Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Миг на земле

Пока полночь стремительно приближается, по небу на север скользят мантии облаков, и в чистой, высокой темноте звёзды чертят карту вселенной за серебряной луной.

Пока основательный и тихий Bentley плывёт сквозь капающую ночь, Джон спит на заднем сиденье – на многомиллионной постели. За этот суматошный день в нём накопилось столько впечатлений, что их хватило бы на самые яркие кошмары, но, если сны и нападают на него, он держит это при себе. Он лежит молча, свернувшись калачиком. Возможно, мурлыканье седана и шелест шин по шоссе похожи на звуки жизни в утробе – на поддерживающий шум пуповинной крови – и приносят ему покой.

– Он такой маленький, – говорит Нина. – Как ему со всем этим справиться? Что это с ним сделает?

– Сделает его сильнее, – говорит Майкл.

– Надеюсь, это правда.

– Он такой и есть. Большинство детей умеют приспосабливаться, умеют выживать – если им это позволяют, если взрослые не навешивают на них свои неврозы. Джону никогда не понадобятся безопасные пространства, как тем младенцам в университетах, которым они теперь необходимы. Он не потратит жизнь на то, чтобы обижаться на «микроагрессии». Он знает: мир – место тяжёлое для всех; что искать утешение – или добродетель – в роли жертвы означает выбрать верную дорогу к пожизненному несчастью. Он подстроится под всё, что жизнь в него швырнёт, и всегда найдёт способ быть счастливым.

– Хотела бы я быть в этом уверена, – говорит она. – А как ты можешь?

– Он такой благодаря тебе.

Она выпрямляется – не от гордости, а как будто в смиренном сопротивлении тому, что он сказал.

– Не пудри мне мозги. Я дала ему так мало.

Майкл почти улыбается, но не хочет, чтобы улыбка прозвучала покровительственно.

– Ты дала ему любовь, стабильность, правильное руководство и уверенность. Это всё, что нужно любому ребёнку, и что получают слишком немногие.

– Из-за меня, – говорит Нина, – у Джона отцом был убийца – чудовище.

– Ты взяла на себя полную ответственность за то, что сделала. Благодаря тебе Джон жив, и миру лучше от того, что он в нём есть.

– Ты слишком легко меня оправдываешь.

– Тебе так кажется только потому, что ты сама ни в какой мере не оправдываешь себя – вообще ни на сколько.

Она закрывает глаза и какое-то время едет молча. Когда Майкл украдкой смотрит на неё, он видит: она прикусывает нижнюю губу. Щёки у неё сухие, но ресницы усыпаны драгоценными каплями.

Наконец она открывает глаза и говорит:

– Так странно.

– Что именно?

– Не держать всё под контролем. Не знать, что дальше и куда.

– Я всего лишь мост, помнишь?

– Над бурными водами. Но ты… больше, чем мост.

– Когда мы перейдём этот разлив, ты скоро снова будешь управлять своей жизнью – не хуже, чем всегда.

– Такие, как они, – говорит она, – ненавидят женщин. Подумают, что какая-то их унизила, – и никогда не отпустят. Однажды выйду к улице проверить почтовый ящик – они проедут мимо и будут стрелять.

– Не будут – если не смогут тебя найти. Если ты станешь кем-то другим, не Ниной Дозьер, с другим прошлым, которое публичные записи подтвердят при проверке любой глубины.

Наступает другое молчание, и её надежда почти ощутима. Вспомнив о его силе, она говорит:

– Ты мог бы это сделать.

– Просто подумай, какое имя тебе хотелось бы носить. И какое – Джону. Через неделю, ну или меньше, у тебя будут свидетельства о рождении, действительные карточки социального страхования, водительские права на новое имя и запись в Департаменте автотранспорта.

– Я так многим тебе обязана.

– Ты мне ничем не обязана. У меня был большой долг перед Шелби Шрусберри, и то, что я сделал, – это вернул ему этот долг через тебя.

Примерно в двадцати милях к северу от Сан-Диего они сворачивают от океана вглубь материка, к Ранчо-Санта-Фе – жилому сообществу, где почти все дома большие, а за воротами поместий прячутся участки в добрые акры.

