на Рингроке, словно его никогда не существовало, но и даст им предлог ограничить свободы и ещё крепче сосредоточить власть в своих руках. Конец Молоха может оказаться только началом чего-то иного – столь же мрачного и зловещего, как то биологическое оружие со звёзд.

Либби права, что боится: за ней могут прийти и заставить её замолчать – так или иначе. В мире, где правду и добродетель чаще высмеивают, чем чтят, жизнь четырнадцатилетней девочки стоит немного. Каждый год в этой войне и в той, даже в наших собственных городах, гибнут бесчисленные дети, а те, кто поливает их пулями – или закладывает бомбу у дороги, санкционирует применение нервно-паралитического газа, отправляет дрон с ракетой Hellfire, которая бьёт не по той цели, – не проливают ни слезы, называя этих безвременно погибших всего лишь «сопутствующим ущербом», если вообще удостаивают их упоминания.

И жизнь тридцатишестилетней вдовы не стоит для них ничего, когда у неё накапливаются такие знания, какие Кэти получила за последние сутки. Остров – недостаточное убежище. Как и далёкая горная вершина, или непроходимые джунгли, или арктический форпост. Теперь безопасность требует одного: стать кем-то другим. В бедламе, который последует за уничтожением Рингрока, у неё и Либби, возможно, будет шанс скрыться, уйти далеко на запад, изменить внешность, взять новые имена, выдумать другое прошлое – как у матери и дочери – и надеяться на будущее. Ави, благослови его Господь, дал ей сведения, которые нужны, чтобы, как феникс, восстать из руин её нынешней жизни.

Либби говорит:

– Огни берега!

Шесть, а может, восемь тысяч человек называют этот город своим домом. Он слишком далеко от ближайшего крупного города, чтобы считаться пригородом, хотя и деревенским по укладу или торговле его тоже не назовёшь. С конца весны до середины осени сюда одновременно съезжается больше тысячи туристов – в основном семейных, – ради местных радостей: пляжей, лодок, хороших гостиниц и уютных ресторанов. Этот сезон ещё не начался, но даже в разгар его здесь не Ривьера с блеском ночных клубов и шумными барами для съёма. Самые высокие здания – в четыре-пять этажей, но большинство – двух– или трёхэтажные. И когда город проступает из тьмы и дождя, он кажется зачарованной бухтой, к чьим берегам странные приливы вынесли драгоценные камни, чтобы озарить их и усыпать самоцветами.