Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Фримен смотрит в окно, потом снова на Калафаса.

– Вы побледнели, как призрак.

Немного взяв себя в руки, Калафас говорит:

– Похоже, будто Майкл Мейс устроил высокотехнологичный дистанционный поджог собственного дома.

– Да, правда похоже. Но зачем? С его опытом в сфере безопасности он должен был понимать, что сразу окажется под подозрением. При таких обстоятельствах страховая компания, застраховавшая этот дом, предпримет крайние меры, лишь бы не платить.

– Он скрывается от закона, – говорит Калафас. – Страховку он всё равно не смог бы получить. Мейс устроил пожар, чтобы уничтожить улики.

– Если это и было его целью, – говорит Фримен, – то справился он чертовски хорошо.

Убираемся отсюда

С опущенными шторами, приглушённым светом ламп и грохотом дождя маленький дом кажется тесным бомбоубежищем-лабиринтом под городом, который находится под обстрелом. Нина и Джон торопливо выполняют каждый своё дело, вытянув головы вперёд и ссутулив плечи, будто боятся, что потолок вот-вот рухнет им на голову.

Нина может представить только одну причину, почему Алим не забрал мальчика с собой. Чтобы похитить ребёнка, даже собственного сына, ему нужно одобрение кого-то выше него или на его уровне в иерархии банды. Он может получить такое добро уже сегодня вечером. Но, не терпя никаких ограничений – такова уж его натура, – он может решить схватить мальчика и без разрешения.

Закон Нине не помощник. Полиция недофинансирована и деморализована. Важные фигуры в правительстве покровительствуют бандам и получают свою долю от наркоторговли.

Её пистолет когда-то принадлежал отцу. К нему шла поясная кобура. Разрешения на скрытое ношение у отца не было, но иногда он всё равно носил оружие. Поскольку преступники не уважают никакую законную власть, закон часто ограничивает только законопослушных – от них ждут, что ради общественного порядка они будут ходить беззащитными. Она надевает кобуру на ремень и вставляет в неё пистолет.

Когда чемоданы уже уложены в её видавший виды Ford Explorer, когда они с Джоном надели дождевики, она достаёт из кладовки спортивную сумку и ставит её на кухонный стол. Вынимает четыре пачки стодолларовых купюр – сорок тысяч долларов – и две из них подвигает к Джону.

– По двадцать тысяч каждому. Это наши деньги на крайний случай, если с сумкой что-то случится или её у нас отнимут.

– Сорок тысяч.

– Мой сын – математический гений.

– Это же куча денег.

– Не такая уж куча, если нам надо строить совершенно новую жизнь.

Он вытаскивает из пачки одну сотенную и разглядывает её почти с благоговением.

– Настоящая.

– Я завязала с фальшивомонетничеством.

– А сколько в сумке? – спрашивает он.

– Ещё триста шестьдесят тысяч.

– Серьёзно?

– А когда я несерьёзно?

– Где ты их взяла?

– Копила мелочь по карманам.

– По чьим именно карманам?

– Это подарок, – говорит она.

– Кто вообще дарит четыреста тысяч?

– Лучше поблагодари Бога, что кто-то подарил. У тебя в куртке карманы на молнии. Спрячь туда эти две пачки, держи их в сухости.

Он кладёт отдельную купюру в наружный карман.

– Это как счастливая монетка. Только счастливая монетка, умноженная на десять тысяч.

Он прячет пачки во внутренние карманы.

– Это тот Майкл дал.

– Ну не Алим же вдруг совесть обрёл.

– А почему этот тип даёт тебе столько?

Убирая в карманы свои две пачки, она говорит:

– Помнишь Шелби Шрусберри?

– Ну, здоровенного такого, твоего клиента.

– Майкл делает это ради него.

– А при чём тут Шрусберри?

– Майкл лучше меня это объяснит.

– Когда?

– Когда время придёт. Возьми сумку.

Джон подхватывает спортивную сумку и идёт за ней в гараж.

– А Майкл богатый?

– Он лучше, чем богатый. Он чудо. Поставь сумку перед своим сиденьем, ноги на неё. Надо держать её так, чтобы можно было быстро схватить.

