Текст книги "Дом на краю света (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Улики

Прежде чем поднять шторы на окнах, Кэти стоит перед холстом, закреплённым на мольберте в её студии. Маникюрный салон, магазинчик мороженого, пиццерия.

Трудностей в том, чтобы насытить эту будничную сцену правдой и смыслом, – множество. Цветом как инструментом ей пользоваться нельзя. Она должна оставаться верной краскам реального торгового ряда, который пишет. Потому что она не станет – не осмелится – пытаться изобразить смысл буквально, ей приходится подбираться к правде этого места через символику, подтекст и намёк. А средства, которыми она может этого добиться, ограничены светом, тенью и отражением.

Работая карандашом, гиперреалистично рисовать воду во всех её бесчисленных состояниях – трудно. Стекло окна – не легче. И если карандашная работа и без того может быть изнуряющей, то передать воду и прозрачное стекло в её манере, да ещё акрилом, – ещё куда сложнее.

Витрины дают много стекла. Небо проясняется, серые облака прорезает синева; на асфальте стоят лужи, и кроме окон появляются ещё и зеркальные поверхности. Со светом и тенью она справится. Отражения могут её погубить.

Она проходит по дому, поднимая шторы. Ни у одного окна никто не ждёт.

В спальне она продевает кобуру на ремень и вставляет в неё 9-миллиметровый Glock.

День прохладный. Она накидывает бежевый спортивный пиджак и кладёт два запасных магазина в карманы. Она не всегда носит скрытое оружие, выходя наружу. Отныне будет.

Она выходит из дома и запирает дверь.

За ночь над озером поднялся туман. На востоке, над морем атмосферы, солнце не такое свирепое, как обычно, – скорее яркая луна. Ленивые струи мглы завихряются над Лестницей Иакова, словно видение какого-нибудь будущего потопа, который её затопит.

Обойдя дом кругом, она не находит ни следа там, где почва достаточно мягкая, чтобы принять отпечатки.

Туман приглушил утро, задавил почти все звуки, удержал птиц в молчании – в гнёздах и на ночных насестах.

Сзади, у дома, она замечает участок водосточного жёлоба, который – хотя и всё ещё держится на карнизе – погнут, а раньше не был. Она вспоминает вибрирующую ноту, которую издал жёлоб, когда прошлой ночью нарушитель, закончив исследование крыши, ушёл прочь.

Под кухонным окном земля разрыта; вокруг разбросаны вывороченные кочки травы. Иногда вороны так рвут дёрн, когда выискивают личинок.

Но остановиться её заставляет аммиачная вонь. С таким она ещё не сталкивалась.

Пятно травы и выщербины оголённой земли, примерно шести футов в поперечнике, имеют порошистый, будто припорошенный инеем вид, не связанный с туманом. Наклонившись рассмотреть, она видит нечто, похожее на ложную мучнистую росу. Однако плесень должна пахнуть затхло, а не отдавать едким щелочным запахом, и уж точно не должна так буйно чувствовать себя под открытым небом.

Поражённый участок находится прямо под перекошенным жёлобом, но это ещё не значит, что между ними есть связь. После странных событий вчерашнего дня и ночи она склонна подозревать то, что в любой другой день показалось бы обыденным.

Жизнь на маленьком острове в здешних широтах требует держать под рукой запас фунгицида. Позже, когда туман рассеется, она вернётся сюда и обработает поражённое место, если понадобится. Скорее всего, как только мгла уйдёт, этот грибок – если это вообще он – быстро погибнет под прямыми солнечными лучами.

У края переднего двора бетонные ступени исчезают в тумане, который у воды становится гуще. Лодочного сарая внизу не видно, хотя она слышит, как озеро мягко плещет о глубокую постель отполированных приливами камешков и камней, образующих берег.

Пока она спускается, ей навстречу поднимается новая вонь – иная, чем за домом: слабее и куда более знакомая.

Внизу видимость – футов десять или двенадцать. Она отворачивается от причала и выходит на пляж, где галька настолько плотно слежалась, что под ногами лишь чуть-чуть шевелится.

Не пройдя и полудюжины шагов, она находит источник запаха – именно то, чего ожидала. За ночь на берег вынесло дохлую рыбу – двадцать, тридцать штук, и это только в той дуге, которую она сейчас видит. Белые брюха вздуты и лоснятся вязкой плёнкой.