Луна – тёмная в своей середине – высоко перед ними; отражённым светом она ложится на волнистые холмы, которые с каждой милей становятся всё менее населёнными, серебрит дикую траву, днём золотую. За пределами фар деревья вырастают смутными силуэтами: каменные сосны стоят неподвижно, пальмы покачиваются с тем сонным течением, какое бывает у растений, растущих на груди моря. Но больше всего – и числом, и ростом – эвкалиптов: они стоят цепью часовых на склонах и в долинах.

Нина нарушает их общее молчание.

– Что ты будешь делать?

– У меня уже три личности в системе закреплены.

– Я не о том, кем ты будешь. Что ты будешь делать? То, что ты сделал для нас от имени Шелби, – не всё, на что ты способен. Есть ещё то, что ты хочешь сделать, я думаю. Гораздо больше. Что бы это ни было, я даже представить не могу… какое будет влияние.

Их разговор подвёл их ближе к личному вопросу, который для Майкла важнее всего. Сейчас он не станет давить. Пока Агентство внутренней безопасности и бандиты наверняка не останутся позади навсегда, будущее слишком текуче, чтобы строить планы.

Он говорит:

– Я много об этом думал – о влиянии. Как добиться крупных перемен, не вызвав крупных разрушений. Большинство тех, кто хочет изменить мир, сперва намерены разрушить его таким, каков он есть, а потом строить заново на руинах. Они – нарциссы и психи. Я люблю думать, что я не такой.

С пауками я подружился

К тому времени, когда Майклу исполнилось девять, мать редко выходила из дома, а если выходила, то всякий раз лишь затем, чтобы устроить сцену. В бакалейной лавке она срывалась на беззащитную продавщицу из-за цены на помидоры, доводя возмущение до такого накала, что швыряла плоды на пол и давила их каблуком. На заседании городского совета она вставала и жаловалась на повышение платы в парковочных счётчиках – и это приводило её в бешенство, хотя к тому времени у неё развился страх вождения и она продала машину; отказавшись укладываться в отведённый лимит выступления, она орала на членов совета, не гнушаясь самыми грубыми выражениями, пока сержанту при распорядителе не пришлось силой вывести её из зала. Соседям периодически доставались словесные порки – а ещё им приходилось отвечать на обращения в службу контроля животных – по поводу питбуля, которого не существовало.

Летом, перед тем как Майкл пошёл в четвёртый класс, у матери появился ужас перед пауками. Раньше она их не боялась. Безо всякой видимой причины она уверяла, что стала настолько аллергична к укусам паукообразных, что, если её хоть раз цапнут, она тут же впадёт в анафилактический шок, не сможет дышать и умрёт. Не имело значения, ядовит вид или нет. Годами раньше, когда Бет запечатала их дом от ожившего трупа Лайонела, который, по её словам, хотел по ночам проникнуть внутрь, доверчивость крайней юности делала Майкла уязвимым перед её мрачными фантазиями, и он поддался тому иррациональному страху. В девять он лучше понимал мать, но сначала не мог понять: её ужас перед пауками – настоящий или притворный. Если притворный, то, может быть, ей хотелось добавить драматизма в свою жизнь – ведь драму она любила, – а может, её психика была искривлена до такой степени, что ей доставляло удовольствие мучить ребёнка. Со временем он стал верить: верно и то и другое.

Когда она будила Майкла среди ночи, требуя бежать в её спальню и убить паука, который появился, пока она читала, пытаясь побороть бессонницу, или под вечер, когда она в панике вылетала из кухни из-за мелькнувшего захватчика, восьминогая угроза не всегда оказывалась там, где она её видела. Начиналась срочная охота на паука. Найди его, Микки. Найди и убей. Чёрт тебя возьми, Мышь, мелкий засранец, найди его, убей! Если тварь удавалось обнаружить и расплющить так, чтобы она осталась довольна, жизнь могла продолжаться – после положенного времени причитаний о том, какой смертью она бы умерла, если бы её укусили. В тех случаях, когда паука найти не удавалось – или его вообще не было с самого начала, – проваленная поисковая кампания становилась поводом успокаивать нервы бокалом за бокалом шардоне либо заводить мрачные разговоры о том, что самоубийство таблетками – способ куда лучше, чем задохнуться, когда дыхательные пути перекроются от паучьего яда. Тогда-то ты по мне и соскучишься. Соскучишься, когда останешься один, мальчик-вещь. Один – потому что ты был слишком тупой, чтобы найти его и убить.

