Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Десять дней назад: Исследования по совершенствованию внешности

Еда в столовой менее вкусная, чем армейские пайки K-ration, но по крайней мере обстановка здесь лучше, чем на крошащихся, изрытых воронками улицах какого-нибудь города у чёрта на куличках, где обед с большой вероятностью прервала бы перестрелка. Если учесть, что этот объект – государственно-частное партнёрство между Агентством внутренней безопасности и двумя технологическими компаниями, каждая из которых стоит больше триллиона долларов, досадно, что питание здесь обеспечивает государство, а не департамент по работе с персоналом одной из технокомпаний, где лучше понимают и в питательности, и во вкусе. Сотрудникам не оставляют выбора, кроме как обедать здесь, потому что перед выходом с территории они обязаны пройти семидесятипятиминутную деконтаминацию, и никому не хочется терпеть это дважды за день. Ланч-боксы из дома запрещены по причинам, известным только чиновникам, придумавшим эти протоколы и работающим в кроличьем лабиринте кабинетов за три тысячи миль отсюда, где с ними никто не может связаться.

Майкл сидит за угловым столиком со своим лучшим другом, Шелби Шрусберри, который, возможно, единственный в Соединённых Штатах иммунолог, одновременно специалист по мозговому кровообращению и гематоэнцефалическому барьеру, ростом шесть футов пять дюймов, весом двести тридцать фунтов, да ещё и афроамериканец. Шелби – гений, свой первый медицинский диплом он получил в двадцать два, а у Майкла интеллект лишь чуть выше среднего. Шелби играет на фортепиано, скрипке и саксофоне. Майкл освоил губную гармошку. У Шелби лицо кинозвезды – у Майкла не очень. Они лучшие друзья уже тридцать восемь лет, с шести лет, когда их семьи жили по соседству в районе нижнего среднего класса, где и Майкла, и Шелби – по разным причинам – большинство других детей считало ботаниками.

Шелби, старший биолог в этом проекте, обладает полномочиями, равными полномочиям доктора Саймона О. Бистури, который выступает здесь верховным специалистом по технологиям. Бистури – убеждённый адепт того, чем они занимаются в проекте с обманчивым и абсурдным названием «Исследования по совершенствованию внешности». Шелби же глубоко сомневается в разумности и моральности этой работы – и скрывает свою позицию, чтобы при необходимости выйти в публичное поле и взорвать всю схему. Если он это сделает, то рискует финансовым крахом и тюрьмой – как и Майкл, которого Шелби привёл в это дело начальником службы безопасности. В нашу эпоху, когда плоды коррупции и жажда власти любой ценой, похоже, движут слишком многими на самых верхах общества, Шелби и Майкл остаются такими же чужаками, как и в детстве; большая часть нынешней правящей элиты отмахнулась бы от них как от ботаников, если бы только знала, какими принципами они руководствуются.

Они никогда не обсуждают своё положение потенциальных разоблачителей; сейчас, здесь, в столовой, они обсуждают романтическое томление Шелби по женщине по имени Нина, с которой он виделся всего трижды и до сих пор не пригласил её на свидание. Познакомился он с этой драгоценностью, когда она как бухгалтер вела зарплаты и налоги у его кузена Карла, владельца трёх прачечных самообслуживания. Шелби был очарован не только её внешностью, но и умом, остроумием и трудолюбием.

– Значит, – говорит Майкл, – вместо того чтобы пригласить её на свидание, ты нанял её своим бухгалтером. Я даже не понимаю, это более ловко, чем глупо, или более глупо, чем ловко, или вообще ни то ни другое.

У Шелби есть бессознательная привычка закатывать глаза, признавая свои ошибки и слабости.

– Ну да. Я всегда плохо переносил отказы. Сжимаюсь в комок и сосу большой палец.

– Ты высокий, смуглый, красивый, успешный, остроумный, и о тебе говорят, что ты умный. Ни одна женщина тебя не отвергнет.

– До того как я встретил Таню и женился на ней, отказов у меня было предостаточно.

– Тогда ты был просто высоким, смуглым, красивым, остроумным, и о тебе говорили, что ты умный. Успешным ты ещё не был.