– «Механические звуковые устройства, имитирующие звуковые волны, создаваемые взрывами», – говорит она. – «Никаких настоящих взрывчатых веществ не использовалось». Попробуйте продать эту хрень рыбам.

Её тренированный взгляд превращает камни и рыбу в tableau – бело-серую композицию, делающую тревожное заявление. Камни – это жизнь, крутой и жёсткий склон. Разлагающаяся рыба не оставляет возможности увернуться от холодной правды о том, куда неизбежно ведёт галечный пляж жизни.

Туман меняет характер, превращается в ядовитую миазму кошмара, в котором ждут своего часа чудовища – чтобы их явили миру.

Кэти накрывает мучительное ощущение удушья, словно воздух стал слишком плотным, чтобы его вдохнуть. Этой парализующей жути с ней не было больше двух лет, и сейчас она не намерена ей уступать.

– Чёрта с два, – говорит она. Она отворачивается от рыбы, отказывается высматривать в тумане угрозы, которые всего лишь плод её воображения, и идёт к причалу.

Со стороны воды доносится низкое, далёкое рычание проходящего судна. Подвесной мотор. Лодка, скорее всего, слишком мала, чтобы иметь нужный радар и электронную навигацию для такой погоды, – значит, туман, который наползает на берег, там, на озере, уже редеет.

К тому времени, как она поднимается по ступеням на причал и, держась за перила, идёт к лодочному сараю, паника, грозившая её захлестнуть, проходит. Несмотря на недавние события, Лестница Иакова остаётся убежищем, где после периода слабости и сомнений она вновь обрела значительную часть силы и уверенности, которыми когда-то владела в избытке, – ту смелость, что нужна ей, чтобы сдержать Обещание.

Дверь лодочного сарая заперта – как она и оставила. Внутри каютный катер по-прежнему пришвартован, плотно прижат к резиновым кранцам. Вода тихо побулькивает. Плавучий причал поскрипывает там, где его настил сходится с трапом. Она выходит наружу, запирает.

В глубине строения она открывает дверь в генераторную. Всё как должно быть. Никаких признаков того, что кто-то пытался вломиться. Она запирает.

Поднимаясь по ступеням от берега, она видит: туман редеет.

Она могла бы вернуться в дом, к картине, которая упрямо не даётся ей до удовлетворительного завершения, – и списать события в Рингроке на то, что её не касается и ей не подвластно.

С тем же успехом можно убедить себя, что ночной нарушитель тоже никак не связан с Рингроком, что это был всего лишь енот и что она была так взвинчена, что придала случившемуся больше значения, чем оно заслуживает. То, что прежде еноты её не тревожили, ещё не означает, что один из них не объявился на Лестнице Иакова недавно. Если эти звери живут в Оук-Хейвене, один мог перебраться через протоку. Еноты ведь умеют плавать, верно? Они же заходят в ручьи в поисках рыбы и раков, чтобы ими кормиться.

Но Оук-Хейвен – в полумиле отсюда. Протока – не просто ручей.

На вершине лестницы она смотрит дальше, за дом, – туда, где из тумана проступают леса, тёмные, словно тлеющие в раннем свете. И она понимает: шум мотора лодки с подвесным двигателем, прошедшей в тумане, не затихал постепенно, удаляясь. В такое спокойное утро звук разносится на огромные расстояния. Судно умолкло резко – будто пристало к берегу у северного конца её острова.

До Лестницы Иакова: психотерапевт

Кабинет оформлен в стиле «современная Скандинавия»; мебель выглядит куда более неудобной, чем есть на самом деле. Вместо кушетки пациенту предлагают кресло – точь-в-точь такое же, в каком сидит доктор. Три больших полотна – абстрактный экспрессионизм, полыхающий цветами, формами и иллюзиями движения: он допускает бесконечное число толкований, но сам по себе не значит ничего.

Доктор Эллисон Уинн-Сперри, тридцати пяти лет, во всём современный терапевт. Она физически подтянута, придерживается диеты из органических продуктов – мало углеводов, много антиоксидантов. Каждое утро по полчаса плавает и трижды в неделю ходит на пилатес. Одевается не в чопорной манере прежних поколений женщин её профессии, а со вкусом и шиком, никогда не переходя в вычурность, словно она постоянно по пути в дорогой ресторан – на ланч с тремя подругами, чьи «корочки» Лиги плюща как будто могут быть проштампованы у них на лбах. Она водит Tesla и носит не сумочку, а дипломат; впрочем, ретро-порывов не стесняется: на руке у неё Cartier, а на шее часто – платки Hermès. Доктор Уинн-Сперри поощряет пациентов развивать высокую самооценку, считать чувство вины и сожаления реликтами умирающей репрессивной культуры и вгрызаться в жизнь с агрессивным ожиданием самореализации.