Уже в Explorer, пока Нина с пульта поднимает гаражную дверь, мальчик говорит:

– Мы в доме свет оставили. Я сбегаю.

Хотя Нина обычно бережлива до копейки, сейчас она отвечает:

– Сиди. Мы отсюда уезжаем. Пусть свет горит – так даже лучше, если дружки Алима проедут мимо.

Она выезжает из гаража, опускает дверь и сворачивает налево на улицу. В каком-то улично-бандитском настроении ветер громко бахвалится, швыряет дождь в лобовое стекло, катит по улице пустой мусорный бак. Грязная вода несётся по канавам и взлетает из-под колёс, когда Explorer пересекает затопленный перекрёсток.

– Он белый, – говорит Джон.

– Кто?

– Этот Майкл.

– У тебя что, проблема с белыми?

– Нет.

– И не должно быть. Мы по цвету кожи людей не делим.

– Я знаю, что не делим.

– Вот и знай.

– Я просто понять пытаюсь.

– Ну, скажи.

– Ну, ты понимаешь.

– Да, милый, понимаю.

– Мне обязательно это говорить?

– Скажи вслух, чтобы самому это признать.

– У вас с ним…?

– Нет. Он симпатичный. Умный. Может, что-то и могло бы быть – у меня с ним, – если бы у меня было время как следует его узнать. Но сейчас не об этом.

– Я просто пытаюсь понять.

– Я тоже. Всё это безумно, но это правда. Пока он сам тебе не объяснит, просто думай о нём как… ну, не знаю… как о Моисее, наверное.

– Моузес Гомперс через дорогу?

– Нет. Не Моузес-торчок. Моисей. Как будто Майкл увидел куст, который горит и не сгорает. Как будто он спустился с горы с силой внутри и знает, как исправить неправильный мир.

– Ты меня как-то пугаешь, – говорит Джон.

– Я и сама, если честно, немного напугана.

– Ты же не боишься. Раньше не боялась.

– Не так, чтобы ты это видел.

Держа курс на юг, к автостраде, она сворачивает направо. Белый внедорожник появился у неё за спиной через несколько секунд после того, как она выехала из гаража. Он по-прежнему висит на хвосте. Может, это проблема. А может, и нет.

– Милый, достань мой телефон из сумки и включи. И будь готов позвонить, когда я скажу.

– Кому звонить будем?

– Майклу. Это наш самый близкий вариант «Охотников за привидениями».

Для протокола

Теперь, когда я вижу смутные очертания будущего – а это больше, чем удаётся увидеть большинству людей за всю жизнь, – и теперь, когда я знаю человека, который намерен выследить меня и убить, я пришёл к выводу, что должен в свободные минуты записывать самое существенное и архивировать это в облаке – в таком месте, которое смогут найти только другие, подобные мне, если они вообще когда-нибудь появятся. Возможно, они сумеют чему-то научиться на моих ошибках, если меня всё-таки убьют.

Абсолютное знание – это абсолютная власть. После заражения, видимой смерти и воскресения всё, что может быть познано, теперь доступно мне почти без усилий. Данные текут в меня мегабайтами в минуту, усваиваются, понимаются. Говорят, абсолютная власть развращает абсолютно. Я не считаю себя неподверженным порче, но думаю, что в некоторой степени привит от жажды власти и склонности злоупотреблять ею – привит тем узким, вечно осыпающимся путём, по которому мне пришлось идти над обрывом детства; но это история для другой записи. Я не стремлюсь к власти; это события наделили меня ею. Я верю, что тем, как намерен распорядиться этой властью, я помогу создать лучший мир; однако я понимаю, что и я, как любой человек, способен заблудиться в собственных иллюзиях и во имя справедливости, равенства или множества иных благородных целей превратиться в чудовище, которое поведёт толпы в трясину страданий. Я могу лишь надеяться, что само осознание этого риска поможет мне его избежать.

