Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Во всеоружии

Шезлонг стоит низко над полом, что облегчает перенос на него бесчувственного адвоката; теперь он лежит на спине в центре бывшего спортзала – и в бесчисленных отражениях отражений, как целая армия спящих клонов. Руки свисают с мебели, ладони лежат на полу вверх. Запястья стянуты к ножкам шезлонга длинными пластиковыми стяжками. Он что-то бормочет, невнятно мычит – до возвращения в сознание остаются считаные минуты.

Калафас никогда не бывает без Springfield Armory .45 Tactical Response Pistol, второго пистолета, который нельзя связать с ним, аэрозольного баллончика с хлороформом, выданного агентством, и боевого ножа с выкидным лезвием. Кроме того, при нём всегда четыре пластиковые стяжки; за время его жизни мир стал таким, где подобные удобные средства удержания всё чаще оказываются необходимы для ведения дел.

С детства Дуранд Калафас верил: к неожиданным возможностям надо быть готовым. Ему было тринадцать, когда он начал носить нож – простой выкидной. Спустя неделю после своего пятнадцатилетия он нашёл ему занятное применение. В июле он гостил у бабушки, Джейн Джоунз, в сельском Огайо. Джейн была клише: искрящиеся глаза, белые волосы, печёт печенье, готовит пироги, носит фартук; её неизменный и унылый распорядок подтверждал то, во что Калафас иногда тогда верил, – что он единственный настоящий человек в мире, а все остальные лишь плод его воображения. Бабушка жила в викторианском доме с обильной резной отделкой, с напольными часами в передней, маятник которых мерно качался в холле, с вязаными ею накидками на подлокотниках и подголовниках кресел, со сладенькими афоризмами, вышитыми и вставленными в рамки на стенах. За домом тянулся лесок, где Калафас, во время одной из своих вылазок, встретил шестнадцатилетнего мальчишку по имени Билл Смит – такой же плоский персонаж, как случайная роль в плохо написанном телешоу, ровно как бабушка Джейн. На нём были тяжёлые туристические ботинки, гольфы до колен, шорты цвета хаки с накладными карманами, белая футболка в пятнах пота, брекеты для выравнивания зубов и очки в роговой оправе под черепаху. Он нёс книгу о грибах – со ста семьюдесятью цветными иллюстрациями самых распространённых разновидностей. Он сказал, что станет микологом, биологом, специализирующимся на грибах. Он не просто интересовался грибами – он был ими одержим. Он решил, что и Калафас тоже помешан на грибах, будто иной причины быть в лесу не существует. Калафас больше часа ходил за начинающим микологом, ожидая, что этот князь ботаников станет полупрозрачным – и тем подтвердит, что он всего лишь приснившееся присутствие в приснившемся мире, выдуманное для того, чтобы развлекать Калафаса. Когда Билл нашёл колонию cortinarius alboviolaceus – съедобного гриба, который он объявил вкуснейшим, – и начал собирать их в пластиковый пакет, Калафасу пришло в голову проверить реальность Грибного Билла, собрав его. Хотя он был на год младше юного миколога, Калафас был гораздо сильнее. Он выхватил выкидной нож и бросился на ошарашенного мальчишку, одним яростным взмахом перерезал ему горло, а затем вогнал лезвие между рёбер – в сердце ботаника. Некоторое время он сидел рядом с трупом, ожидая, что тот растворится, исчезнет, – но этого не произошло.