– Я был слишком высоким, шириной с грузовик, с ручищами как у наёмного душителя и привычкой смотреть исподлобья. Я и сейчас такой.

– Просто улыбнись – и у тебя лицо сразу становится милым, как у котёнка.

Глаза Шелби проворачиваются в глазницах так, будто он одна из тех сувенирных кукол с утяжелёнными глазными яблоками.

– Вот именно. Рядом с Ниной я так боюсь произвести хорошее впечатление, что забываю улыбаться. Я такой нервный и такой серьёзный, что выгляжу пугающе.

Отодвинув тарелку с недоеденной говядиной в сливочном соусе на цельнозерновом тосте, с морковью и салатом из красной свёклы, Майкл качает головой.

– Загадка, как у тебя вообще получилось завести двоих детей с Таней.

– Таня была не просто красивой. Она была почти сверхъестественно проницательной. Через десять минут после знакомства она знала меня лучше, чем я сам себя.

– Может, эта Нина тоже знает тебя лучше, чем ты думаешь, и понимает, какой ты князь среди мужчин.

Шелби проглатывает вилку свекольного салата, и лицо у него морщится. Он запивает салат холодным чаем – и морщится снова.

– Неужели это не слишком большое везение для одного человека – встретить двух женщин, которые полностью понимают, кто он у себя в сердце?

Сделав вид, что обдумывает это, Майкл говорит:

– А наёмные душители вообще бывают?

– С нашим всё более мрачным миром – почему бы и нет?

– Они душат голыми руками или проволочной гарротой?

– Руками, проволокой, верёвкой, шарфами, резиновой трубкой – надо же менять подход, а то работа наскучит. Ещё вопрос – разница в возрасте. Мне сорок четыре, а Нине тридцать.

– Гумберт Гумберт пускает слюни на Лолиту. Произвожу гражданский арест, извращенец.

– Может, для тебя это смешно, а вообще-то это серьёзный вопрос. Когда Нине будет шестьдесят пять, мне будет семьдесят девять.

– Да, ты прав. А когда ей будет сто десять, тебе будет сто двадцать четыре. Осторожнее, а то глаза совсем выкатятся.

Шелби отпивает ещё холодного чая.

– По-моему, эту бурду делают те же люди, что и питьё, которое дают перед колоноскопией.

– Знаешь, что я думаю? Хотя прошло уже восемь лет с тех пор, как рак забрал Таню, тебе кажется, что если у тебя с Ниной всё станет серьёзно, это будет как измена Тане.

– Нет, нет, ничего подобного.

– Предательство.

– Нельзя предать того, кто умер.

– Осквернение её памяти.

Шелби вздыхает.

– Ты неотвязный. Из тебя бы вышел отличный прокурор во времена испанской инквизиции.

– Твои дети выросли, и тебе не хватает их в доме.

– И при чём тут это?

– Ты живёшь один. Ты не из тех, кто умеет жить один. Сейчас ты одинокий, заброшенный, несчастный столпник, а мог бы быть счастлив, если бы позволил себе потянуться к Нине.

– «Столпник». Это ты уже что-то посерьёзнее обычных комиксов читать начал?

– Ты говорил, у неё сын особенный.

Хмурое лицо Шелби смягчается, становится почти нежным.

– Джон. Хороший мальчишка. Из тех мальчишек, на которых ещё держится надежда мира.

– Значит, если Нина согласится с тобой встречаться, если ей настолько не хватает здравого смысла, что она в тебя влюбится, а потом если ей хватит глупости выйти за тебя, у тебя будет не только жена, но и маленькая семья, новый приёмный сын, которого ты будешь наставлять, вдохновлять и делать таким же невротиком, как ты сам.

Шелби вздыхает.

– Такая мечта стоит того, чтобы её иметь, да?

– Так преврати её из мечты в реальность.

– Думаю, наверное, так и сделаю.

– Не думай. Делай. Никто из нас не знает, сколько нам осталось, дружище. На следующей неделе нас уже может не быть. Судьба никого не щадит – особенно такого слишком высокого, широкого как грузовик, хмурого потенциального душителя, как ты.