Щедро профинансируйте сотню психологов, чтобы они изучили агента Дуранда Калафаса, – и они выдадут сотню погонных футов отчётов, где объяснят его как продукт недостатков и пороков его родителей, или как невинную душу, которую толкнули к преступлению и насилию несправедливостями порочного общества, или как порождение исторических сил – столь же расплывчато определяемых, сколь и невозможных для исправления задним числом. Агентство внутренней безопасности, архивы которого я изучил, отвергло бы все эти сотни отчётов как вздор и отправило бы в шредер. Они определили его как «управляемого социопата», что считают даром Природы. Лучшая наука, какая у нас есть, говорит, что социопаты распределены примерно поровну среди всех рас, всех этнических групп и всех экономических классов и, возможно, составляют до 10 процентов населения. Поскольку они умеют сходить за нормальных, агентство считает их бесценным ресурсом и довольно тем, что у них есть Калафас: его «полное отсутствие совести и удовольствие от применения крайнего насилия» делают его ценным активом. Те, кто руководит АВБ, – жёсткие мужчины и жёсткие женщины. Честолюбивые и преданные своей идеологии, они верят, что цель оправдывает средства, что злые поступки, санкционированные ради их повестки, не просто допустимы, но и мужественны. Их совершенно секретные дела рисуют мир как тёмную страну чудес – мир самодовольного обмана, жестокости, насилия и зверств, совершаемых так же буднично, как Онан сеял семя на землю Иудеи.

Доктор Гиффорд Калафас, старший брат Дуранда, был выдающимся и весьма уважаемым вирусологом, чьи исследования частично финансировались Национальными институтами здравоохранения, NIH. Судя по всем данным, я считаю, что он был хорошим и честным человеком. Он получил доказательства того, что один высокопоставленный чиновник NIH на протяжении многих лет брал десятки миллионов откатов с многочисленных учёных, получавших гранты этого института. Он передал эту информацию в ФБР, откуда она утекла к сенатору – шурину того чиновника NIH, который делил с ним откаты. Сенатор был ярым покровителем Агентства внутренней безопасности и обеспечивал ему всё более щедрое финансирование. Когда Дуранду Калафасу сообщили, что Гиффорд – предатель и угроза национальной безопасности, ему предъявили лишь самые поверхностные – да ещё и сфабрикованные – доказательства, но убийце большего и не требовалось.

Если я снова окажусь мёртв – и на этот раз окончательно, – и если к тому моменту каким-то образом появится другой, подобный мне, чтобы пойти по моим следам, то этим другим окажешься ты, читающий эти строки. Возможно, ты, как и я, уже понимаешь, что зло реально и что жестокости твоего врага нет предела; но если у тебя ещё есть сомнения, поразмысли немного о Дуранде Калафасе и о тех, кто послал его за Гиффордом, а затем изучи и их другие дела. Ты никогда не должен становиться таким, как они, но всегда должен стараться мыслить, как они, чтобы не недооценить глубину зла, до которой они способны опуститься.

Голоса, бессмысленные, как ветер в сухой траве

Над бурей солнце уже уходит с этой половины планеты. Здесь, в непогоде, все эти зарплатные ссыкуны едут на свой счастливый час – пропустить пару бокалов чего-нибудь такого, что разгладит складки у них в мозгах. Паломники автострад, которым несколько коктейлей не по карману, ползут домой, в свои никчёмные домишки, чтобы перед ужином прочитать молитву за фасоль с рисом, которые им послал их бог. Рабочий день отмучили – и теперь им только смотреть кино по стримингу да готовиться завтра снова лизать начальству задницу.

Для Алима Саттера обычный рабочий день – часа три, максимум четыре: полчаса тут, пятнадцать минут там. Подрючит связных, чтобы не забывали свои обещания по поставкам товара, проследит, чтобы мулы помнили, как жёстко их разнесут, если груз по дороге похудеет хоть на унцию, прижмёт дилеров, чтобы выполняли план, подбодрит своих работяг щелчком пальцев и пачками соток. Алим не обязан пахать все сорок часов в неделю – на него и так трудится целый улей. Прямо сейчас, в двух кварталах отсюда, четыре когда-то горячие тёлки, а теперь слишком старые и уторчанные, чтобы продать задницу даже любителям взрослых дамочек, сидят по восемь часов, набивают капсулы барбитуратами из опта и фасуют их в пакетики по пятьдесят центов – неучтённая наличка в довесок к пособиям, которые они незаконно получают с тех пор, как им стукнуло пятьдесят.

