Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Часть четвёртая

Неподвижная точка

Всадники

Без всякого света Алим, Куба, Хаким, Карлайл, Джейсон и Спидо выходят из мёртвых деревьев, будто последняя осыпь подпорченных плодов.

Перед ними на прогалине чернеют здания – темнее ночи, без деталей; большие, и всё же кажутся ещё больше, чем есть на самом деле: их раздувает загадка.

Алиму вспоминается одна крутая видеоигра, где финальная последовательность происходит в развалинах замка: Принцесса Времени лежит там под чарами, в тайном убежище, в последние часы мира. Только она способна повернуть часы назад – вернуть эпоху мира и изобилия. Игрок может выбрать принца Эндимиона: тогда твоя цель – найти принцессу и разбудить её, чтобы она успела спасти мир. А можно быть одним из Четырёх всадников Апокалипсиса – Мором, Войной, Голодом или Смертью, – которые ищут принцессу, чтобы убить её и довести разрушение мира до конца. Поскольку оружие, выданное Мору и Голоду, дольше стирает цель, Алим всегда выбирал либо Войну на рыжем коне, либо Смерть на бледном. Кони выглядят как могучие жеребцы, но на самом деле это машины, напичканные всяким убойным оружием. Со своим умением выстраивать стратегии и тактики, со своими острыми рефлексами Алим обычно накручивает такой киллскор рыцарей, защищающих принцессу, что принц Эндимион обречён, принцесса так и остаётся спать, а мир заканчивается до смешного приятно – бешеной свалкой крыс, летучих мышей и рвущихся бомб.

Здесь никакая принцесса его не ждёт. Тут – разве что одна зазнавшаяся сука, которую надо поставить на колени, заставить извиняться, умолять о жизни – и закопать живьём вместе с мальчишкой, которого она превратила в безнадёжное ссыкло. Как бы ни было сладко закопать её живьём, Алим понимает: возможно, придётся отказаться от этого удовольствия из-за необходимости разобраться с внедорожниками. Куба надеялся попользоваться Ниной подольше, но ему придётся довольствоваться тем, что он обмакнёт свой боевой нож в мать и сына – а секс потом додумай в фантазии.

Столько всего надо прокрутить в голове. Так всегда, когда ты в стае главный волк и все смотрят на тебя. Если машины не заведутся – значит, протереть их, убрать отпечатки. Когда телефоны будут собраны, если хоть один работает, Алим позвонит кому-нибудь, чтобы подъехали и увезли всю бригаду. Если нет – Джейсон шустро дойдёт до города и найдёт таксофон. Утром заявить об угоне, свалить на конкурентов. Если их восьмерых тут как бы и не было – им и не надо объяснять, что Explorer Нины делает в саду. Да и вообще: кроме корешей Алима никто не знает, что Джон – его сын. Когда Нина залетела, а Алим не захотел с этим связываться, ей было стыдно, что она повелась на его сладкий кайф – на бандита вроде него, – и она никому не сказала, кто отец. Если какой-нибудь рьяный убойщик или зелёный, идейный прокурор что-то учует, у Алима есть друг, который дружит и с окружным прокурором; окружной прокурор – человек разумный, цену времени знает и не станет тратить своё и время офиса на дела, которые нельзя – или не следует – доводить до доказанности.

Шестеро стоят под дождём и смотрят на этот комплекс зданий, и Джейсон Джеймс показывает: он думает о ситуации ровно так же, как Алим.

– Допустим, мы её найдём.

– Ну? – подбадривает его Алим.

– Мы пришли её проучить, пацана забрать, сделать из него правильного братана. Так?

– Её не научишь, – говорит Алим.

Куба напоминает им ключевую правду жизни.

– Сука может унижать мужика только до поры: потом, если он всё равно терпит её дерьмо, он уже не мужик.

– Вернее не бывает, – соглашается Карлайл.

– Значит, валим её и забираем пацана? – говорит Джейсон.

– Валим обоих, – говорит Алим.

Долгую минуту слышны только дождь, ветер и скрип мёртвых деревьев, будто те шевелят своими высохшими суставами.

Спидо ломает тишину.

– Ты жёсткий мужик, Алим.

– Для тебя это новость?

– Я всегда это знал, – говорит Спидо. – Просто не знал, насколько жёсткий.

– Лучше бы тебе понимать, насколько.

– Теперь понял.

– Он мне больше не сын. Поздно уже. Она переделала его в циркового пуделя.

– Трагедия, – говорит Куба.

Джейсона заботит практическая сторона.

– Ладно, всадим пару пуль – и что потом делать с двумя трупами?

– Если мой Aviator заведём, – говорит Хаким, – можно привязать их к багажнику на крыше.

Карлайл не одобряет лёгкости в такой ситуации.

– Кем бы ты ни пытался быть, Хаким, ты точно не Кевин Харт и не Дэйв Шаппелл.

– Нельзя оставить тут два окоченевших трупа рядом с нашими колёсами, – говорит Джейсон.

– Звякнем Модину и Линкольну, пусть подъедут, – говорит Алим. – Привезут плёнку и скотч, замотают её и пацана, увезут вместе с нами. А наши дохлые колёса подожжём: скажем, что «Крипс» или MS-13 угнали. Зачем угнали и тут же сожгли – кто их разберёт?

Спидо хочет показать, что он врубается – и одобряет, насколько Алим чёткий.

– Дома звоним Гектору Салазару, привезём ему мясо.

Гектор – из «Салазар Марин Сервисес» – владеет двумя солидными судами. Ему нравится любой риск, он умеет уходить от властей и не испытывает ни малейших нравственных сомнений.

– Гектор вывозит тела в море, – продолжает Спидо, – рубит в прикормку и кормит акул.

– Похоже на план, – говорит Джейсон.

– Только одно, – говорит Куба. – Никто не будет пулять, потому что тогда надо ствол выбрасывать – у него история плохая, и ещё, может, придётся собирать мозги и куски черепа. У ножа истории нет, как у пушки. И если всё сделать правильно – чище.

– Это не просто план, – заявляет Хаким, – это серия «Клана Сопрано».

– Три группы, – говорит Алим. – По двое на здание – пока всё не прочешем. Помните: у суки ствол, три-восемь, и стрелять она умеет.

У Джейсона и у Спидо по фонарику, и Алим забирает один – себе и Кубе.

Они отходят от деревьев к зданиям – на одного меньше, чем «Великолепная семёрка», из того старого вестерна, который Алим пересматривал не раз. Пусть их всего шесть, зато у них есть важное преимущество, которого у тех семерых не было: их ни в малейшей степени не сдерживает дурацкое чувство общественных ценностей, честь, жалость – да вообще ничего.

Шанс найти Нину и Джона в одном из этих зданий невелик, а вероятность, что сработает план, который Алим на ходу слепил насчёт четырёх внедорожников, – ещё меньше. Но этот мир не награждает тех, кто начинает сомневаться. Можно сменить направление, если впереди развилка и новая тропа кажется перспективной, но нельзя пятиться и переигрывать в голове: в этом деле и для врагов, и для корешей это выглядит как отступление. Отступление – слабость. Слабые умирают молодыми, и так им и надо. Единственное, что Алим презирает, – слабость. Если ты ввязался в дело, надо давить вперёд – жёстко: не сомневаться, не сбавлять. Если итог оказался не тем, на который ты рассчитывал, даже если вышла катастрофа, ты можешь сделать выводы когда всё будет кончено. А вообще – ни одна его ошибка не бывает настолько плоха, чтобы её нельзя было стереть достаточным количеством насилия и налички. С кучей денег он может выкупить себя из большинства проблем, а когда денег не хватает – он может вырезать себя из них. Поэтому его уважают кореши – и не только кореши, но и все те, кто по сути такие же бандиты, только замаскированные под столпов общества, под друзей трудового человека. Войну не выигрывают, если не давят вперёд – всё жёстче и жёстче, даже когда кажется, что всё безнадёжно. А для Алима Саттера жизнь – война.

Единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести

Справа от Нины, прижавшись к ней – ощутимо, но невидимо, – Джон сидит в двух дюймах холодной воды, в самой крысиной норе, под искусно переложенным хламом, прислонившись спиной к стене. Он обхватил руками дорожную сумку, лежащую у него на коленях, – скорее не чтобы уберечь деньги, а чтобы удержать себя, не дать нервным подёргиваниям мышц встряхнуть кучу мусора вокруг них.

Tac Light выключен и лежит поперёк Нининых бёдер. Она держит пистолет обеими руками – хотя не представляет, как сможет воспользоваться им толком. Магазин – на десять патронов. Стреляет она неплохо, но восьмерых мужчин, вооружённых до зубов, ей не положить. Слева от неё – лаз в их укрытие, прикрытый трескающимся, расслаивающимся листом фанеры, изъеденной грибком; поверх фанеры свисает длинный, мятый кусок непрозрачной плёнки, облепленной грязью, – словно сброшенная эктоплазма призрака, который наконец перестал бродить по этому миру.

Ей кажется, будто её проглотили – и она беспомощна; комната темна, как брюхо кита. В воздухе воняет всем сразу – и разной мерзостью, и гнилью, возможно, разложением одной-двух крыс. Она дрожит – и чувствует, как дрожит, прижавшись к ней, Джон. Она не решается одёрнуть его за слишком частое, тревожное дыхание. Он умный и смелый, и когда услышит кого-то в здании, когда откроется дверь в эту комнату, он умолкнет и замрёт.

Иногда ей почти не верится, что она дошла до этого – стала беглянкой, загнанной в угол вместе со своим ребёнком. Но эти минуты сменяются другими, и тогда ей кажется, что она и не могла ожидать ничего иного, кроме того, что на неё обрушилось. Долгое время она держит страх на расстоянии, вспоминая, через какую прежнюю тьму ей уже довелось пройти, и какие истины помогали ей выстоять.

Ее соблазнение Алимом, когда ей было шестнадцать, не было досадной ошибкой со стороны девушки, которая в остальном следовала безопасному и разумному пути. Она начала бунтовать против своих родителей, когда ей было тринадцать. Ее отец и мать, оба с высокооплачиваемой работой, много работали и жили скромно, платили налоги, ходили в церковь, мало пили и довольствовались такими простыми удовольствиями, как телевизор, библиотечные книги и настольные игры. Они жили без жалоб и по правилам, но что толку? Деньги были постоянной заботой. Их единственным имуществом были Ford двадцатилетней давности и крошечный голубой домик в районе, где никто не жил по своей воле. В пылу отрочества Нина стала воспринимать их как добросердечных глупцов, чьё довольство своей судьбой на самом деле сводилось к покорности подлости этого мира. Она видела других, которые были не так слабы, которые отказывались принимать то, что им предлагали, которые добивались желаемого любыми необходимыми средствами. Они ездили на роскошных автомобилях и одевались по последнему слову моды, как мужчины, так и женщины, некоторые из них были всего на несколько лет старше её. Она знала, что они делали, с чем имели дело, и знала, что это было неправильно. Но если бедность была наградой за правильные поступки, а успех – за неправильные, то Земля так сильно исказилась в своем движении, что никто не обладал властью вернуть ей прежний вид. В своих мечтах наяву она стала одной из самых быстрых девушек. И в своей повседневной жизни она позволяла себе мелкие бунтарские выходки – использовала выражения, которые шокировали бы её родителей, если бы они их услышали, несколько раз покуривала косяк у подруги, выходила из дома застегнутой до шеи, но демонстрировала декольте, когда приходила в школу. Спустя все эти годы она не может вспомнить, как все эти мелкие нарушения субординации внезапно превратились в революцию против будущего, которое, как она видела, готовили для неё родители, но, казалось, это произошло в одно мгновение, и имя этому мгновению было Алим.

Её моральные устои с легкостью натянулись, но не сломались, а вернулись в надлежащую форму, когда она, наконец, осознала жестокость, присущую жизни, которой жила быстрая компашка. Реакция Алима на её беременность была холодной и безразличной. Выйти за тебя замуж? Только слабоумные женятся. Любой дурак, когда женится, ставит таких, как ты, выше своих друзей. Это не приводит к добру. Совсем не к добру. У меня нет времени на отцовство, сладенькая. Алим Саттер, он на пути к успеху. Никто меня не удержит. То, что в тебе, для меня всего лишь опухоль. Это твоя проблема. Прими душ, воспользуйся вешалкой для одежды, делай что хочешь, только не приходи ко мне больше. Между нами всё кончено, слышишь? Судя по тому, как ты цепляешься, человека, у которого есть будущее, это не может погубить. Надави на меня, и я тебя вырублю, точно так же, как я тебя обрюхатил. Никогда ещё ребенок не рождался от суки, которая умерла девять месяцев назад. Ты меня слышишь? Если ты хочешь иметь собственное будущее, то это будет твой маленький поросёнок, а не мой.

Хотя Нине было шестнадцать и она была глупа, она понимала иронию: жажда быстрой жизни привела её к глубочайшему унижению – и к убежищу в родительских объятиях, в их маленький, но надёжный дом, где со временем она поняла: они вовсе не неудачники, какими ей когда-то казались. Им хватало мудрости понимать: при их скромном образовании и их умении, если много работать, можно выстроить себе убежище от штормов – и что в мире, где штормы не стихают, это великое благословение. Простые радости ничуть не хуже радостей дорогих. Удовольствие живёт в сердце: это вопрос восторга, а не долларов. Верный пёс способен подарить больше счастливых минут, чем яхта. Лишь зависть – болезнь ума – заставляет презирать простое и несоразмерно превозносить роскошь. Под любящим присмотром родителей, со временем и приложив усилия, Нина пришла к единственной добродетели, без которой не бывает душевного мира, – к смирению. Мы можем упорно трудиться, чтобы улучшить свою жизнь, но мир – не наша собственность: нам не править им и не перекраивать его иначе, чем он был изначально устроен. Мать говорила, что нет мудрости выше смирения, а отец говорил, что это единственная мудрость, которую мы можем надеяться обрести, – и только она позволяет нам идти по жизни успешно и счастливо.

Теперь, спустя восемь лет после смерти родителей, она скучает по ним не меньше, чем тогда. Ей не свойственно самодовольное убеждение, будто мать и отец и сейчас присматривают за ней, хотя их уже нет в этой жизни. Ей не нужны призраки-утешители. Она не стала бы возвращать их из высшего места в этот низший мир даже если бы знала, как это сделать. И всё же она чувствует – или ей необходимо чувствовать, – что они с Джоном не одни в этой мерзости; что в самой ткани мира есть милость и что их прикроет акт благодати, пока бандиты не уйдут и пока не приедет Майкл. Минуты складываются в полчаса; секундная стрелка на светящемся циферблате её часов сметает её и Джона в непостижимое будущее, и вездесущий запах смерти пропитывает её так сильно, что превращается во вкус на языке.

Здесь, в царстве смертных грёз

Небольшое здание, на котором белыми буквами выведено огромное слово «ОФИСЫ», кажется самым простым для обыска, но, едва Алим и Куба оказываются внутри, они обнаруживают целый лабиринт комнат на двух этажах. Место – решето: по всему нижнему этажу стоит вода, дюйма на два-три. По вонючей, слизкой жиже плывёт мусор – пустые банки из-под пива, фольгированные пакеты, где когда-то были картофельные или кукурузные чипсы, бледные презервативы, раздувшиеся, как медузы, или ползущие, как прозрачные змеи.

– Должно, сюда деревенские пацаны тайком смываются тусоваться, – говорит Куба.

– Лучше бы ты взял пробу этого, отправил в своё приложение для здоровья – пусть скажет, чем ты тут заразился, – морщится Алим, пока луч Tac Light скользит по жмыху и мусору.

– Офисов-то сколько. Кто бы подумал, что яблоки – это такой большой бизнес?

– Ещё со времён Адама, – говорит Алим.

– Какого ещё Адама?

– Не будь невеждой. Адама и Евы.

– Адама я знаю, он с Симоной.

– Тогда никакой Симоны не было, только Ева.

– У Симоны жопа что надо.

– У тебя же айфон, братан, – говорит Алим, когда они, осторожно проверив офисы на первом этаже, поднимаются по лестнице.

– Где-то там, в грязи валяется.

– Я не про это – ты знаешь их знак?

– Какой знак?

– Корпоративный знак. Символ Apple.

– Ну яблоко же, нет?

– Яблоко, от которого откусили. Это символ знания.

– Яблоко, от которого кто-то откусил, мне не надо. Это не символ знания, это символ мусора.

– Я про самое первое яблоко – с дерева познания.

– Дерево познания? Съел яблоко – и будто в колледж сходил, теперь можно стоматологом работать? Ты красавчик, Алим, уважаю, но блин. Это ещё одна твоя странная идея, брат, как твоя взрывающаяся соль.

Они делают несколько шагов по коридору наверху; под ногами что-то хрустит, и Алим останавливается, медленно метя лучом от плинтуса к плинтусу. Здесь всё сухо. Морилка на шпунтованном деревянном полу стёрлась, доски выгнулись лодочкой. Сотни мёртвых жуков лежат ровными шеренгами, как огромная побеждённая армия, под тонким саваном серой пыли. Пройти здесь и не оставить след – невозможно: пыль будет взметена, а жуки разлетятся в стороны.

– Я знаю, про Библию ты слышал, – говорит Алим, ведя их обратно вниз по лестнице, в болото.

– Про энциклопедию тоже слышал. И что?

– Про яблоко с дерева познания – это библейская история.

– С каких это пор ты Библию читаешь?

– Никогда не читал. Но когда я был мелкий, бабушка Верна мне кое-какие истории из Библии рассказывала.

– Та самая бабушка Верна, что держит на Уэстсайде элитных шлюх?

– А у кого это две бабушки Верны? – говорит Алим, ступая в унылую воду на первом этаже.

– Та злая старуха, у которой зубы на имплантах – орехи колоть можно, бриллиантов больше, чем Tiffany когда-либо продал, – и она Библией увлекается?

– Она не увлекается. Ей просто смешно. Вроде истории про великана Голиафа.

– Про того семифутового рестлера, у которого татуировка змеи из пупка вылезает.

– Я про самого первого Голиафа. Прикинь: десять футов ростом.

Плескаясь в мусоре от вечеринок – там, где когда-то шла работа, торговля, где суетились люди и кормили семьи чем-то настоящим и питательным, – Куба говорит:

– Этот Голиаф жил в замке между деревом познания и деревом соли?

– Мы кое-что нашли, – говорит Спидо Хикам, дожидаясь их у входной двери. В длинном чёрном дождевике и с капюшоном он напоминает Алиму монахиню – слишком мягкотелую, чтобы, как мужчина, выдерживать непогоду.

– Что за «кое-что»?

– Надо видеть. В «Целых фруктах».

– И ещё, со всем уважением, никто никогда не был ростом в десять футов, – говорит Куба, когда они втроём направляются к самому большому зданию комплекса.

– Спидо, ты про Голиафа слышал? – спрашивает Алим.

– Это тот рестлер, что головы цыплятам откусывает?

– Он самый, – подтверждает Куба.

– Не настоящим цыплятам, – говорит Спидо. – Это зефирные цыплята, как на Пасху.

– Настоящие, как настоящие, – упирается Куба.

– Хочешь так думать – мне норм, – говорит Спидо.

– Бабушка Верна говорит, дело было так: эта креветка Давид решил, что может наехать на Голиафа, свалить его. А Голиаф взял маленького Дэйви, зарядил в ёбаную здоровенную рогатку – и расплющил его по стене храма.

– Какого храма? – спрашивает Спидо.

– Да не важно какого. Важно, что Давиду преподали моральный урок.

У «Целых фруктов» Джейсон, Хаким и Карлайл ждут их прямо у огромного проёма, который когда-то закрывался подъёмной рулонной дверью. Джейсон направляет свет на то, что они обнаружили за порогом.

– Это не зубная фея оставила. Сучка где-то здесь, – заявляет Куба.

Алим почти чувствует, как держит её голову в ладонях, и как большие пальцы продавливают тёплую желеобразную массу её глаз.

Счастливчик

Темнота такая густая, будто у неё есть плоть. Нина чувствует, как она давит на неё, закручивается в ушах. Воздух жирный от этой тьмы, словно она оставляет осадок в лёгких, когда Нина выдыхает.

Время от времени ей кажется, что она слышит голоса – упорядоченные порции звука, не похожие на вой ветра и болтовню дождя, приглушённые стенами упаковочного цеха. Эти подозрения на человеческое присутствие, похоже, не исходят изнутри этого здания. Они так же кратки, как и едва различимы, – словно голоса из какого-то безымянного Запределья, которые и ждёшь услышать на спиритическом сеансе. Время идёт, но дверь кладовки так и не распахивают.

Джон мучается аллергией, и здешняя среда испытывает его решимость молчать. Бедняга подавляет чих и через несколько минут – ещё один; может, зажимает ладонями лицо или щиплет себя за нос – не дай бог это случится, если кто-то из корешей Алима всё-таки войдёт в комнату.

– Прости, – шепчет он.

– Ничего, – шепчет она.

Проходит, может быть, минут десять, и он издаёт украдкой какой-то звук – должно быть, рукой шарит в кармане пальто, – потому что потом незаметно сморкается. Помолчав и не извинившись, он сообщает о проблеме таким тихим голосом, что ей приходится напрягать слух.

– О нет. Пропала.

– Что? – шепчет она.

Он почти не выдыхает ответ:

– Счастливая сотня.

На миг его слова до неё не доходят, но потом она вспоминает. На кухне. До того, как они бежали из дома. Он вытащил из пачки одну купюру и разглядывал её с изумлением. Она настоящая. Пачки сотен, перетянутые лентой, он распихал по внутренним карманам куртки, а одну отдельную сотню сложил и сунул в наружный карман. Она – как счастливый пенни, только в десять тысяч раз ценнее. Может, в тот самый карман, где он держал сложенные салфетки Kleenex. Теперь она, должно быть, в воде вокруг них.

– Забудь, – шепчет она. – У нас куда больше.

После тягостной тишины он говорит:

– Может, я и не здесь её потерял.

Впервые он высморкался, когда они вошли в здание – сразу за порогом.

– Ветер её уже унёс, – уверяет она.

– Может, и нет.

– Ветер её уже забрал, – настаивает она.