Он ничем не заслужил её враждебности – разве что тем, что родился. Даже когда он убедился, что ей нравится манипулировать им, вынуждая признавать её глупые страхи законными, Майкл часто раздражался на неё, нередко бывал нетерпелив, негодовал, что она играет им, – но так и не смог её возненавидеть. Кем бы ещё ни была Бет, она была его матерью. Он не мог ни любить её, ни презирать – зато жалость давалась легко. Он думал: может, в её детстве было что-то такое, что сделало её такой. Если она не могла ударить в ответ того, кто был к ней жесток, ей могло казаться необходимым передать свою боль дальше – сыну, как бы неправильно это ни было. Даже если по природе своей мать была человеком душевно больным, она была скорее жалкой, чем злой фигурой. Глядя на неё – почти в постоянном страдании, частично поддельном, но во многом настоящем, – Майкл порой ощущал к ней прилив нежности и желание починить в женщине всё сломанное, хотя он знал: у него нет силы сделать её правильной. Однако день за днём, неделя за неделей, год за годом он начинал понимать, как можно утешать её, не рискуя стать похожим на неё; как можно улыбаться над ней, находить убежище в этой улыбке, не проявляя к ней неуважения. Путь был нелёгким, но он находил в нём удовлетворение, которому не мог дать имени, пока не стал намного старше: сострадание, милосердие, прощение.

Год паучьего ужаса закончился тихо. Имея повод для подозрений, Майкл дождался, когда мать окажется через улицу – отчитывая соседей за проступок, которого они не совершали, – после чего поднялся на чердак. Ему туда было нельзя, потому что мать уверяла: там гнездятся шершни и крысы, разносящие множество болезней. Шершней и крыс он не нашёл, зато нашёл три стеклянные банки «Мэйсон» объёмом в кварту, с множеством проколотых отверстий в крышках. Одна была пустой. В двух других лежали мёртвые мухи и мокрицы – припасы, которые мать заготовила им на корм, – несколько капель воды и разные пауки: всего десять, цеплявшихся за жизнь в дурно сплетённых паутинах, провисавших от стеклянных стенок. Нельзя полагаться на природу: она не всегда подкинет паука именно тогда, когда он тебе особенно нужен. Майкл, Микки, Мышь, мальчик-вещь, мелкий засранец спустил банки вниз. Две, где сидели пленники, он вынес на задний двор и выпустил узников на свободу. Они шустро пробежали по его ладоням и не укусили. На кухне он вымыл банки, вытер бумажными полотенцами и поставил на стойку у двери в кладовую. Потом ушёл к себе и вскоре снова пропал в книге. Он услышал, как мать вернулась. Она хлопнула дверью и, проклиная мир, прошла на кухню – к шардоне. Внезапная тишина длилась, наверное, часа два, пока она не выпила достаточно, чтобы начать тихонько напевать кельтские песни, слов которых не знала до конца. Позже она заказала ужин из ресторанчика на углу – все его любимые блюда, – разрешила ему читать книгу за столом и не докучала разговором. Таковы были пределы её милости и признания. Майкл знал: даже это молчаливое признание чужой человечности – пытка для неё, и он не просил большего.

Безымянное место

Многие из больших поместий в Ранчо-Санта-Фе имеют имена, но у этого дома площадью шестнадцать тысяч квадратных футов на участке в двенадцать акров сейчас имени нет. Год назад он сменил владельцев, и новые хозяева, не испытывая никакого интереса к лошадям, убрали название со стелы у въезда, потому что оно отсылало к конным занятиям. У них есть ещё три дома в других штатах, и здесь они пока не живут, но уже разрабатывают планы по капитальной перестройке и расширению особняка, а также по замене конюшен музеем, где будут выставлять коллекцию старинных автомобилей. Пока же они используют недвижимость как дом для аренды на время отпуска: им неприятно держать активы, которые не дают отдачи.

Ещё покидая мёртвый сад, Майкл взломал компьютер компании, которая сдаёт в отпускную аренду только роскошные дома – и только самым благонадёжным, тщательно проверенным арендаторам. За любой четырёхмесячный период он редко зарабатывал достаточно, чтобы оплатить две недели в такой резиденции, но в этот раз цена – ноль. Через пять дней сюда приедет семья из Бостона. Управляющий объектом и персонал из трёх человек, который будет обслуживать жильцов, сейчас в отпуске, но вернётся через три дня, чтобы подготовить дом.

К тому времени Нина и Джон успеют отдохнуть, а Майкл найдёт убежище – желательно за пределами Калифорнии, – где они смогут залечь на дно на несколько недель. Там он поможет матери и сыну получить новые личности. Там же он сможет крепко подумать о том, чего хочет добиться со своим странным даром. Вместе они обсудят, как долго и на каких условиях им оставаться вместе – втроём против всего мира. Он надеется, что они захотят этого не меньше, чем он, но ему не пристало заранее решать, что для них лучше.

Вдоль участка тянется белая ранчо-ограда, уходящая от двух массивных колонн из уложенного камня, по сторонам внушительных бронзовых ворот. У въезда – стойка с кнопкой вызова и интеркомом, а также подсвеченная клавиатура. В доме нет никого, кто ответил бы на вызов, – или, во всяком случае, быть не должно. Джон просыпается и приподнимается на заднем сиденье; Майкл опускает стекло и вводит гостевой код, назначенный семье, которая будет жить здесь две недели. Створки изящных ворот медленно расходятся внутрь.

– Здесь живёт король?

– Этим владеет король технологий. Он разработал микрочипы, которые обрабатывали данные в пять раз быстрее прежних.

– С ума сойти. Представь, если бы они были в десять раз быстрее.

– Он бы владел всем миром, – говорит Майкл.

Длинный подъездной путь перекрывают сверху колоннады живых дубов. Низкие фонари-грибы разливают пятна света по булыжной мостовой, которая заканчивается большой площадкой для разворота, залитой лунным сиянием.

Двухэтажный дом чем-то напоминает работы Фрэнка Ллойда Райта: пологая крыша, широкие свесы, линейная кладка. Майкл паркуется у передних ступеней.

Он достаёт AR-15 и два запасных магазина, которые не использовал. Джон берёт дорожную сумку, а Нина, когда они поднимаются по ступеням, водит лучом своего Tac Light по переднему крыльцу, похожему на террасу.

Все окна темны, и никакой голос не требует объяснить, что они здесь делают. Сверчки и разные ночные птицы исполняют свои вечные хоралы.

Охранный пакет не модернизировали: электронного замка, который Майкл мог бы открыть дистанционно, нет. Он прикладом AR-15 выбивает одно из стёкол в двери. Похоже, датчика разбития стекла в системе не предусмотрено: тревога не срабатывает. Он просовывает руку внутрь, нащупывает засов, находит вертушок и отпирает.

Когда он открывает дверь, сигнализация начинает пищать, отсчитывая время, за которое можно ввести код снятия. Код у него есть – код управляющего объектом, который он ранее выудил из файлов охранной компании. Писк прекращается.

Нина включает свет – и открываются известняковые полы. Тёмные деревянные стены с глянцем, как у отполированного рояля. Персидский ковёр с драгоценной гаммой оттенков. Они проходят по главным комнатам: всё то же самое, а райтовская мебель стоит на коврах, каждый из которых, возможно, тянет на пару сотен тысяч.

– Я бы мог здесь жить, – говорит Джон.

– Мы здесь только в гостях, милый, – наставляет его мать.

На кухне они обнаруживают, что два Sub-Zero набиты продуктами – очевидно, тем, что заказали будущие жильцы. Джона особенно приводит в восторг морозильное отделение, полное премиального джелато.

Майкл заходит в гараж и включает свет. Он находит шесть стойл и две машины: Lincoln Continental и Range Rover. Пора бросить Bentley где-нибудь так, чтобы его не нашли какое-то время, – пока удача не кончилась. Если они возьмут Range Rover и уедут отсюда уже послезавтра с утра, у них будет два дня до возвращения управляющего и персонала. К тому времени они смогут оказаться в другом штате и найти новые колёса, а также убежище на более долгий срок, чем это.

Когда Майкл возвращается на кухню, Нина уже нашла миски и ложки и расставляет их на кухонном острове, у которого Джон уже устроился на табурете.

– Мы просто умираем с голоду, – заявляет она. – Первым блюдом по общему согласию идёт вишнёво-шоколадно-миндальное джелато.

Поставив AR-15 на столешницу и распахнув дверцу кладовой в поисках мусорных пакетов, Майкл говорит:

– Я с вами. Я только выйду – заберу деньги из тайника в Bentley. Машину бросим завтра.

Он находит коробку с восемнадцатигаллонными пакетами и вытягивает один.

– Сейчас вернусь.

Кто скачет так поздно сквозь ночь?