Когда он не работает, как сейчас, Алим обычно зависает с корешами, или крутит хвост, или, как он это называет, «ходит за приключениями» – то есть ищет какую-нибудь неприятность просто ради того, чтобы проверить, не растерял ли ещё мозги и яйца выбраться из неё. Сейчас он сидит рядом с водителем во внедорожнике Lexus у Кубы, занимается семейным делом: следит, чтобы его права как отца уважали, висит на хвосте у Нины в её Explorer и пытается понять – эта коварная сука просто за молоком поехала или реально рвёт когти.

– Ненавижу эту хрень, – говорит Куба.

– Какую хрень?

– Эту погоду.

– У нас засуха.

– Не сегодня ночью.

– Дождь нужен, брат.

– У нас и так океан есть.

– Океанскую воду не попьёшь.

– Это всё сёрферы в неё ссут.

– Дело в соли, – говорит Алим.

– Я соль на всё сыплю.

– Попей солёной воды – у тебя кишки раздует.

– Раздует, да?

– Раздует.

– Ты мужик, Алим.

– А то.

– Ты мужик, уважаю тебя, но всё же...

– Ну?

– Соль не взрывается.

– Съешь коробку «Мортона» – увидишь, что будет.

– Соль – это тебе не кирпич С-4.

– Ну вот и увидишь.

– Алим, откуда у тебя такие идеи?

– Ты вообще в школу ходил, Куба?

– Семь лет отходил, пока того учителя не грохнул.

– Я и забыл.

– Пришлось бросить школу, имя сменить, в банду вступить.

– Лучшее, что ты в жизни сделал.

– Тут я шарю, – соглашается Куба.

– Тебе сколько тогда было – тринадцать?

– Двенадцать. Учитель всё свои большие идеи втирал.

– Есть такие – идей больше, чем мозгов.

– Он всё грузил меня про будущее, всё расписывал, кем я могу стать.

– Кем ты можешь стать?

– Если бы я был не тем, кто я есть.

– И кем же он тебя видел?

– В смысле – видел для чего?

– Кем, по его мнению, ты мог бы стать?

– Каким-нибудь университетским дрочилой в галстуке-бабочке и глаженых штанах, который ничего тяжелее книжки не поднимает.

– И что это за будущее такое?

– Никакое. Эй, брат, твоя баба движ делает.

Алим подаётся вперёд, щурится сквозь залитое дождём лобовое стекло между снующими дворниками.

– Топит.

– И полосы меняет, прячется, чтобы мы её не видели. Может, срисовала нас.

– Держи дистанцию. Пусть думает, что ушла в призраки.

Он смотрит на смартфон. На экране приложения для отслеживания Нина, Джон и Explorer сведены к мигающему значку. Четыре дня назад, когда пацан был в школе, а Нина делала волосы в салоне в двух кварталах от дома, Алим зашёл к ней по своему ключу и подкинул в её Ford собственный GPS-маячок.

– Это техника уровня сорок пятого, а не какая-нибудь дешёвая лажа под двадцать второй. Куда бы она ни поехала – найдём. Сейчас скорость набирает.

– Я её больше не вижу, – говорит Куба.

Алим хмурится, глядя на экран.

– В «Чизкейк Фэктори» ужинать она не едет. Сука куда-то рвёт.

– Твоего пацана увозит, как будто ты ей и не нужен был, чтоб его сделать. Что с бабами вроде неё не так?

– Она ребёнком была, родители избаловали. Слишком высокого о себе мнения, – ставит диагноз Алим. – Ни капли благодарности.

– А если приложение с GPS ляжет?

– Не ляжет.

– А если она бросит Explorer?

– Ты ж у нас весь такой позитивный.

– Я могу и позитивно мыслить, и по-реальному смотреть.

– У неё нет столько бабок, чтоб новыми колёсами разбрасываться.

– Она бухгалтер, брат. Деньги рубила. У бухгалтеров чемоданы соток стоят.