Шелби смотрит мимо Майкла, в сторону входа в столовую, и бормочет:

– А этот наш сукин сын тут что делает?

Речь о докторе Саймоне О. Бистури, содиректоре проекта, технологическом эксперте и главной занозе в заднице. В девяноста девяти случаях из ста он велит приносить себе обед в кабинет. А в редкие разы, когда появляется здесь, приходит не за едой, а чтобы поныть кому-нибудь – да хоть кому – о том, из-за чего у него в данный момент трусы узлом. Саймон Бистури – человек несчастливый.

Майкл постукивает пальцем по подносу Шелби.

– Давай доедай быстрее.

– Я хочу десерт. Я не откажусь от десерта, даже если ради этого придётся слушать Саймона. Десерт – единственное, что здесь вообще стоит есть.

– Наверное, его бесит, что он услышал о каком-то крупном успехе с робопсами-убийцами.

Хотя Бистури верит в то, чем они занимаются, он считает, что до успеха им ещё минимум пять лет. Должность, которую он хочет на самом деле, – директор проекта на объекте к северу от Сан-Диего, где тратят многие миллиарды на создание четырёхногого роботизированного солдата с ИИ и серьёзной огневой мощью, построенного по образцу собачьего скелета и с такой же гибкой позвоночной колонкой. На собак они не похожи. Они похожи на что-то из Ада; гладить их никто не захочет. Однако Бистури уверен, что их можно спроектировать, произвести и подготовить к бою куда раньше, чем здесь, в «Исследованиях по совершенствованию внешности», случится хоть какой-то прорыв. Доктор Бистури – учёный, но его больше интересует успех, чем наука. Успех и слава.

– Чёрт, – говорит Шелби, – взял кофе и идёт сюда.

Майкл вздыхает.

– Я же только что сказал: никто из нас не знает, сколько нам осталось.

Саймон Бистури подходит и нависает над ними, мрачно глядя сверху вниз.

– Эти ублюдки из Энсинитаса выбили мяч со стадиона.

– Я за бейсболом не слежу, – говорит Шелби.

– Они получили своих ботов в форме собак. Ограниченная автономность ИИ или дистанционное управление, способны к согласованным действиям в автономном режиме.

Майкл говорит:

– У меня есть приятель, у которого собака умеет держать в пасти сразу три теннисных мяча.

– Их бюджет вдвое больше нашего. Что мы вообще должны сделать с этими жалкими двумя миллиардами в год?

Голубой дом

Даже в этот час, когда черти из реального мира только-только улеглись спать, а честные работяги уже готовятся к благословению труда, Майкл не может остановить Bentley Картера Вудбайна прямо у дома Нины Дозьер. Если он так сделает, она станет для бандитов, которые и без того её донимают, предметом ещё большего интереса.

Он оставляет седан на стоянке у стоматологического кабинета – там, где больший беспорядок её района встречается с меньшим беспорядком соседнего. По дороге он остановился, вынул из полумиллиона сто тысяч долларов и спрятал эти десять пачек в нише запасного колеса в багажнике. Теперь он набрасывает лямки дорожной сумки на правое плечо, держит руку внутри раскрытого верха сумки, сжимая пистолет Сантаны в расслабленном хвате, и отправляется пешком – восемь кварталов.

Хотя район кишит преступностью, он не думает, что неприятности неизбежны или хотя бы вероятны. При всей его опасности это не форпост Ада. И всё же безопасных районов теперь не осталось, и любой местный пацан с богатым воображением может так же заинтересоваться дорожной сумкой, как и блеском цельнозолотого Rolex.

Это жилой квартал, где в эпоху дефицита ещё позволена драгоценная роскошь освещения; однако фонари здесь старые и светят тускло, а молочно-белые плафоны на некоторых столбах либо прострелены, либо разбиты камнями. Уличные деревья почти так же стары, как сам город, и десятилетиями не знали должного ухода; сквозь затейливую чащу ветвей скрытое облаками сияние уходящей к западу луны ложится на тёмный тротуар лишь редкой серой рябью.

Когда какая-нибудь машина, подъезжающая сзади, сбрасывает скорость, он напрягается, ожидая, что она остановится и может начаться стычка. Но все они едут дальше на восток – к тонкому пепельному свечению по восточному краю мира, которое поднимается так, будто затерянный континент Атлантида медленно всплывает из моря ночи.

Дома здесь в основном одноэтажные – оштукатуренные или обшитые доской, на маленьких участках. За одними ухаживают с гордостью. Столько же других медленно рассыпаются на пути к признанию аварийными, с давно запущенными лужайками. Процентов десять, наверное, заброшены. Это территория банды «Виг» – не менее опасной, чем «Бладс» или «Крипс»; её название образовано от слова vigorous, чтобы намекнуть на напор, силу и мощь.

Оштукатуренный домик Нины Дозьер в хорошем состоянии; в последние минуты перед рассветом он бесцветен, но днём – бледно-голубой, с белой отделкой. Две маленькие спальни. Одна ванная. Гостиная, которая заодно служит домашним кабинетом. Кухня со столовой зоной. Всего, может, семьсот квадратных футов. Дом принадлежал её матери и отцу. Она унаследовала его вместе с ипотекой, когда их сбили насмерть на пешеходном переходе – они возвращались с местного рынка с пакетами продуктов.

Водителем, скрывшимся с места наезда, оказался метамфетаминовый наркоман с длинным послужным списком; его недавно выпустили под залог после обвинения в угоне с применением насилия. Он ехал на краденом Lincoln Aviator, который позже в тот же день разбил вдребезги, сам при этом не пострадав.

Поскольку сын Нины в это время должен спать, Майкл, как они и договорились, обходит домик сзади. Она сидит за кухонным столом с чашкой кофе – стройная, с юным свежим лицом, из тех женщин, что кажутся слишком хрупкими для бурь этого мира, но проходят через них, не сгибаясь, – мадонна цвета красного дерева.

Он тихо постукивает в одно из четырёх стёкол в верхней половине двери, и она вскидывает голову. Несмотря на доказательства, которые он ей предоставил, она явно поражена, что он действительно пришёл, как обещал. В её удивлении нет облегчения; она слишком привыкла к тому, что люди и сама судьба подводят её как раз тогда, когда надежды особенно велики.

Она отодвигает оба засова и открывает дверь. Майкл входит в этот скромный дом, в котором живёт надежда мира.

Мост над бурными водами

Нина наливает Майклу кофе в тяжёлую белую фарфоровую кружку, подливает себе и садится напротив. Кофеин ей нужен: этой ночью она не спала совсем. Да и вообще с тех пор, как он впервые подошёл к ней позавчера, она живёт в таком напряжённом ожидании, что ей трудно сосредоточиться и на работе, и вообще на чём бы то ни было.

В тридцать лет, окончив колледж своими силами, она уже шестой год работает дипломированным бухгалтером. Её клиенты – владельцы небольших бизнесов в этом районе. Она ведёт им бухгалтерию, готовит налоги и следит, чтобы всё соответствовало требованиям штата по части найма сотрудников. Никто из них не богатеет – и она тоже, – но она считает своим достижением, почти триумфом, что может содержать себя, обеспечивать сына и понемногу копить, чтобы когда-нибудь дать мальчику шанс на жизнь лучше той, какую она смогла устроить себе. В этом суровом и всё более мрачном мире она гордится тем, чего добилась, – и благодарна за то, что стала мудрее, чем прежде, и больше не нуждается в том, чтобы зависеть от кого-то.

Когда ей было шестнадцать, она совершила роковую ошибку. Его звали Алим Саттер. Обаятельный, харизматичный, лжец, способный заставить юную девушку поверить, будто он до мозга костей настоящий. Он сделал ей ребёнка – и ушёл. Все говорили, что беременность не надо сохранять, но она сохранила. Она надеялась, что, узнав о сыне, Алим поможет. Не помог. И всё же почти с самого рождения ребёнок, который должен был стать для неё тяжестью, оказался радостью. Он не капризничал, всегда улыбался, с первых дней был любопытным и пытливым, учился быстро – и с каждым годом всё быстрее. Сейчас Джону тринадцать: добрый, надёжный, честный – всё то, чем его отец не был и не стал. Как и любая мать, Нина считает своего мальчика особенным, но ей и в голову не могло прийти, что однажды незнакомец постучит к ней в дверь и скажет: Шелби Шрусберри считает, что такой мальчик, как Джон, может стать надеждой мира; что этот незнакомец поразит её своими необъяснимыми способностями. Но появился Майкл. Тринадцать лет Нина жила ради сына – а теперь в её жизни стало ещё больше любви и надежды, хотя вместе с ними пришли и риски, и опасности.

Способности, которые продемонстрировал Майкл, кажутся волшебством, но Нина понимает: его дар родился из странного сплетения науки и безумной удачи. Вероятность того, что из ужаса и трагедии вырастет нечто столь чудесное, не поддаётся расчёту. Она считает это чудом, а Майкл – нет. Он настаивает, что не мессия, не помазанник-спаситель, а всего лишь человек, оказавшийся не в то время и не в том месте, где посреди катастрофы одна вещь внезапно пошла правильно. Он понимает, как развращает власть, и как нужна человеку скромность, чтобы не стать ещё одним чудовищем на стороне тех, кто готов ввергнуть большую часть человечества в рабство.

Из дорожной сумки у ножки стула он достаёт перетянутую резинкой пачку стодолларовых купюр и кладёт на стол.

– Как и обещал. Это одна из сорока.

Хотя она ему верит, она не сразу решается прикоснуться к тому, что он предлагает. Джон спит в передней комнате, поэтому Нина говорит тихо – и Майкл тоже.

– Откуда у тебя всё это?

– Я отобрал это у плохих людей.

– Насколько плохих?

– Наркотики и торговля людьми.

– Грязные деньги, – говорит она.

– То, на что они собирались их пустить, сделало бы их ещё грязнее. А ты пустишь их в правильное дело. Сделаешь их чистыми.

– Так много…

– Мне, возможно, понадобится год, а то и больше, чтобы понять, как лучше использовать эту безумную силу, прежде чем я рискну сделать то, что должен. И всё это время я хочу, ради Шелби, знать, что с тобой и Джоном всё в порядке. Он был моим лучшим другом. Я ему должен. Больше я для него уже ничего не могу сделать.

Он хочет, чтобы она продала этот дом и переехала туда, где перестрелки из проезжающих машин – редкость, где улицами не правят бандиты. Туда, где их с Джоном не найдут, где они будут в безопасности.

Месяц назад Алим Саттер снова объявился в её жизни. Теперь он главный у «Вигов» в этом округе. Наличие сына-подростка, который живёт по-честному, для него унизительно и даёт его корешам повод думать, будто он пляшет под дудку женщины. Он уже кружит возле их жизни – пока осторожно, но становится всё наглее.

– Если я брошу бухгалтерию, как я объясню, откуда у меня эти деньги?

– Перестань пользоваться кредиткой. Когда платишь наличными, твои деньги становятся невидимыми.

– Но некоторые вещи можно оплатить только чеком и всё такое.

– Каждый месяц вноси на счёт столько наличных, сколько тебе нужно.

– Налоговая всё равно рано или поздно почует нестыковку.

– С налоговой тебе больше не придётся разбираться.

– Красивая мечта.

– Я всё устроил так, что в компьютерных записях Налоговой службы США будет видно: ты платишь поквартально и подаёшь декларации каждый год, но платить ты больше не будешь.

– И что я скажу, когда меня проверят?

– Я всё устроил так, что не проверят.

– Ты всё устроил.

– Ты же видела, что я могу.

– Да, ладно, но… господи Иисусе.

– Я пометил твой файл в налоговой так, что любая попытка назначить проверку будет автоматически отклоняться.

– И как это работает?

– Есть несколько сотен людей в правительстве, настолько влиятельных, что они освободили себя от проверок. Я спрятал тебя среди них.

– Как им это сходит с рук?

– Это очень тщательно охраняемый секрет. И потом, люди, которые говорят им, что чего-то нельзя… с такими людьми случаются тяжёлые несчастья.

– Коррупция везде.

– Мы играем по их правилам только ради того, чтобы потом привести их к ответу.

Она смотрит в кружку. В отражении на тёмной поверхности её глаза то распухают, то сжимаются, уродливо искажаемые движением жидкости, словно некая сила, говорящая лишь символами и намёками, предупреждает её: то, что она сейчас делает, исказит ей и зрение, и душу.

Майкл говорит:

– Алим сходил к адвокату.

– В смысле?

– Мне доступна запись GPS его Cadillac Escalade. Вчера Алим сорок семь минут простоял у здания, где располагается «Баклин и Эймс» – юридическая фирма, которая рьяно защищает таких бандитов, как он. И сегодня у него там ещё одна встреча.

– Это как-то связано со мной?

– Мистер Баклин заносит заметки о встречах в ноутбук. В этом случае я не стал уважать адвокатскую тайну. Подсмотрел. Алим приходил выяснить, какие у него есть отцовские права в отношении Джона.

Сердце Нины забилось быстрее.

– Права? Никаких прав у него нет. Хоть цент он мне когда-нибудь дал? Хоть на один день рождения он принёс Джону подарок? Ни разу. Он ни разу даже не разговаривал с мальчиком.

– Всё не так просто. Закон не всегда идёт от А к Б по прямой. На деле это чаще длинный и извилистый путь.

Во рту у неё пересохло. Она смачивает губы кофе. Край кружки на миг дребезжит о зубы.

Она говорит:

– Когда Джон ездит в частную школу «Сент-Энтони», я вожу его сама – туда и обратно, держу рядом. Но неправильно делать из него пленника. Он выходит играть в мяч с друзьями, идёт куда-то – и я боюсь, что Алим его увезёт. Но про адвокатов я не подумала.

– В конце концов, я сомневаюсь, что Алим достаточно терпелив, чтобы действовать через суд. Ты правильно боишься: скорее он просто схватит Джона.

– Меня с тех пор, как ты впервые пришёл, всё время бросает – то вверх, то вниз, то снова вверх.

– А если бы он всё-таки пошёл в суд, знаешь, сколько закон будет тянуть, прежде чем решить дело в твою пользу?

– Слишком долго. А если Алим схватит Джона, он всё будет отрицать. Спрячет его и скажет, что ничего не знает.

– А ты? Что будет с тобой?

Она встречается с ним взглядом. Она видит в его глазах доброту. Или ей хочется её видеть. После смерти отца и матери в её жизни было слишком мало доброты.

– Алим не даст мне шанса вернуть Джона. Он сделает так, что меня найдут мёртвой от передозировки и скажут, что я была наркоманкой. Я знаю, что мне надо от него уйти, но…

Голос Майкла смягчается, становится сочувственным шёпотом.

– Трудно уходить из жизни, которая работает.

– Она работала. А сейчас – не знаю.

– Я понимаю больше, чем тебе кажется, Нина. Ты думаешь: Алим хочет твоего мальчика, и я хочу твоего мальчика – так не одно ли это и то же?

– Одно?

– Он хочет сделать из мальчика бандита. Я хочу, чтобы он раскрыл всё, на что способен. И чтобы он всегда был рядом с тобой.

– Это прямо какая-то «Сумеречная зона». Очень уж большое, чёрт возьми, дело – решиться на такое.

– Огромное, – соглашается он.

– Но я всё время возвращаюсь к тому, что ты сразу сказал правду, откуда деньги. Не стал ничего приглаживать.

– Я не лгу. С тех пор как умер – ни разу. До этого бывало. С тех пор – нет.

– Ты мой мост? Мой мост над бурными водами?

– Буду им, если ты позволишь.

– Из-за Шелби Шрусберри.

– Да. И из-за твоего сына.

– Хотела бы я, чтобы Шелби сказал мне, что чувствует. Он казался… таким хорошим человеком.

– Он был самым близким к святому из всех, кого я знал. Не просто мой лучший друг… возможно, вообще единственный.

– Хорошие мужчины редко встречались мне на пути.

– Выбери этот новый путь. Может, это всё изменит.