Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Боль жизни и наркотик грёз

Когда Калафас и Сантана приходят в квартиру на пятом этаже, Картер Вудбайн и Делман Харрис стоят друг против друга по разные стороны кухонного острова – молча и мрачно, будто эта гранитная плита служит алтарём, на котором кого-то принесут в жертву в полночь, а то и раньше. Адвокат одет в Dior Homme – чёрный костюм, белая рубашка, полосатый галстук, – тысяч на шесть долларов, и всем видом изображает надёжного традиционалиста. Куртка Харриса на молнии, от Hermès, в дерзком абстрактном узоре из зелёного, серого и чёрного, стоит почти как Toyota; под ней чёрная футболка, чёрные брюки Berluti и кеды Converse, на правом запястье – четыре или пять ярких браслетов Montecarlo из серебра и алютекса, на левом – часы Cartier Drive. С первого взгляда видно: он уверен, что закон ему не писан, хотя любой коп, хоть раз работавший в отделе по наркотикам, сразу бы опознал в нём крупную фигуру наркоторговли. Оба выглядят так, словно одевались по одному и тому же номеру GQ, только каждый не заметил именно тех страниц, которые приглянулись другому. Объединяют их напиток – чистый Macallan без льда – и оскорблённое чувство из-за непунктуальности Калафаса, которое они выражают не словами, а сжатыми губами и взглядами, острыми, как ледорубы.

Калафас не извиняется за опоздание. Он даже не признаёт его. У него своя повестка – как всегда.

– У вас есть фотография Мейса?

Снимок, напечатанный на глянцевой фотобумаге, лежит на острове лицом вниз. Не говоря ни слова, Вудбайн переворачивает его. Во внешности Майкла Мейса Калафас не находит ничего впечатляющего. Этот тип похож на ведущего телевизионной викторины, чья улыбка и любезная болтовня с участниками помогают одиноким, безработным и тем, кто не выходит из дома, как-то переносить боль жизни.

– Джулиан Грантворт, возможно, уже сказал вам, что мы ищем этого человека. Фотография поможет.

– Что сделал Мейс, раз вы на него охотитесь? – спрашивает Вудбайн.

– Я не вправе это обсуждать.

– Я не рядовой гражданин, мистер Калафас.

– Да, я в курсе.

– У вашего агентства и у меня общие интересы.

– Но это, – говорит Калафас, – вопрос национальной безопасности.

Вудбайн кивает и смотрит на свой скотч, не поднося стакан к губам.

– Национальная безопасность. Тогда давайте поговорим наедине.

– В другой комнате это всё равно останется национальной безопасностью.

– Идёмте, – настаивает Вудбайн.

Калафас вспоминает слова Грантворта в ресторане. У Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, – что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной.

Оставив Сантану и Харриса без объекта для их злобного раздражения, Калафас идёт за адвокатом через роскошно обставленную квартиру в спортзал. Комната примерно двадцать на двадцать футов. Тренажёров в ней нет.

– Раньше здесь вдоль стен стояли машины для круговых тренировок, – говорит Вудбайн, – но в моём возрасте всё это уже скучно. Я велел убрать.

Вместо тренажёров в комнате теперь один предмет – шезлонг, обитый тканью под леопардовую шкуру.

Пока Калафас разглядывает эту мебель, Вудбайн считает нужным пояснить:

– Теперь это комната для медитации.

Стены отделаны зеркальными панелями от пола до потолка; такой же зеркальной отделкой закрыта и дверь, через которую они вошли. Если окно здесь и есть, его спрятали за зеркалом. Одно отражение повторяет другое, множа эту встречу двух мужчин, а потолок отражает всё, что внизу.

Хотя Калафасу любопытно, что за медитации устраивает себе адвокат, он сдерживается и не спрашивает – не хочет, чтобы превосходный ужин у него в желудке скис.

– Этот Мейс, – говорит Вудбайн, – все эти безумные штуки, которые он умеет… Я понимаю, это вопрос национальной безопасности. Вы не можете мне сказать, и я не хочу знать. Но у меня есть предложение, выгодное нам обоим.

Они смотрят друг другу в глаза.

Вудбайн, должно быть, видит то, что ему нужно увидеть, потому что продолжает:

– Для некоторых из нас в новой Америке возможностей будет больше, чем вы когда-либо мечтали.

– Поэтому я и в лодке, – отвечает Калафас.