Алим так не думает, хотя, может, и такое бывает. Мысль о том, что у Нины могут быть деньги, чтобы сменить машину, его тревожит. К счастью, Алим умеет думать наперёд и всегда готовит меры на случай неожиданностей. У троих его лучших бойцов, самых надёжных ребят, приложение для отслеживания тоже стоит на смартфонах, и каждый может вести дополнительный GPS-маячок в Нинином внедорожнике. У каждого есть и одноразовый телефон – как и у самого Алима, – и сейчас он берёт такой телефон и обзванивает их по одному, ставя на дело. У каждого из этих троих – свой напарник. Нина, может, и скинет один хвост, но не четыре машины и восемь корешей. Только двигаться им надо быстро – пока она не ушла слишком далеко, не бросила Explorer, не слиняла пешком и не пересела на другие колёса.

Отложив одноразовый телефон и уставившись в экран iPhone, Алим говорит:

– Надо было сразу понять, во что я с ней влезаю. Эта сука всегда была проблемной.

Куба кивает, втягивает воздух сквозь зубы.

– Они все такие, рано или поздно. Хоть эта – горячая.

– Раньше ещё горячее была. На это и ловят.

– Когда тёлка горячая, – говорит Куба, – это как нахлыст. Она – крючок, спрятанный в красивых перьях, а мы – рыба, у которой шансов нет.

– Вот это ты сейчас мудро сказал, – отвечает Алим. – Нахлыст. У нас шансов не больше, чем у торчка, который хочет завязать, а сам снова набивает свой набор китайским белым. Я давно на игле.

Куба, как не в первый раз, понимает не то.

– На игле? Да ну. Не видел я, чтоб ты дорожку нюхал или хотя бы затягивался.

– На бабах я на игле, – уточняет Алим. – Меня зовут Алим, и я бабоголик.

– Мужик рядом с этим всё здравое теряет, – соглашается Куба.

Алим вздыхает.

– Всё здравое. Нету у тебя этого – не спишь, не ешь, делами с ясной башкой заниматься не можешь. Ну, ты её имеешь, она в жизни так не кайфовала, зовёт тебя малышом, зовёт Суперменом. А через тринадцать лет уже тебя не уважает, сбегает с твоим ребёнком, сносит твою жизнь с рельс, выставляет тебя лохом.

Тема Кубу задевает.

– Это трагедия, вот что это.

– Это больше, чем трагедия.

– Трагедия и преступление.

– И то и другое, – говорит Алим. – Но хуже всего – это аффронт.

– Какой «фронт»?

– Оскорбление. Плевок мне в рожу.

– Баба только рот открыла на мужика – её уже надо учить жалеть. Плюнула тебе в рожу – значит, будут последствия.

– Больно думать, как она, наверное, ломает пацану дух.

– Если по её выйдет, – говорит Куба, – он у тебя балет танцевать будет и краситься.

– Этого не будет никогда.

– Ты у неё его заберёшь – она ведь не остановится. Не она.

Алим молчит, глядя на мигающий значок, пока Куба ведёт машину сквозь хлещущий дождь. Через минуту-другую он говорит:

– Ладно, слушай сюда. Наши её блокируют, у суки вариантов не остаётся. Хаким и Карлайл забирают пацана ко мне, успокаивают. Остальные четверо возвращаются к своим делам. А мы с тобой проследим, чтобы Нина больше уже никогда и никому свой крючок не вонзила.

– А что Антуан скажет?

– Антуан больше не в теме. Мы ему не говорим. Пацана я спрячу. Послезавтра уже не будет важно, чего хочет Антуан. Он больше никому, нигде и ни в чём приказывать не будет.

План Кубе так нравится, что он кивает, как собачка на торпеде. Когда перестаёт кивать, спрашивает:

– А с Ниной ты как это видишь?

– А ты как видишь? – спрашивает Алим.

– Я не про оскорбление.

– Ты мне брат, Куба. Говори как есть.

– Ну, она ж была твоей бабой.

– Теперь она для меня никто. Только геморрой.

– Думаю, будет упущенная возможность, если сразу – быстрый выстрел из тридцать восьмого в голову.

– Какая ещё возможность?

– Не будь она когда-то твоей, я бы давно на неё полез.