По решению Кэти сегодня у неё последний день терапии – и доктор Эллисон Уинн-Сперри глубоко убеждена, что пациентка совершает ужасную ошибку.

– У вас успешная карьера – такой многие женщины позавидовали бы. С наследствами, страховыми выплатами и вашими сбережениями вы можете остаться здесь – конечно, в новом доме, – но в хорошем районе, где у вас будет вдохновение, которое только город и может дать художнику.

– Эндрю Уайет часть года жил в сельской Пенсильвании, вторую часть – в сельском Мэне, – говорит Кэти.

Доктор Уинн-Сперри на миг сжимает губы, будто досадуя на то, как трудно выстроить ответ. Потом говорит:

– Кэти, я достаточно хорошо вас понимаю, чтобы знать: вы стремитесь к признанию.

– Нисколько. Больше нет.

– К признанию честному и заслуженному, – настаивает доктор. – Вы хотите писать такое, что останется. Откровенно говоря, я не знаю никого, кто коллекционировал бы Уайета. И вы ещё так молоды, только входите в самые творческие десятилетия жизни – вы не можете просто взять и отказаться, уйти прочь от своей карьеры.

– Я буду писать и дальше. Просто мне неинтересны продажи, выставки галерей, интервью, вся эта художественная тусовка. Несколько лет – а может, и всегда – я хочу писать только для себя.

Уинн-Сперри смотрит в окно – на городскую панораму, на жизнь, в которую она сама так яростно врастает, что любой портрет, использовавший её как модель, мог бы, с символическим замыслом, изобразить её марширующей по проспекту, где небоскрёбы заметно изгибаются от неё прочь, покорённые её решимостью.

– Вы прошли через ад, – говорит доктор. – Многие сломались бы навсегда от того, что случилось, но вы не из большинства. Да, сейчас вы озлоблены, вы потерялись…

– Я озлоблена, но я не потерялась. Мне больно. Горе. Пустота. Тупая, злая, чёртова иррациональность всего этого. Страх.

– Всё это вы должны чувствовать, вам нужно это чувствовать. Но как бы трудно ни было поверить, даже горе не всегда будет таким острым, как сейчас. Горе становится печалью, а печаль становится…

– Выносимой, – говорит Кэти. – Я подозреваю, что печаль вдохновляет искусство лучше любого города.

После паузы Уинн-Сперри говорит:

– А как же Обещание, которое для вас так важно? Как вы можете хранить его в одиночестве, в замке, окружённом рвом?

– Это озеро, а не ров. Широкая вода, далеко за устьем реки. Тихая. Я буду жить – писать для себя и для них.

Уинн-Сперри смотрит на Кэти с жалостью.

– Для них… кто никогда не увидит того, что вы напишете.

– Увидят, – говорит Кэти. – И потом, это не мрачный замок, а всего лишь бунгало. По-моему, Джо Смит построил это место как свою защиту от Дахау, как убежище от самой возможности его.

Уинн-Сперри откладывает ручку и блокнот – не написав ничего.

– Дахау, Освенцим – прошлое осталось в прошлом. Вы молодая женщина, у вас есть будущее, если вы его хотите.

Кэти подаётся вперёд на стуле.

– Вы правда верите, что прошлое осталось в прошлом? Мне кажется, прошлое может оказаться нашим будущим – что мы скатываемся назад, в эпоху лагерей смерти. А те, кто закладывает основание для новых Дахау, новых Освенцимов, делают это под именем сострадания, прогресса, справедливости, процветания. Из тяжёлых уроков, которые человечество должно было усвоить, мы не усвоили ничего. Мы всё так же становимся добычей демагогов, невежества самоуверенных, ярости утопистов – как такие люди могут привести мир куда-нибудь, кроме его конца?

Доктор тянется к Кэти.

– Я за вас тревожусь.

Кэти сжимает протянутую руку.

– А я – за вас.

Лисы

Туман поднимается к жару солнца не одним сплошным занавесом, а длинными, ватными, декоративными гирляндами искусственного снега, будто их сняли с сосен, словно те – рождественские ёлки, которые после праздников раздевают.

Пока дымка поднимается и чахнет, лес проясняется, пусть и становится лишь чуть светлее. Тени заостряются, будто их правили о шарфы тумана. Свет, просеянный сквозь переплетённые сучья стойких вечнозелёных, сквозь вот-вот распускающиеся ветви платанов и клёнов, размыто пробирается к лесной подстилке, раскрашивая всё не столько откровением, сколько тайной.

Главная тропа, по которой идёт Кэти, не прямая: она вьётся с юга на север, добавляя чуть меньше четверти мили к пути, который иначе занял бы полмили. Барвинок малый, жимолость, ленточная трава, снежная ожика, лапчатка, рано оправляющаяся после зимы, – остров предлагает богатейшее разнообразие растений, куда больше, чем она способна назвать, и подлесок густой.

То тут, то там в лес вторгаются скальные выходы, местами задрапированные миртом или японской лианой с пурпурными листьями. Дальше к северу, в более мелких водах архипелага, многие острова – осадочные, сложившиеся из ила, веками накапливавшегося; но её убежище рождено из хребта коренной породы, которая кое-где показывает наружу несколько своих позвонков.

По пути к северному концу Лестницы Иакова, обогнув выступ гладкого серого камня, она сталкивается с тремя взрослыми рыжими лисами, которые, похоже, бегут от какой-то угрозы. Завидев её, двое срываются с тропы и исчезают в подлеске.

Третья лиса, благодаря острым загнутым когтям, почти отвесно взлетает по высокому платану с прытью, едва ли уступающей беличьей, а её густой пушистый хвост тянется следом, как шерстяной шарф.

Раньше Кэти никогда не видела сразу больше одной лисы. Вместе они живут лишь во время спаривания и в первые месяцы жизни лисят. В остальное время каждая держится своей норы и охотится в одиночку. Она не знает, то ли остров кормит всего четырёх-пяти лис, то ли вдвое больше.

По тому, что хвост у лисы на дереве рыжее и с куда меньшим количеством чёрных крапинок, чем у остальных, Кэти узнаёт в ней самую смелую из местной популяции. Этот парень – и только он – охотится возле дома на полёвок и птиц. В нём живёт острое любопытство. Он никогда не исчезает при первом же её появлении, а остаётся и пристально наблюдает. Несколько раз он даже подходил к ней, приближаясь на десять футов. Она назвала его Майклом Дж. Фоксом – потому что в нём есть обаяние, похожее на обаяние актёра, которого она обожала в детстве, и ещё потому, что этот Майкл, похоже, обладает немалой долей храбрости – как и его человеческий тёзка.

Теперь Майкл Дж. наблюдает за ней с высоты платана. Он оглядывается назад по тропе, в ту сторону, откуда он и остальные лисы прибежали. Переведя внимание обратно на Кэти, он издаёт звук, в котором есть и тревога, и низкое шипение с рычанием от отвращения – а может, и предупреждение.

Прожив так долго почти без контакта с людьми, животные на Лестнице Иакова наверняка остро реагируют на внезапное появление двуногих гостей.

Уверенная, что судёнышко, мотор которого она слышала раньше, причалило у северного края её владений, а не прошло мимо, Кэти спешит навстречу тому столкновению, какое её ждёт.

В северо-восточном углу острова, в небольшой бухточке, лодку вытащили из воды на песок. Гоночная лодка с подвесным мотором. Мотор поднят и закреплён. Похоже, это одна из тех лодок, целая флотилия которых вчера вечером прочёсывала воду возле Рингрока.

Грот

На сыром песке следы двух мужчин дугой тянутся от вытащенной на берег лодки к лестнице, что ведёт к гроту. На этот раз сомнений нет: нарушители вторглись на её территорию.

За десятилетия, что Джо Смит жил здесь, он затеял строительный проект с куда большим замахом, чем бунгало, в котором теперь живёт Кэти. Почти сорок лет он трудился – и сам не знал, что именно создаёт. Даже когда ему казалось, что работа завершена, он не понимал, есть ли в ней ценность помимо того, что она наполняла его жизнь целью и не давала слишком долго всматриваться в самые тёмные воспоминания.

Смит подробно описывал процесс строительства в дневниках, которые Таннер Уолш сохранил и которые оказались куда интереснее аудиозаписей самого писателя-неудачника.

Размышления ветерана открывают Кэти родственную душу. В стремительном переходе от фермерского мальчишки к воину осознание человеческой способности к злу испарило его невинность – ту, которую он отчаянно хотел вернуть, хоть и понимал: потеряв её однажды, уже не вернёшь никогда. Когда мир оказался хаотичным, а его смысл – скрытым и недостижимым, он попытался построить свой собственный смысл – камень за камнем, кирпич за кирпичом.

Этот конец острова – бастион пластового известняка. Своими навыками резчика по камню и каменщика Смит превратил участок крутого обрыва шириной в шесть футов в двадцать четыре ступени, поднимающиеся на мыс.

Согретая тихо кипящим возмущением, Кэти поднимается по лестнице. Наверху узкая кирпичная дорожка, созданная Смитом и изъеденная временем и погодой, ведёт футов тридцать через полосу редкой жёсткой травы. Дальше она спускается к устью природного грота, который измученный ветеран десятилетиями формовал, стараясь превратить его в чудо.

Вход в грот находится в центре изогнутого двенадцатифутового утёса, образующего заднюю стенку полукруглой впадины в земле. Первоначально попасть в пещеру можно было через неровную пасть, над которой нависали лозы.

Джо Смит привёл её в порядок, оформив проём обрамлением шириной в шестнадцать футов и высотой в десять, а также глубоким преддверием с цилиндрическим сводом; всё это – из матового фактурного кирпича бургундского цвета по бетонным блокам. Будь кладка уложена в обычную перевязку, это могло бы выглядеть как вход в железнодорожный тоннель. Но одержимый каменщик добился узоров, каких Кэти прежде не видела: волн и завитков, которые, кажется, не могли бы быть прочными – и всё же, очевидно, были.

Из-за этого поразительный вход в грот наводит на мысль, будто за этим порталом может скрываться священный зал мистического ордена монахов или рыцарей. Что-то волшебное и странное.

Создавая это – и удивительную работу в самом гроте, – Смит время от времени пользовался помощью глухонемого мастера по имени Джуд Макаби. В особенно трудные периоды проекта молчаливый человек с материка жил на острове неделями. Судя по всему, Джуд был единственным другом Джо Смита. Джо не произнёс Джуду ни единого слова – и Джуд не произнёс ни единого слова Джо, – но между ними существовала глубокая дружба.

Для Джо тишина была защитой от всё более громкого безумия мира. Для Джуда тишина была тем, что ему даровала судьба.

Кэти шагнула под арку, в преддверие. Прислушалась. Голоса мягкие, и эхо ещё мягче, и слова не несут больше смысла, чем подземные сквозняки, шепчущие из глоток древнего камня внизу, – откуда они берутся, неизвестно.

Грот кажется тёмным, как закрытый гроб, но это не означает, что вторженцы не пользуются фонариками. Если главную пещеру уподобить театру, то там есть ложи и закулисье, откуда почти не выбивается свет; если уподобить собору – там есть ризницы и апсидальные капеллы и крещальни, которые вторженцы могут обследовать.

Не имея фонарика, не предвидев, что придётся лезть в пещеру, предпочитая столкновение при дневном свете, Кэти кричит в пустоту – и её голос отдаётся хором требований.

– Вы нарушаете границы частной собственности. Выходите оттуда и представьтесь.

Она отступает из преддверия, отходит футов на пятнадцать от входной арки и заправляет правую полу спортивного пиджака за рукоять пистолета в кобуре, чтобы они увидели, что она вооружена, и поняли: отвечать следует с уважением.

Через несколько минут появляются двое мужчин. Они высокие, подтянутые – само воплощение потенциальной энергии; из тех, кто способен в одно мгновение перейти в действие и действовать с убийственной решимостью. Их чёрные ботинки, чёрные брюки и чёрные трикотажные кофты с круглым вырезом – форма без каких-либо опознавательных знаков.

На них поясные ремни с кобурами. Кроме того, они несут AR-15, на которых установлены фонари, выставленные вдоль стволов. Винтовки висят у них за плечами на ремнях.

Одному на вид лет сорок с небольшим; волосы с проседью, глаза стальные серые, как ножи для разделки китов. Второй моложе – лицо слишком миловидное, взгляд слишком мягкий для его профессии.

Старший улыбается – и эта улыбка кажется Кэти тревожной.