– Вы в курсе, что ваше агентство и я – деловые партнёры.

– Мне намекали, да.

– Бизнес прибыльный, прибыли хватит всем, к тому же у агентства и у меня общие идеологические цели.

– Новая истина, – говорит Калафас.

– Если бы вы немного поработали со мной, это ничем бы не отличалось от того, как со мной работают ваш директор Кэтрин Ормонд-Уоттли или заместитель директора. А они работают. Всё в семье.

После паузы, в которой он выглядит так, будто вспоминает целую череду глубоких личных утрат, Калафас говорит:

– Агентство – единственная семья, что у меня теперь осталась.

Адвокат напускает на себя выражение сочувствия, отточенное в зале суда.

– Сожалею.

Калафас пожимает плечами.

– Меня устраивает.

Адвокат прикрывает рот ладонью, словно решает, осмелится ли сказать то, что хочет, и смотрит на зеркальный потолок, где сверху вниз глядит на своё запрокинутое лицо – неуверенная душа, которая сама себе и единственный бог. Наконец он решается.

– Грантворту я не сказал, но Мейс уехал на моём Bentley.

– Неплохая машинка.

– Я хочу её вернуть.

– Почему вы не сказали Грантвортy?

– Я переделал Bentley.

– Надеюсь, не просто добавили плавники.

– Я могу отключать транспондер, когда не пользуюсь навигацией.

– Чтобы вас нельзя было отследить. Это не незаконно. Пока что.

– Тот же мастер ещё и сделал тайник. Не для наркотиков. Там незарегистрированная AR-15 и три миллиона наличными.

– Деньги на случай побега, – заключает Калафас.

– Вряд ли они мне понадобятся, но я сплю лучше, зная, что всё упаковано и готово. Я бы не хотел, чтобы АВБ узнало, что я сделал такие… приготовления. Это выглядит так, будто агентству я не до конца доверяю, а это не совсем так.

Они изучают друг друга не напрямую. Вудбайн поворачивает голову направо, а Калафас – вправо со своей стороны, то есть влево для адвоката, так что оба смотрят на противоположные зеркальные стены, где их отражения уходят в бесконечность.

– Так что за возможность вы упомянули? – спрашивает Калафас.

– Если найдёте Bentley, можете забрать себе те три миллиона, а машину вернуть мне – и мы в расчёте.

Они снова поворачиваются лицом друг к другу, и Калафас говорит:

– Вы, должно быть, очень любите эту машину.

– Дело не в машине.

– Я и не думал, что в ней.

– Дело в винтовке. В AR-15.

– Вы её уже использовали.

– Один раз. Четверо трупов.

– Вы адвокат-активист, – одобрительно говорит Калафас. – Раз у ствола уже появилась история, почему вы от него не избавились?

– Собирался, как только обзаведусь заменой. – Его рот кривится в оскале. – И тут, мать его, появляется Майкл Мейс.

Адвокат – опытный лжец, но Калафас – живой полиграф. Подробности про переделанный Bentley – правда. Три миллиона долларов – тоже правда. Но заявление, будто из этой винтовки убили четверых, – ложь. Оскал неестественен для человека, который всю жизнь в судах изображал серьёзность и достоинство. Мат здесь тоже не его стиль; это расчётливый нажим, призванный продать и злость, и саму историю. Bentley нужен ему больше, чем три миллиона, и причина не имеет отношения ни к машине, ни к винтовке.

– Три миллиона – сумма более чем подходящая, – говорит Калафас. – Но если транспондер навигационной системы отключён, как мне найти вашу машину?

– Там в основном сотни, но есть и несколько трёхдюймовых кирпичей из двадцаток. В одном таком кирпиче выдолблено место под транспондер.

– Он передаёт сигнал на ваш iPhone.

– Да. Но, может, он сдох. Или, может, у него ограниченный радиус, и к тому времени, как мы поняли, что Мейс забрал Bentley, тот уже вышел из зоны. Он каким-то образом взял под контроль здешнюю систему безопасности, запер нас внутри и на несколько часов после своего ухода заблокировал нам телефоны.

– Тогда чем этот транспондер мне поможет?

– Думаю, это задача, которую вы – с технологиями агентства у вас за спиной – сумеете решить. Мне это не по силам, но уж точно не вам. Хотя действовать нужно… без лишнего шума. Это между нами. Без третьих лиц.

Калафас хмурится и смотрит в пол, словно пытается распутать какой-то Гордиев узел.

– Как вы объясняете, что Мейс не попал на ваши записи с камер?

– Должно быть, он как-то захватил управление системой, заморозил камеры и просто прошёл мимо.

– Что говорит ваша охранная фирма?

– Сказали, это невозможно, – значит, их больше нет.

Калафас поднимает взгляд.

– Больше нет?

– Как я мог им доверять? Я вышвырнул их и велел немедленно прекратить обслуживание. Кэтрин порекомендовала другую компанию.

– Кэтрин Ормонд-Уоттли?

– Да. Компания со связями в АВБ, военный подрядчик, техника у них лучше, чем у тех, с кем я работал. Завтра установят.

– То есть сейчас охраны у вас нет?

– Видео нет, сигнализации нет, но через электронные замки никто не пройдёт.

– Майкл Мейс прошёл.

– Не думаю, что Мейс вернётся, – говорит Вудбайн. – А жаль. Хотел бы я, чтобы вернулся: был бы шанс по нему отработать.

Калафасу не нужно проходить через электронные замки. Он уже внутри.

Смотря мимо адвоката, он разглядывает зеркальный фокус с бесконечными отражениями. Бесконечный Дуранд Калафас – верное выражение его судьбы, а вот истина о перспективах Вудбайна совсем не та, что обещают зеркала.

– Слушайте, так что – да или нет? – спрашивает адвокат.

– Да или нет чему?

– Сделке.

– Безусловно. И вы не пожалеете, что доверились мне. Но тут ещё вот что насчёт Руди Сантаны.

Калафас делает паузу.

– Ему показалось, что, опоздав, я проявил к вам неуважение. Он сделал одну глупость, чтобы произвести на меня впечатление.

Выражение лица Вудбайна – изумительно многослойное: лёгкая, печальная досада; самый проницательный присяжный принял бы её за искренность.

– Мне нужны люди, которые могут быть связующим звеном между мной и зверьём с улицы, обеспечивающим поток товара. Сантана и Харрис не идеальны, но лучше я не нашёл.

– Понимаю. Но, думаю, вам стоит знать: Сантана назвал три имени, чтобы показать, насколько высоко вы стоите на лестнице.

Калафас повторяет эти имена. Брови адвоката ползут вверх.

– Для вашего же блага, мистер Вудбайн, вам бы поговорить с Сантаной о благоразумии.

– Поговорю, – заявляет Вудбайн. – Сразу же, как только вы уйдёте.

– А пока – этот транспондер привязан к вашему смартфону.

– К одному из них. Я держу его только для этого.

– Он мне понадобится.

– Он на кухне, на столешнице, – говорит адвокат, направляясь к выходу, мимо шезлонга в леопардовой обивке, бесконечно размноженного отражениями и предлагающего безграничное число лож для сосредоточенного созерцания бог знает чего.

Бывший спортзал, а ныне комната для медитации, кишит копиями Калафаса и Вудбайна, которые движутся к выходу из бесчисленных направлений, гибко складываются и выскальзывают из углов комнаты, отступают от двери в тех же отражениях, где одновременно идут к ней. Эти калейдоскопические образы могли бы сбить с толку, но Калафас не теряется: всё его внимание сосредоточено на действии, которое он должен совершить. В то же время этот стройный хаос из адвоката и нападающего во всех их вариантах мешает цели распознать опасность заранее.

Калафас достаёт из кармана маленький аэрозольный баллончик с хлороформом.

– Ах да, ещё одно, забыл сказать.

Вудбайн поворачивается, и Калафас брызгает ему в лицо. Все Вудбайны в комнате – любого размера, идущие или возвращающиеся в отражениях, – валятся на пол.

Уважаемый партнёр фирмы «Кравиц, Бенедетто и Спакман», чьи коллеги в этот момент заняты другими уголовными предприятиями, не мёртв – только без сознания, на полу комнаты для медитации. Пока что именно этого и хочет нападающий на него.

Когда Калафас входит в кухню, Руди Сантана и Харрис пьют скотч и смотрят телевизор, который выдвинулся из острова на моторизованном лифте. Они зачарованно пялятся на декольте какой-то актрисы и оживлённо спорят, больше ли у неё великолепная грудь, чем у другой актрисы, которой они тоже восхищаются и которую с удовольствием бы уложили в постель. На миг они не замечают Калафаса.

Ни у кого жизнь не бывает ровной дорогой от колыбели до могилы. Бедные и богатые, мудрые и глупые, умные и тупые, красивые и некрасивые – все время от времени страдают, идя по миру. Физическая боль, душевная мука, тревога и неудачи, одиночество и горе выпадают каждому, пусть и не поровну. Калафас пришёл к выводу, что боль жизни мы переносим, укрываясь в мечтах. Мы мечтаем разбогатеть, влюбиться – и быть любимыми – идеальным спутником, получить признание за тот талант, который у нас, возможно, есть, завалить в постель актрису с эпическим декольте. По мнению Калафаса, эти мечты – такие же наркотики, как марихуана, кокаин и героин, и все они, кроме одной, могут тебя погубить, если не знать меры. Единственная такая мечта, которая наверняка принесёт подлинное удовольствие и избавит от страданий, причиняемых людьми, – это мечта об абсолютной власти над другими, но лишь если ты осуществляешь эту мечту.

Когда Сантана и Харрис наконец отрывают взгляд от декольте, на котором задержалась камера, – в правой руке у каждого по стакану Macallan, – Калафас осуществляет свою мечту. Он в упор всаживает Сантане одну пулю с цельнометаллической оболочкой в лицо, Харрису – вторую в горло, затем обходит угол острова и смотрит вниз, на их тела, рухнувшие в брызгах крови, мозгов и пролитого скотча. Руди мёртв; архитектура его лица переделана так, как не вообразил бы и Пикассо. Из Харриса вырывается хрип вместе с кровью, которая бьёт между пальцами руки, прижатой к горлу. Калафас говорит:

– Куртка Hermès – это высокая мода, но быть модным – мечта особенно мелкая.

И всаживает в него ещё одну пулю.

Немного ночной музыки

Алим плохую погоду не переносит. Снег – это кокаин, которым он торгует, но настоящий товар его совсем не прельщает. Лыжная экипировка делает любого чувака, который её надевает, похожим на героя рекламы таблеток от тупости. Чтобы освоить склоны, надо пару сотен раз навернуться и выставить себя идиотом, а у Алима слишком много самоуважения для такого. Под дождём шлёпаются только те, у кого нет выбора: либо они рабы работы и должны пахать, когда мокро, либо они под каблуком у какой-нибудь бабы и бегают по поручениям, которые она сама не сделает, пока солнце не светит и птички не поют, либо они психи, которые рано или поздно утонут, как индюки: просто стоят под дождём, рот разинув. По мнению Алима, когда с неба валится дерьмо, правильных мест всего четыре: бильярдная, подпольная покерная, казино с коктейльными официантками, у которых декольте стоит разглядывать, а вот карты – нет, или постель с парой свеженьких девчонок. В плохую погоду с людьми случается всякое. Они скользят, падают и оказываются в инвалидном кресле, или их бьёт молнией, или они подхватывают пневмонию и неделями кашляют кровью – или что там делают при пневмонии, – потому что матушка-природа злая сука. И всё же вот он – в бурю, месит грязь, ботинки уже убиты, всё на нём – прямиком в мусорный контейнер. И ради чего? Ради того, что четырнадцать лет назад Нина Дозьер так его хотела, что обманом вытянула из него ребёнка, а теперь хочет забрать мальчишку себе, будто сама его сделала – вырезала из дерева и оживила, как Пиноккио. Алим промок, замёрз, ему хреново. Он так взбешён Ниной, что уже совсем не хочет иметь её вместе с Кубой; ему хочется только одного – убить её, жёстко, но медленно, если удастся затащить её куда-нибудь в сухое место. Он зол так, что не может представить, что ещё способно разогнать эту ярость сильнее, – и именно в этот момент они с Кубой превращаются в живые джукбоксы.

Его iPhone лежит сухой и целый во внутреннем кармане на молнии, когда из него взрывается музыка – на такой громкости, какой он от этого устройства никогда прежде не слышал. Он так пугается, что спотыкается, скользит и едва не падает в грязь, а Куба вскрикивает так, будто холодная призрачная рука схватила его за мошонку. Музыка орёт так, что телефон вибрирует в кармане Алима и быстро нагревается. Они крадутся за Ниной, прислушиваясь: не донесётся ли сквозь свист ветра и барабанящий дождь хоть какой-то звук от неё и мальчишки, – а она-то наверняка ловит любой звук, который издают они, и если это происходит с ним и Кубой, то, скорее всего, то же самое творится и с шестерыми их корешами. Алим теперь в ярости – той самой, когда успокоить может только кровь, – не только потому, что какой-то шутник-технарь их троллит, но и потому, что музыка – да чтоб её – это «Macarena» Los Del Río, чёртова танцевальная музыка, возможно, дольше всего державшаяся в чартах песня на свете: ничего жёсткого, ничего уличного – на шесть ступенек ниже Bee Gees. Мало того что эта музыка выдаёт их местоположение, так это ещё и позорище.

Алим расстёгивает куртку, суёт руку внутрь, расстёгивает карман, выхватывает телефон и пытается его выключить – не выходит. Телефон не отключается и не даёт выйти из музыкального приложения. А ещё там какое-то унылое видео – чистая дешёвая дрянь: идиоты в испанских костюмах пляшут и скалятся, мечутся по бальному залу так, будто им положено пеной изо рта исходить. Он двигает ползунок громкости – тот послушно уходит вниз, но музыка всё равно гремит в ночь.

Куба орёт матом и трясёт свой телефон, будто Los Del Río можно вытрясти из него, как соль из солонки. В бешенстве он швыряет аппарат в грязь и поднимает ногу, но не может заставить себя растоптать его – может, потому, что это не дешёвый одноразовый телефон, а может, и потому, что в контактах у него номера десяти или двадцати свежих девчонок, и ни один из них он на память не помнит. И ещё там фотки его лучших моментов – селфи той части себя, которой он больше всего гордится, снятые как раз в минуту взлёта, драгоценные сувениры, которые терять ему не хочется.

Спасти телефоны нельзя, но ломать их – ошибка. В доказательство Алим бросает свой рядом с Кубиным, разворачивается и ковыляет дальше – в ветер и дождь, к той части сада, где, скорее всего, Нина с мальчишкой. Может, она решит, что их позицию всё ещё обозначает «Macarena», а на самом деле они заходят на неё с другой стороны.

– Ты это предвидел? – догнав его, сгорбленный под капюшоном, спрашивает Куба.

– Что предвидел?

– Всю эту странную хрень.

– Я что, Нострадамус?

– Как она это сделала?

– Телефоны – это не Нина. И Aviator – тоже не она.

– Откуда знаешь?

– Она бухгалтер, и всё. Не какой-то гений-хакер.

Алим дрожит. Рубашка мокрая. Он забыл застегнуть куртку после того, как доставал телефон. Он подтягивает молнию.

– Значит, это пацан? – перекрикивая ветер, говорит Куба.

– У пацана нет техники, чтобы такое провернуть.

– Откуда знаешь?

– Ни у кого нет такой техники.

– Значит, у кого-то есть. Видео видел? Чувак, это был отстой.

– От такого и оглохнуть можно, и ослепнуть, – соглашается Алим.

Они отошли достаточно далеко от своих телефонов, чтобы слышать: «Macarena» играет где-то в другой части сада.

– Издеваются, – говорит Куба. – Найдём, кто это, устрою ему вскрытие на живую.

– Нина должна знать, кто это, – говорит Алим.

– Слушай, эта музыка душу жрёт, – говорит Куба.

– Могло быть и хуже.

– Как?

– Могла бы быть ABBA.

– Дерьмо, это могла бы быть «Dancin’ Queen».

– Я разве не это сказал?

В пути

Мчась на юг на высокой скорости в Bentley, лавируя из ряда в ряд в потоке, который идёт быстро, но всё равно медленнее, чем он способен терпеть, Майкл Мейс раздражённо бормочет себе под нос, злясь на несоответствие между поразительными умственными возможностями его жизни воскресшего и вполне человеческими физическими ограничениями, которым он по-прежнему подчинён. Когда он этого хочет, он способен различать миллиарды электромагнитных волн – несущих волн – данных, текущих по сложнейшей паутине проводов и стекловолокон, которую сплела цивилизация, а также мчащихся по воздуху от передатчика к передатчику, к бесчисленным приёмникам, проходя сквозь здания, людей и деревья, никак на них не влияя: телевизионные программы и конференции в Zoom, невидимые на пути, потоковая музыка и телефонные разговоры, которые невозможно услышать, пока цифровой код не будет преобразован в слышимые тона. Каждая река данных быстро уносит его к компьютеру или сети компьютеров, и большинство таких шлюзов выплёскивает его в интернет. Он может оказаться в Нью-Йорке за считаные секунды – в Вашингтоне или Париже, или Пекине, – или в спутнике наблюдения, идущем по орбите над Землёй. Ни одна тайна, которую мир так ревниво хранит, от него не спрячется. Однако, чтобы помочь Нине и Джону в этом чёртовом саду, ему нужно быть там – во плоти.

Он думает, правда ли это: не мог ли он – не должен ли был – сделать издалека больше, чем воспользоваться секретным правительственным рубильником, чтобы заглушить двигатели четырёх внедорожников, больше, чем превратить смартфоны плохих парней в маяки Макарены, которые выдали их Нине и помешали им координировать поиски. Смартфон – это карманный компьютер. Его можно взломать. Если он способен подключиться к Spotify и пустить на их телефоны любую музыку, какую захочет, выкрутить громкость динамиков и усилить функцию вибрации, возможно, существует способ подать заряд на литиевый аккумулятор телефона так, чтобы тот быстро ушёл в перегруз и начал не просто сильно нагреваться, а взорвался, ранив того, кто его несёт. Если такое и вправду возможно, ему не хватает гения, чтобы понять, как это сделать.

Те, кто давно предсказывал Сингулярность, воображали, что физическое сращивание человека и машины приведёт ко всевозможным удивительным способностям, а также к радикальному усилению человеческого интеллекта – люди станут в сотни, тысячи, а то и миллионы раз умнее, чем сейчас. Ожидание удивительных способностей, похоже, в ограниченной мере подтверждается, но Майкл может засвидетельствовать: теория убер-гениальности – это не столько наука, сколько мечтательность, комиксное мышление. Он всё так же пережёвывает события тем же самым мозгом – лишь чуть выше среднего, – который протащил его через сорок четыре года жизни и через день или около того смерти.

Возможно, у него улучшились рефлексы – даже заметно улучшились по сравнению с тем, какими они были в двадцать, – потому что, несмотря на дождь и состояние дороги, он филигранно проводит Bentley через поток, который в основном идёт шестьдесят–семьдесят миль в час, а сам держит восемьдесят–сто. Ему не нужна навигация, которую Вудбайн оставил выключенной. Он знает, куда едет: он вошёл в телефон Нины и подтвердил местоположение её GPS-сигнала.

Он не ожидает увидеть патрульную машину, припаркованную на обочине, с радарным конусом, выставленным под дождь. В такую ночь, когда из-за погоды аварий будет втрое больше обычного, полиция избегает дополнительно отвлекать водителей и часто не бросается в погоню даже за самыми наглыми нарушителями. Впрочем, рискует он не из-за засады. Обгоняя фуру на девяноста милях в час, он пролетает мимо чёрно-белого Dodge Charger Патрульной службы автомобильных дорог Калифорнии, который идёт ярдов в двадцати впереди грузовика. Сбавлять скорость бессмысленно. Его уже засекли; он уже уносится прочь, когда световая балка на крыше патрульной машины вспыхивает ярче и взвывает сирена.

Он не находится в постоянном осознании бесконечного множества потоков электромагнитных волн, которые носят данные вокруг и сквозь него, – не видит, не слышит, не чует, не ощущает их в обычном смысле. Могущественная нанотехнология, которую археи доставили в каждую клетку его мозга и тела, дала ему шестое чувство, которое трудно описать человеческими словами. Это шестое чувство – как второе «я». Эта кибернетическая персона, его теневой двойник, непрерывно настороже на всех частотах, способна определить системы, использующие их для передачи, и мгновенно «прочитать» содержимое. Миллиарды клеток, из которых состоит Майкл, одновременно составляют самый совершенный в мире передатчик и приёмник данных. В нём – миллиарды обычных настроечных конденсаторов, с которыми параллельно работают маленькие переменные конденсаторы: это позволяет его теневому двойнику сканировать весь спектр частот и в любой миг тонко настроиться именно на ту, что ему нужна. Сам Майкл не осознаёт этот теневой двойник активно, пока не обращается к нему за услугой. Тогда ему достаточно лишь подумать, в какой поток данных он хочет войти, – и он может видеть-слышать-понимать, какую информацию тот несёт. Но ещё важнее то, что он способен управлять этим потоком и внедрять в него команды. Таково его примитивное понимание того, как работают Майкл и Теневой Майкл, – и на самом деле он не может объяснить это лучше, чем пятилетний вундеркинд-пианист может объяснить, как, услышав сонату Моцарта всего один раз, он способен сыграть её безупречно и с не по годам взрослой страстью.

Хотя Майклу достаточно лишь подумать о том, чего он хочет от Теневого Майкла, обычно он произносит просьбу вслух: привычку озвучивать мысли всю жизнь не выкорчевать за несколько дней. Как Alexa от Amazon нередко понимает слегка неточную формулировку запроса и выдаёт нужную информацию, так и Теневой Майкл знает, что нужно Майклу, даже если просьба описывает предмет не предельно точно. Вернувшись к жизни и призраком выскользнув из «Исследований по совершенствованию внешности», в те дни, что он провёл в доме Роджера Пуллмана в Беверли-Хиллз, в одежде которого он до сих пор ходит, его понимание этой странной силы быстро развивалось, потому что одной из функций нанотехнологичного теневого двойника было обучать его: уроки разворачивались, как яркие дневные грёзы.

Теперь, удирая, пока позади висит на хвосте патрульная машина, он говорит:

– Встрой меня в систему бортовых компьютерных терминалов и цифровых принтеров штрафных квитанций Патрульной службы автомобильных дорог Калифорнии. Ближайшая машина.

Он продолжает осознавать трассу впереди, а также очень чётко ощущает вызовы потока и погоды, но в верхнем правом секторе поля зрения появляется другая сцена – как «картинка в картинке» на телевизоре. Вставленное изображение даёт камера в компьютере преследующей патрульной машины. Он видит половину лица водителя: квадратная челюсть, нос, сломанный не раз, один глаз – глубоко под нависающей тяжёлой бровью.

Офицер заканчивает говорить в микрофон полицейской рации, и диспетчер начинает отвечать, но Майкл перекрывает этот канал. Он контролирует компьютер патрульной машины и всё оборудование, связанное с ним. Гасит мигающую световую балку на крыше. Убивает сирену. Он включает наружный громкоговоритель, через который офицер может орать указания водителям, выкручивает его на максимум, выхватывает из воздуха радиосигнал Sirius и загоняет в систему «Proud Mary» группы Creedence Clearwater Revival с таким громовым уровнем, что слышит песню даже в Bentley. Чёрно-белая машина теряет скорость и отстаёт. Из компьютера он может провалиться в базовую электронику автомобиля – и потому нажимает привод открывания багажника и выключает фары. Он переводит обогрев и вентилятор на максимальный режим, устраивая патрульному кусочек пустыни Мохаве посреди ливня, который уже захлёстывает лобовое стекло: дворники отключены и заблокированы.

В верхнем правом секторе поля зрения Майкл видит обезумевшего офицера: без фар и без дворников тот почти ослеп, но всё же выводит обездвиженную машину на обочину. У копа будет мобильник, чтобы вызвать помощь, но в такую погоду и при таких обстоятельствах он, вероятно, не успел считать номерной знак Bentley. А прежде чем Майкл выскользнул из патрульной машины, он стёр видео, записанное её передней и задней камерами. Если номера внесут в Национальный информационный центр по преступности, Майкл получит в мысленном глазу предупреждение синим неоном и либо удалит запись, либо перетасует цифры так, чтобы запутать власти.

Дождь льёт, темнота сгущается, и Майкл несётся на юг – к съезду с межштатной автомагистрали, к пустынной трассе штата, к тихой долине и к мёртвому саду, где Нине и её сыну нужна помощь, которую он может обеспечить только с AR-15. Раньше он достал винтовку из отсека под задним сиденьем. Теперь она клином стоит стволом вверх между пассажирским сиденьем и приборной панелью. В винтовку вставлен удлинённый магазин на двадцать патронов. Ещё три запасных лежат на сиденье. Как специалист по безопасности и лицензированный телохранитель, он обучен обращению с разным оружием, в том числе и с этим. Но он никогда ни в кого не стрелял. Он никогда никого не убивал. Он отлично владеет AR-15 и прекрасно знает: Алим и его люди – убийцы, не приносящие миру ничего, кроме мучений и горя. Но он никогда никого не убивал.