– Хочешь кусок оторвать, пока мы её не хлопнули?

– Было бы что в старости вспомнить.

Алим знает, что Куба любит тяжёлый экшен. Если какая-нибудь свежая девчонка, которую пустили в оборот, слишком серьёзно выходит из-под контроля и вернуть её в товарный вид уже нельзя, Куба отводит целый день на то, чтобы так её доломать, что на неё потом никто смотреть не хочет – не то что трогать. На таких сеансах Алим не присутствовал ни разу, но последствия видел. Его это интригует. Нина так ударила по его репутации и так высокомерно держалась со своими церковными замашками, что заслужила всё, что с ней будет.

– Я и сам не прочь припрятать себе такое воспоминание, – говорит Алим.

У Кубы такая милая улыбка, что мало кто смог бы представить, что за ней скрывается.

– Давай снова её нагоним, – говорит Алим.

Куба жмёт на газ – в ветер, в дождь, в ночь и в обещание такой страсти, для которой не существует открытки ко Дню святого Валентина.

В сумеречном царстве

За угловым столиком с панорамным видом на элегантный зал Дуранд Калафас заказывает бутылку вина за четыреста долларов – выпьет он её до конца или нет, ещё неизвестно. Он никуда не торопится. Позже возьмёт филе-миньон, которое в меню значится по семьдесят шесть долларов, гарниры оплачиваются отдельно, а через месяц, вероятно, будет стоить уже восемьдесят два. По работе ему положен такой щедрый представительский счёт, что ни одну его покупку ещё ни разу не поставили под вопрос, а у кредитной карты, выданной агентством, насколько ему известно, вообще нет лимита. Такова новая смелая эпоха Современной монетарной теории, согласно которой у излишеств нет последствий, потому что государство может обложить экономику налогами до процветания, а казна бездонна, или что-то в этом роде.

Ресторан – за углом от улицы всех улиц, в квартале, где десятилетиями покупали безумно дорогие вещи миллионеры и миллиардеры и где они будут покупать их и дальше, пока существуют тщеславие и общественный порядок. Первое никогда не иссякнет, а вот второе уже не так очевидно в стране, где многие на верхних этажах власти, похоже, жаждут анархии в духе заклятого врага Бэтмена, Джокера, – анархии и того грубого авторитаризма, который придёт за ней. Калафас всем сердцем одобряет этот управляемый спуск от демократии к анархии, а от неё – к мягкой тирании.

Скатерти здесь из тонкого хлопка, обработанного и сшитого так тщательно, что они ложатся тяжёлым шёлком, мягкими складками, напоминающими ему толстый слой сухого, пудрового снега, осевшего в полном безветрии. Свет мягкий, тени вылеплены и расставлены с расчётом, пламя свечей мерцает в полированном стекле, на стальных приборах, на архитектурных элементах с бело-золотой отделкой и в украшениях ослепительных женщин, уверенных, что показная роскошь – это добродетель.

Калафас смакует первый бокал вина и изучает закуски в меню, когда к столу без приглашения подходит Джулиан Грантворт и садится напротив. Джулиан – заместитель директора АВБ, сейчас на этом побережье из-за катастрофы в проекте «Исследования по совершенствованию внешности». Мужчина слегка за сорок, высокий, сухощавый, как борзая, с голубыми глазами, носом из светской хроники и в остальном – с заострёнными чертами человека, много лет страдающего хроническим запором; счастливый сын филадельфийского Мэйн-Лайна, продукт дорогих подготовительных школ и Принстона. Если он не летает дважды в год в Лондон и не проводит два дня с командой портных на Сэвил-Роу, то эти портные приезжают к нему сами – каждую весну и осень.

Хотя Джулиан – начальник Калафаса, держится он всегда почтительно, потому что боится своего подчинённого.

– Прости, что прерываю твой ужин, Дуранд, но, боюсь, в этом деле возникла заминка.

– Заминка, – произносит Калафас, стараясь вложить в это слово едва заметное веселье и ещё более тонкое презрение, чтобы Грантворт не чувствовал почвы под ногами.