Понимая, что усталость притупляет его хватку, Калафас не отказался бы где-нибудь остановиться и выпить большой кофе – настолько чёрный, насколько это вообще возможно. Однако мигающий маркер показывает: до Bentley ему меньше пятнадцати минут; десять – если сильнее придавить педаль и положиться на свою подготовку к скоростной погоне.

Аптечка из безопасного дома лежит на сиденье рядом. Добравшись куда нужно, он сможет вскрыть контейнер и найти там пузырёк с таблетками кофеина – он наверняка на месте. Если агентство не меняло перечень стандартных вещей, которые кладут в такие наборы, там же найдётся и блистер из четырёх «бенни» по пять миллиграммов – таблеток «Бензедрина». Один такой маленький крестик, если держать его под языком, пока не растворится, быстро подарит ему четыре часа повышенной бодрости.

Холмы катятся волнами, дорога ныряет, холмы катятся волнами, дорога падает и снова карабкается – сквозь полночную тьму Ранчо-Санта-Фе, которую разрежают лишь редкие островки мягкого света, не открывающие ничего существенного. За пределами небольшого центра у этого сообщества нет ни уличных фонарей, ни тротуаров. Трудно поверить, что этот сельский закуток регулярно называют одним из самых богатых мест в Америке.

С запозданием он понимает, что красная точка на экране iPhone не движется. Он не уверен, когда она остановилась. Пять минут назад? Десять? Он сбрасывает газ и выхватывает телефон из подстаканника. Bentley – не дальше чем в полумиле впереди.

Снижая скорость до тридцати миль в час, до двадцати, до десяти, Калафас переваливает через гребень холма и скользит вниз по длинному склону мимо белой ограды ранчо. Bentley где-то слева, в стороне от этой дороги. На маленьком экране трудно понять, насколько далеко седан ушёл от шоссе штата. Машина самого Калафаса обозначена немигающей синей точкой, и, когда она поравнялась с мигающей красной, он почти останавливается. Сразу впереди, слева, белая дощатая ограда приводит к колоннам из уложенного камня, обрамляющим высокие, внушительные металлические ворота, соединённые затейливым медальоном. Подъездная аллея, едва подсвеченная низкими фонарями, уходит между живыми палисадами – возможно, дубов. В шестидесяти-семидесяти ярдах впереди тьма ещё больше отступает перед огнями дома. Bentley где-то там, возле этой резиденции.

Не желая привлекать к себе внимание, Калафас ускоряется и проезжает мимо ворот. Через двести-триста ярдов он оказывается у подъезда к другому дому. Здесь нет ворот, и дом стоит от дороги примерно вдвое ближе, чем предыдущий. И всё же это большое жилище. Хотя большинство окон темны, свет горит в комнатах и на первом, и на втором этаже.

Пока он не поймёт ситуацию лучше, Калафас не рвётся подходить к поместью, где транспондер в денежном тайнике Bentley продолжает подавать сигнал. Майкл Мейс, давно ожидаемая Сингулярность, сам по себе – грозный противник. А с кем он мог объединиться? Нет места лучше, чтобы узнать больше, чем сосед того, кто дал Мейсу убежище.

Он проезжает ещё сотню ярдов, пока не находит карман у дороги, укрытый полукольцом эвкалиптов. Он съезжает с покрытия и гасит фары.

Порывшись в аптечке, он находит «бенни». Выдавливает одну таблетку из блистера. Если растворять под языком, «Бензедрин» подействует чуть быстрее, чем если проглотить.

Горечь его не беспокоит.

Из бардачка он достаёт глушитель с индивидуальной резьбой под свой Springfield Armory .45 и навинчивает на пистолет. Плечевая кобура рассчитана на оружие с глушителем. Он натягивает мягкие серые перчатки из хлопка со спандексом – те самые, в которых вытирал поверхности в квартире Картера Вудбайна после безвременной смерти адвоката и его сообщников.

Он глушит двигатель, выходит в ночь и запирает машину. Воздух густо пахнет эвкалиптовым маслом. Он несколько раз глубоко вдыхает, потягивается и перекатывает голову, разминая затёкшую шею. Усталость уже соскальзывает с него.

Без плаща, в тёмном костюме, белой рубашке и галстуке он мог бы сойти за бродячего пятидесятнического вестника – настолько неутомимого, что он несёт истину Святого Евангелия от двери к двери, не считаясь ни с погодой, ни с часом.