Тогда-то он и начал пересматривать свою веру в то, что он единственный настоящий человек в мире. Если Билл Смит реален, значит, реальны и те, кто найдёт его тело, и полиция, которая будет расследовать убийство. Пятнадцатилетний мальчишка вроде Дуранда не стал бы первым подозреваемым в таком деле. И всё же он принял меры, чтобы подозрение в принципе не упало на него. Он стянул с Билла Смита шорты хаки и бельё, отрезал главный признак того, что ботаник был мужчиной, унёс отрезанное поглубже в лес и бросил через щель в скальном выступе – в недоступную пещеру внизу. Теперь власти будут искать какого-нибудь взрослого извращенца с жуткой коллекцией гениталий в домашней морозилке или в банках с формалином. Свежий мальчишка, приехавший из Колорадо, никого бы не заинтересовал. Он вошёл в лес с голым торсом, в кедах и обрезанных джинсах, и ему нужно было избавиться от крови, которой он испачкался. Сквозь деревья протекал ручей и по пути подпитывал купальную заводь. Калафас вымылся в прохладной воде, пахнущей мхом, и сидел на лугу, пока солнце не высушило ему волосы и одежду. Несмотря на удар по его философии жизни, который нанесли эти события, когда он вернулся в викторианский дом, бабушка по-прежнему казалась ему выдуманной фигурой из убогой теледрамы.

Спустя все эти годы самый свежий Билл – Картер Вудбайн, эсквайр, – стонет, открывает глаза и катает голову по шезлонгу из стороны в сторону. Из носа, измученного хлороформом, течёт прозрачная водянистая слизь. Он пытается пошевелиться, но руки, стянутые стяжками, не дают ему приподняться.

Стоя над шезлонгом, Калафас ждёт, пока пленник окончательно очнётся и начнёт изливать своё негодование потоком ругательств. Он привлекает внимание Вудбайна, постукивая тому по лбу, как по двери.

– Есть кто дома?

Легкомысленный характер этой дерзости наконец-то тревожит самоуверенного адвоката, и его судорожно перекошенное выражение возмущения сходит на нет, уступая место страху. Раньше он никогда не терял дар речи – ни как служитель закона в зале суда, ни как заботливый покровитель, снабжающий капиталом и связями визионеров-предпринимателей из индустрии фармацевтики чёрного рынка. Однако, когда Вудбайн смотрит Калафасу в глаза, он видит там нечто, что заставляет его умолкнуть и от чего он не в силах отвести взгляд.

– У меня твой iPhone. Мне нужен код доступа, – говорит Калафас.

Вообще-то телефон Вудбайна может и не понадобиться, потому что Bentley, вероятно, можно найти иным способом, чем по сигналу AirTag. Но Калафас человек предусмотрительный: он всегда предпочитает иметь запасной план на случай, если стопроцентная уверенность вдруг окажется не такой уж стопроцентной.

Вместо того чтобы назвать код, адвокат спрашивает:

– Сантана?

– Мёртв.

– Харрис?

– Мёртв.

– Если я дам код?

Калафас с удовольствием отвечает:

– Мёртв.

– Тогда с какой стати мне сотрудничать?

Они оба знают ответ. В этой крепости, в остальном пустой, с ультрасовременной шумоизоляцией и тройными стеклопакетами, доработанными пулестойкой ламинацией толщиной в четверть дюйма, звуки внешнего мира не проникают внутрь. Никакая громкость крика, поднятого в этих комнатах, не привлечёт внимания кого бы то ни было за стенами.

Калафас говорит просто:

– Ты настолько любишь боль, что хочешь, чтобы я провёл ночь, причиняя её?

Вместо ответа на этот вопрос Вудбайн называет код доступа к телефону. Когда он отвечает ещё на несколько вопросов и чувствует, что короткий допрос подходит к концу, его глаза мутнеют, наполняясь тем, что могло бы быть мрачной, горькой печалью. Единственный свидетель любой его слабости – человек, который сейчас его убьёт, но адвокат проглатывает мольбу о пощаде, которую отчаянно мог бы произнести. Какую бы высокомерную самоуверенность ни вбили в него в Гарвардской юридической школе, мачизм он приобрёл не там. Годы общения с такими, как Сантана и Харрис, по-видимому, внушили ему идею, что правильный ответ на близкую и неизбежную смерть – суровая стойкость, пусть даже наигранная. Он говорит только:

– Я хочу понять.

– Понять что?

– Вы – АВБ.

– Они мне платят, да.

– Вы верите в Новую истину.

– В той мере, как я её понимаю.

Калафас тянется под пиджак и достаёт из кобуры на ремне у левого бедра пистолет – тот самый, из которого он стрелял в людей, у которых сейчас на кухне наступает трупное окоченение.

Вудбайн поворачивает голову вправо и смотрит на уходящее вдаль множество лежащих Картеров Вудбайнов в зеркальной стене. Возможно, он разглядывает эту бесконечность «я» – и переосмысливает своё презрение к тем, кто верит в бессмертную душу и жизнь вечную. Обращаясь к отражениям Калафаса, он говорит:

– Значит, мы союзники.

Калафас поправляет его:

– В этой игре союзников не бывает.

– Я уже предлагал вам три миллиона.

Калафас, позволив себе вздох, говорит:

– Дело не в деньгах, хотя, разумеется, я буду рад их получить.

– Не в деньгах? Тогда в чём?

– В счёте. Дело в счёте.

Повернув голову и глядя прямо на своего палача, Вудбайн выглядит так, будто его без нужды обременяют, будто несправедливо, что, задавленный ужасом и отчаянием, он ещё должен находить в своей душе место для тревоги, которая называется недоумением.

– Счёт? Мы встретились меньше получаса назад. Что я вам сделал? Какой счёт вы со мной сводите?

– Я не это имею в виду под «счётом», – говорит Калафас и стреляет ошарашенному пленнику в лицо.

Он убирает пистолет в кобуру, достаёт из кармана пальто пару перчаток и натягивает их. Это не тонкая кожа, которая могла бы возбудить кого-нибудь, у кого есть особый фетиш. Девяносто два процента хлопка, восемь процентов спандекса – для того, чтобы протереть поверхности, которых касался Калафас, и не оставлять новых отпечатков. Поскольку он почти ничего в этих апартаментах не трогал, ему нужно меньше двух минут, чтобы закончить.

Уверенный, что в эту ночь – между одной охранной компанией и другой – здание не охраняется, что камеры ослеплены, видеорегистраторы выключены, а сигнализация лишена голоса, Калафас выходит из апартаментов и проходит через офис мёртвого адвоката. В приёмной он набирает на клавиатуре лифта цифры, которые видел у Сантаны. Спускается на первый этаж и идёт из вестибюля по коридору к заднему тамбуру. В гараже он направляется к кабинке парковщика, где на перфорированной панели висит запасной ключ от украденного Bentley; он кладёт его в карман. Возвращается в тамбур, где висит его дождевик. Надевает его, натягивает капюшон и выходит в ночь через заднюю дверь.

Хотя у некоторых других заведений есть внешние камеры наблюдения, а дорожные камеры смотрят на многие – но не на все – перекрёстки, он умеет их замечать, точно оценивать их сектор обзора и избегать большинства. Окружным путём, укрытый плащом и капюшоном, с отвёрнутым лицом, переходя улицы посередине квартала, чтобы не попадать в кадр на перекрёстках, пользуясь узкими служебными проходами между зданиями, где нет дверей, а значит, и камер, он возвращается на парковку у ресторана, где оставил свой седан.

В АВБ никто не ждёт отчёта о его встрече с Картером Вудбайном раньше завтрашнего утра. Если Калафас прав насчёт того, что, помимо трёх миллионов долларов, спрятано в тайнике Bentley, который адвокат так отчаянно хотел заполучить, если он сумеет найти транспондер в выдолбленном изнутри пакете с купюрами – а он сумеет, он найдёт, считаные минуты, – тогда он разыщет и убьёт Майкла Мейса задолго до утра. Однажды умершего беглеца можно сделать мёртвым ещё раз – на этот раз навсегда. Кем бы ни стал Мейс, какие бы дары ни дала ему Сингулярность, он не бессмертен: будь он бессмертен, он бы не бегал, спасая собственную жизнь. Когда Мейс снова будет мёртв – а это случится до рассвета, – убийства Вудбайна, Сантаны и Харриса можно будет повесить на него. А сделав это, Калафас выиграет приз из всех призов.

Он не сомневается: это высший уровень игры, и его суммарный счёт, набранный за годы, скоро сделает его хозяином игры. Здесь есть все знаки – их нужно лишь прочитать. Великий клад почти у него в руках. Вместе с кладом спрятано нечто тайное – волшебный ключ, Ковчег Завета, кристалл бесконечной силы, единое кольцо, властвующее над прочими, что угодно, – владение чем и составляет самую суть игры. И охраняет этот ключ или ковчег, или кольцо Мейс – с силами, которые одолеют любого, кроме самого умного и упорного игрока. А это Дуранд Калафас. Здесь есть все знаки – их нужно лишь прочитать. Этот мир по-своему реален, но это виртуальная реальность, симуляция, созданная существами более высокого порядка. Мир – игра. Те, кто живёт в этой конструкции, столь же живы, как Калафас; они не воображаемые, как он когда-то считал, – и для одного из них существует игра, которую можно выиграть, и приз.

За рулём своего автомобиля он откидывает капюшон и заводит двигатель. Он включает навигационную систему, в которой есть функции, доступные только Агентству внутренней безопасности. На экране появляется список ранее введённых адресов. Не обращая на него внимания, он вводит: БЕЗОПАСНЫЕ ДОМА / ОКРУГ ЛОС-АНДЖЕЛЕС. Система выдаёт новый список из восьми точек; три помечены звёздочками – значит, они сейчас используются: либо там укрывают беглецов, которых агентство желает защитить, либо это тайные центры допросов, где агенты выпаривают информацию из врагов государства. Он выбирает одну точку, отказывается от голосовых подсказок, нажимает «старт», и первые указания появляются белыми буквами на лобовом стекле.

Предостерегая себя от самоуверенности и напоминая себе про уважение хитрости тех, кто сконструировал это испытание, он выезжает с парковки – в ночь, в дождь, в город, – навстречу надежде на триумф, навстречу бегству из игры, навстречу новой жизни, в которой сыгранный становится игроком в более высокой – и истинной – реальности за пределами этой.

Красноглазые падальщики подкрадываются

Отныне и навеки лишённые яблок, деревья сада стоят в торжественном строю, как монолиты, некогда имевшие весомый смысл. Теперь, измученные временем, болезнями и дурной водной политикой, они несут единственное послание о жизни, которое никто не хочет слышать: ветви – скелеты, стволы – в трещинах, как древние каменные кенотафы, мёртвые корни гниют, уходя в насыщенную смыслом почву.

Нина и Джон, шлёпая по лужам, идут по проезду для уборочной техники, где громоздятся четыре ржавые сельхозмашины непонятного назначения – накренившиеся на лопнувших шинах или сломанных осях, очевидно брошенные, потому что износились и уже не имели никакой ценности при перепродаже. В сумраке, под дождём, в стелющемся тумане эти машины жутковато напоминают формы жизни юрского периода. Мать с сыном торопливо проходят мимо, пересекают проезд, протискиваются между иссохшими деревьями ещё одного ряда – и наконец выходят на прогалину, где геометрические плиты тьмы отпечатывают на ещё более тёмной ткани ночи сараеподобные здания, одни в два этажа, другие в три. Это комплекс, куда когда-то, в прежние времена, сотнями тысяч свозили только что собранные яблоки – мыть, полировать, упаковывать и либо отправлять дальше, либо перерабатывать.

Нина представляет, что в лунную ночь эти обветренные дощатые стены, стоящие на бетонно-блочных фундаментах, мягко светятся серебристо-серым и обретают печальную красоту. Сейчас же они чёрные и зловещие.

Сооружения не так пугающи, чтобы она предпочла им единственную альтернативу – сухостой, мёртвые ветви и дикое запустение. Карта в её телефоне может вывести к шоссе, которое рассекает долину, но в этот час и в такую погоду движение в сельской местности почти нулевое. Скорее она попадёт в руки корешей Алима, чем наткнётся на доброго водителя; по меньшей мере двое из этих корешей наверняка уже выбрались из сада и будут пешком патрулировать дорогу.

К несчастью, она выскочила из дома, забыв зарядный шнур для телефона. Батарея опустилась до двадцати шести процентов, и заряд нужно беречь, чтобы Майкл мог найти её по сигналу GPS. Она может на мгновение взглянуть на телефон, определить точный запад и идти по проезду для уборочной техники до конца, где плодородные равнины уступают место изрезанной, поднимающейся местности. За теми заросшими склонами и оврагами, в миле-двух – может, в трёх, – уже кипит жизнь: цепочка городков ближе к побережью. Но даже здесь, в саду, земля коварна; и она, и Джон уже не раз спотыкались и падали. Её мучают две точки умеренной боли – левая коленка и левая лодыжка. Ничего не сломано, но всё не так, как должно быть. В заросших холмах за садом подвернуть ногу или сломать лодыжку – серьёзный риск даже без хромоты. К тому же им нужно оставаться там, куда Майкл сможет добраться и помочь быстрее.

– Здесь, – говорит она.

Джон соглашается.

– Да, только где именно «здесь»?

Они движутся среди зданий, и ни одно не похоже по масштабу или стилю на другое, словно строили их на протяжении десятилетий – по мере того как сад рос и требовал всё больше обслуживания, а огромный урожай нужно было перерабатывать вовремя. На фронтонных стенах некоторых – над большими воротами – видны огромные блочные буквы; белая краска сильно выцвела, но слова всё ещё читаются и будто бы обозначают разные направления переработки: на одном здании – СИДР И СОК, на самом большом – ЦЕЛЫЕ ФРУКТЫ; вот – СПЕЦИАЛЬНЫЕ КОНТРАКТЫ, а там – СПЕЦИАЛЬНАЯ ПРОДУКЦИЯ. На самом маленьком написано ОФИСЫ, а второе по величине, без надписи, когда-то могло быть длинным гаражом для служебных машин и сельхозтехники.

Их преследователи вряд ли решат посвятить этим расползающимся строениям драгоценный час или больше. Во-первых, в темноте и под прикрытием бури Нина и Джон вполне могли бы переходить из здания в здание, затягивая игру в кошки-мышки. Но главное – Алим знает, что она ни от чего не прячется и всегда идёт вперёд. Не подозревая, что она повредила ногу и замедлилась из-за хромоты, он, скорее всего, решит, что она ускоряется к югу – к помощи, которая ждёт за пределами сада, в первых домах на окраине единственного в долине сколько-нибудь крупного городка.

Нина выбирает самое большое здание: его громадность обещает больше укрытий, если этот разваливающийся комплекс всё же начнут прочёсывать. Она ведёт Джона к зеву проёма, который когда-то закрывали огромные ворота, и заводит внутрь. Подъёмные ворота отсутствуют во всех зданиях – возможно, их сняли и утащили после банкротства. Пока мальчик зажимет ладонью два чиха и потом высмаркивается в салфетку Kleenex, Нина включает тактический фонарь Tac Light, прикрывает луч сложенной ковшиком рукой и щупает темноту. Под ногами – неровный бетонный пол, который в сухую ночь мог бы выдать их следы в толстом слое пыли и мусора. Но крыша течёт, а напольные стоки не работают, и вода поднимается к порогам отсутствующих ворот – в большинстве мест примерно на дюйм.

Обернувшись, она проводит приглушённым лучом по земле за спиной. Грязная поверхность, застланная ковром мёртвой дикой травы, удерживает отпечатки их прохода лишь на миг – прежде чем мокрая метла бури сотрёт любые следы.

Она ведёт Джона в зловонную, по щиколотку, воду упаковочного цеха. Ночь прохладна, но вода, через которую она идёт, ещё холоднее – от этого её пробирает дрожь, и телесная, и душевная. Она останавливается, пытаясь понять, даст ли это место то убежище, которое им нужно.

Луч Tac Light высвечивает гигантское пространство – длиннее футбольного поля, футов, пожалуй, сто в ширину. Опорные колонны поднимаются примерно на тридцать футов к потолку. Перерабатывающее оборудование давно исчезло. Вдоль правой стены тянется ряд помещений – возможно, бывшие кабинеты и кладовые.

Нина оборачивается и смотрит назад – туда, где когда-то висели огромные ворота. Это не бухгалтерская задача, которую можно решить, найдя ошибку сложения или вычитания. У неё нет никакой математики, чтобы вычислить и сравнить риски двух возможных путей. Она смотрит на Джона: он прижимает к себе дорожную сумку, дождём намоченное лицо блестит. Она почти спрашивает, что он думает – это здание или ночь, – но не хочет пугать его ещё сильнее, признаваясь в собственных сомнениях.

– Здесь лучше всего, – говорит он так, словно умеет читать её мысли. Возможно, в какой-то мере так и есть. Их любовь связывает их не только сердцем к сердцу, но и разумом к разуму. – С твоей лодыжкой это лучше всего, мам.

Единственные окна – в тридцати футах над рабочим полом, у самого потолка. Мало какой свет способен подняться к тем стёклам, закрытым грязью и тщательной работой многих поколений пауков. И всё же она приглушает луч Tac Light, накрыв большую линзу двумя пальцами.

Ей хочется сказать мальчику, что всё хорошо, что они благополучно переживут эту ночь, но она никогда ему не лжёт. В мысленном взоре она видит Алима и его корешей – этих крыс, чьи лица окаменели от жажды власти и ненависти, составляющих их сущность, – и они бросают ей тот жёсткий взгляд, который называют «красным глазом», требующий покорности и грозящий убийством. Сегодня ночью нет безопасного места. Она целует Джона в лоб и ведёт его через зловонную воду этой огороженной лагуны – к комнатам вдоль правой стены.

Безопасный дом

Этот объект в портфеле АВБ – скорее безопасный особняк, чем безопасный дом: акр земли за оградой с воротами, в закрытом посёлке, где стоят многомиллионные резиденции. Архитектура – тосканская, такой её воображает дизайнерский комитет посёлка, хотя, похоже, в голове у них Италия какая-то другая, не та, что в Европе. Семь спален, десять ванных, домашний кинозал, крытый и открытый бассейны – и прочие удобства.

Калафас опускает стекло седана и мочит руку под дождём, пока набирает на клавиатуре свой девятизначный агентский идентификатор. Красивые ворота откатываются, и он поднимает стекло. Едет по подъездной дорожке к портику у парадного входа.

В этом доме по нескольку дней, а то и недель допрашивали опасных людей, представляющих интерес для агентства, – без предъявления обвинений и без вмешательства адвокатов. Обычно их привозят сюда в состоянии медикаментозного сна, в багажнике автомобиля, и держат в подвальной комнате без окон. Когда из них извлечена жизненно важная информация и их вина подтверждена, их обрабатывает кремационная система PowerPak: она превращает их в пепел и упрямые кусочки кости – скромные останки, от которых избавиться проще, чем от неудобных трупов.

Однако основная задача этого места – временно размещать людей, часто целые семьи, из других стран: людей, служащих движению «Новая истина», которых агентство хочет держать в Соединённых Штатах, не посвящая иммиграционные службы в их прошлое. Здесь им присваивают новые имена, дают биографии, которые надо выучить, снабжают документами, подтверждающими новую личность, и ставят на агентский оклад. В некоторых случаях им предоставляют услуги выдающегося пластического хирурга.

Оставив седан под защитой портика, Калафас поднимается по четырём ступеням и набирает свой девятизначный агентский идентификатор на клавиатуре у входной двери. Электронный замок отводит три ригельных засова; дверь распахивается, и он входит.

За безопасным домом присматривают Боб и Джой Клинк – у них здесь своя квартира. Узнав о его прибытии ещё тогда, когда он прошёл через ворота, они ждут его в вестибюле. Они знают Калафаса, но Боб всё равно изучает его служебное удостоверение, а Джой требует, чтобы он прошёл сканирование сетчатки портативным прибором.

– Если вам что-нибудь понадобится, дайте знать, – говорит Боб, и они уходят.

Калафас проходит в офис для приезжих агентов. Ему нужна рабочая станция, запрограммированная так, чтобы минимальным количеством нажатий получать доступ ко всем компьютерным системам, в которые АВБ установило незаметные руткиты. То есть – ко всем сколько-нибудь значимым системам федерального, штатного и местного уровня, а также к системам в частном секторе.

Он вынимает смартфон Вудбайна из кармана куртки, включает, вводит код доступа. Активирует связь с транспондером, который адвокат спрятал вместе со своими деньгами на побег, и на экране появляется карта окрестностей, но больше ничего не происходит. Может, транспондер умер.

Кладя на стол свой iPhone, чтобы подготовить его, он понимает: Мейс со своими необычайными способностями мог узнать имя агента, назначенного охотиться на него. Если у Мейса есть номер телефона Калафаса, он сможет отслеживать транспондер этого телефона. Через интерком Калафас вызывает Боба Клинка и просит принести новый iPhone из запасов безопасного дома, оговаривая, что он не должен быть зарегистрирован на него.

Боб поразительно расторопен. Через пять минут он приносит телефон – и освежающую бутылку любимого эля Калафаса.

– Мне ещё нужна машина из вашего автопарка – с отключённой навигационной системой, чтобы её нельзя было отследить. Мою служебную машину оставите здесь, пока я не вернусь за ней.

С помощью компьютера Калафас входит в спутниковую систему Министерства обороны, способную отслеживать любой зарегистрированный транспондер, и вводит номер, полученный от Вудбайна. Через минуту экран заполняет карта. Мигающая красная точка показывает автомобиль – и Майкла Мейса – на юге округа Ориндж: он мчится в сторону округа Сан-Диего, словно направляется к Мексике. Транспондер всё-таки активен; сбой был в приложении, связывающем его со смартфоном Вудбайна, или в самом телефоне. И всё же, пока Калафас смотрит, Bentley съезжает с межштатной автомагистрали и уходит вглубь материка по трассе штата – а так Мейс не поступил бы, если бы его целью была граница.

Система Министерства обороны способна непрерывно отслеживать несколько тысяч автомобилей одновременно. Калафас приказывает ей держаться на Bentley и до дальнейших распоряжений транслировать данные на его новый служебный iPhone. Карта, показанная на компьютере, теперь появляется и на маленьком экране телефона; красный маркер мигает. Он выходит из системы Министерства обороны и выключает компьютер. Оба телефона – новый и телефон Картера Вудбайна – он убирает в карман: смартфон Вудбайна он подбросит на труп Мейса.

В подвале оружейная безопасного дома находится за стальной дверью. Доступ открывается после ввода девятизначного агентского идентификатора на клавиатуре. Комната сорок на сорок футов – оружейная страна чудес. Он выбирает заранее собранный кейс: AR-15 и четыре снаряжённых магазина по двадцать патронов каждый, всё плотно уложено в формованный поролон, чтобы при переноске ничего не гремело. Может пригодиться пара самых современных очков ночного видения – как и устройство для вскрытия полицейских замков. Хотя он избегает мрачных мыслей, он берёт медицинский набор размером с ланч-бокс: рецептурные обезболивающие, антибиотики, противорвотные, коагулянты для ран, чтобы замедлять кровотечение, и прочее – то, что может пригодиться в стрессовой ситуации.

Машина на замену ждёт под портиком. Она тёмно-серая, а не чёрная, но в остальном полностью идентична прежней. Он ставит всё полученное на пол сзади. Сев за руль, заводит двигатель. Телефон он устанавливает в подстаканник так, чтобы видеть экран с картой и мигающим маркером. Игра началась; финал уже в поле зрения.