Власть Калафаса – целого отдела в одном лице внутри АВБ – основана на его готовности выполнять самую грязную из грязных работ, даже не пытаясь обезопасить себя от юридических последствий собственных действий. Он знает, что за его телефоном и интернетом следят, что оценивают всё, что он делает, пытаясь понять, не припрятывает ли он доказательства, способные их скомпрометировать, – а он не припрятывает. Никто другой в АВБ не стал бы так беспечно рисковать свободой и привилегиями. Некоторые зовут его – как Джулиан Грантворт, только не в лицо, – monstre sans souci, чудовищем без забот. Калафас не просто бесценен для агентства – он ещё и приобрёл статус основополагающего мифа, словно именно он стоял у истоков АВБ и навсегда останется душой этой смертоносной машины. Люди помельче смотрят на него почти с суеверным трепетом – и это тоже своего рода страховка от тех, кто мог бы попытаться его потеснить.

– Так в чём заминка?

Пока что ближайшие столики пустуют. Грантворт отмахивается от подошедшего официанта и говорит тихо:

– Сегодня в три тридцать утра был один инцидент.

Он смотрит на часы на запястье – вероятно, только затем, чтобы Калафас заметил: старинный Rolex Daytona, тысяч на двести.

– Четырнадцать с половиной часов назад. Всего в паре кварталов отсюда.

– Какой инцидент?

– Одного нашего друга вне агентства – человека, который верит в Новую истину и чьи связи представляют для нас огромную ценность, – ограбили на полмиллиона наличными.

– Что, он вместо бумажника тачку с собой возит?

– Он адвокат, но не только.

– Кокаин или фентанил?

– Скажем так: он представляет разные центральноамериканские и китайские интересы.

– Ну, скажем так.

– Он сидит в своём офисе с двумя партнёрами…

– В три тридцать ночи.

– Он из тех, кто всегда работает сверх меры. Здание – крепость: электронные замки, скрытые двери со стальным сердечником, дорогущая система безопасности, тайная квартира. А вор проходит через всё это, как по бальному залу.

– Один?

– И он даже не вооружён.

– Их трое, он один – и он всё ещё жив?

– Лучше ты услышишь остальное от нашего друга. Картера Вудбайна.

Грантворт подвигает по столу визитку адвоката.

– Вудбайн в бешенстве и хочет использовать наши отношения, чтобы мы нашли этого вора.

– Как будто мы его личная полиция?

– Я же сказал: он для нас ценный актив.

– Твой актив, не мой. Я ему ничего не должен.

– Вудбайн и те, с кем он работает, обеспечивают нужные нам объёмы наркотиков через границу. Массовая зависимость – один из ключей к тем социальным изменениям, ради разжигания которых и создавалась АВБ. Хаос и насилие, которые рождает мощная наркосреда, выпавшие из жизни люди, сломанные психически и непригодные к работе, – всё это помогает мостить дорогу Новой истине.

Грантворт постукивает по визитке, которую Калафас так и не взял.

– Он сможет принять тебя у себя в офисе в девять вечера, если тебе подходит.

– Поставь на это кого-нибудь другого. То, за чем я сейчас охочусь, гораздо крупнее, чем этот Вудбайн когда-либо сможет стать.

Улыбка Грантворта тонка, как след ножа на бруске белого чеддера.

– Это связано с твоим заданием. Один из партнёров Вудбайна, который был там во время ограбления, – человек по имени Руди Сантана. Шесть лет назад он три дня просидел в зале суда – как зритель, оказывая моральную поддержку подсудимому, своему знакомому.

– Сейчас у всех есть знакомые. Скорее, он сидел и сверлил подсудимого взглядом, чтобы тот не сдал своих корешей.

Грантворт пожимает плечами.

– Как бы то ни было, Сантана говорит, что человек, забравший те полмиллиона, шесть лет назад был свидетелем по этому делу – специалистом по безопасности, который давал показания со стороны обвинения. Имени он не помнил. Мы подняли судебные материалы и выяснили, что это был Майкл Мейс. Ещё до того, как он продал свою компанию, до того, как Шелби Шрусберри нанял его в проект «Исследования по совершенствованию внешности».

Покатав вино во рту, Калафас говорит:

– У этого адвоката есть видео с камер, где Мейс?

– Нет. Он призрак – как и там, в лаборатории в долине. Но у Сантаны есть фотография со времён суда. Он её тебе распечатал. И у Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, – что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной.

– Ты знаешь, что случилось в той лаборатории? Что случилось с Мейсом?

– У нас довольно неплохое представление.

Калафас считает, что «довольно неплохое представление» означает: высокообразованные болваны на верхнем уровне власти в лучшем случае поняли половину.

– Техноволшебники с восторгом предсказывали это лет тридцать, если не больше, – но не продумали до конца, на что это будет похоже, какая власть и какие способности с этим придут. А теперь, благодаря археям, это происходит.

Археи – микробная форма жизни, которую когда-то считали бактериями, – способны к горизонтальному переносу генов, перенося генетический материал от одной особи к другой, от одного вида к другому. В природе это случайный процесс, возможно, служащий эволюции, а возможно, и почти ни на что не влияющий. В проекте «Исследования по совершенствованию внешности» учёные проводили эксперименты, чтобы выяснить, можно ли приспособить археи для доставки сложных наномашин в человеческие клетки, в надежде объединить знания и навыки человеческого мозга с большей ёмкостью хранения данных, скоростью обработки и свободным обменом знаниями, свойственными компьютерам. Миллиардеры из технокульта считают, что это неизбежно и приведёт к появлению значительно улучшенной человеческой расы, в миллионы раз более разумной. Они называют эту революцию «Сингулярностью». У них хватает дерзости верить, что они доживут до момента, когда технологии шагнут так далеко, что позволят им превзойти биологические ограничения и стать бессмертными киборгами. А Калафасу выпало разгребать последствия за учёных, которых финансировали технокороли и правительство.

Он говорит:

– Как элитный класс, они хотят первыми получить выгоду от Сингулярности. Общество богоподобных владык.

– Это несправедливо по отношению к их мотивам, – возражает Грантворт. – Они считают себя благодетелями всего человечества.

Калафас улыбается.

– Как скромно с их стороны.

Он делает паузу, наслаждаясь вином.

– Когда произошёл преобразующий инцидент, это был несчастный случай. Пятьдесят четыре человека погибли, и только один… возвысился. Майкл Мейс и есть Сингулярность, вся целиком. Ты это понимаешь?

Грантворт выглядит глубоко неуютно.

– На этот счёт уже начались некоторые предположения.

– Вся ирония, – говорит Калафас, – в том, что мы не знаем, что делает его таким особенным. Почему он, а не остальные пятьдесят четыре? Прорыв произошёл, но мы не знаем почему – и воспроизвести его нельзя.

– Воспроизвести можно, – возражает Грантворт. – Если мы найдём Мейса и изучим его.

Калафас вдыхает букет превосходного каберне, не сводя глаз с заместителя директора поверх края бокала.

Наконец, не выдержав этого взгляда, Грантворт спрашивает:

– Что?

– Задержать этого человека – примерно так же реально, как найти и арестовать Бигфута.

– Если ты не чувствуешь, что тебе это по силам…

Калафас ставит бокал и перебивает его, коротко описывая лишь некоторые из тех невероятных способностей, которые, по его мнению, авария в лаборатории дала Майклу Мейсу.

К тому времени, как Калафас заканчивает и снова берёт бокал, Джулиан Грантворт не просто бледнеет – он становится серым.

– Ни один человек не должен обладать такой властью.

Калафас приподнимает бокал, словно для тоста.

– А, внезапное просветление. Лучше поздно, чем никогда.

Отодвигая стул, Грантворт говорит:

– Я должен немедленно посоветоваться с директором.

– Иди советуйся. Собери комитет экспертов. Пусть разработают стратегию. Это всегда так эффективно.

Грантворт ненавидит своего подчинённого почти так же сильно, как боится его. Поднимаясь, он выглядит так, будто собирает в кулак решимость отчитать Калафаса за дерзость или даже отстранить его от дела, – но не способен набраться храбрости и сделать это. Его раздувшаяся грудь опадает, хотя вздувшаяся артерия на левом виске пульсирует всё быстрее, всё заметнее. Он произносит фразу, которая на самом деле является вопросом: