Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Часть вторая

Полые люди

Майкл делает несколько дел сразу

Ветер быстро течёт с севера, и небо низко нависает, тяжёлое, беременное дождём, который вот-вот хлынет. Море – серая загадка, в которой пёстрое население того мира, исчисляемое миллиардами, плавает над его равнинами и долинами, ползает по его бессветным донным просторам и склонам подводных гор, невидимое и безразличное к сухопутным существам, что строят великие города и оружие для их уничтожения.

Сидя в кресле лицом к большим окнам библиотеки, Майкл смакует суровый вид, каберне-совиньон и сыры, одновременно отслеживая вещи, которые надеется получить сегодня днём по почте.

Четыре дня назад, через двадцать минут после того, как он ускользнул из «Исследований по совершенствованию внешности», он сидел на скамейке в парке в шести кварталах от этого комплекса, с удивительной быстротой привыкая к своему возвращению к жизни и к странной силе, пришедшей вместе с ним. Домой он вернуться не мог. Не смел. У него не было ни денег, ни телефона – только одежда, что была на нём. Однако из-за того, чем он стал, всё, что ему могло понадобиться, можно было добыть с минимальным риском и усилиями.

Через шесть часов после того, как он встал из-за столика в кафетерии, куда его положили дожидаться вскрытия, он укрылся в доме в нижней части Беверли-Хиллз. Хозяева, Роджер и Мэри Пуллман, отдыхали в Австрии, обменявшись домами с австрийской парой, Хайнцем и Эрикой Гурлицер; подробности их договорённости он без труда извлёк из записей компании, предоставлявшей такую услугу. После первой недели в Калифорнии Гурлицеры перебрались в другой красивый дом Пуллманов – этот выходил на поле для гольфа в Пеббл-Бич и на океан к северу от Кармела. Одежда Роджера Пуллмана пришлась Майклу впору, а холодильник был отлично заполнен.

В первый день в доме Роджера и Мэри он отправился исследовать интернет вдоль и поперёк и глубоко в недра множества компьютерных систем, включая несколько самых защищённых в мире. Проявив осмотрительность, он сначала определил своё следующее убежище – дом, примостившийся на обрыве в Корона-дель-Мар, где теперь он наслаждался вином и сыром, – а потом стал рыскать по Сети и даркнету в поисках источника денег, которые можно было бы присвоить без юридических и нравственных последствий; так он и наткнулся на неприглядную правду о Картере Вудбайне, адвокате и финансисте наркоторговли.

В тот же первый день своей новой жизни он полез спелеологом в мрачные пещеры плохо спроектированной и устаревшей системы калифорнийского Департамента автотранспорта. За двадцать минут он понял, как именно создаётся водительское удостоверение, и добыл названия частных компаний, с которыми штат заключал контракты на их изготовление и рассылку. Он смог перенести фотографию со своего прежнего удостоверения на пустой шаблон, по которому оформлялись все права, ввести вымышленное имя и указать собственные рост, вес, цвет глаз и цвет волос. Он решил сделать себя на четыре года моложе, чем был на самом деле, – а почему бы и нет? – и выбрал своим днём рождения четвёртое июля. В качестве адреса он указал адрес дома в Корона-дель-Мар, который должен был занять следующим. Когда все необходимые данные были введены, после того как он заявил статус нового жителя штата, система автоматически присвоила ему номер водительского удостоверения. Затем он повторил этот процесс ещё дважды, используя другие имена.

Обычно заявка на водительское удостоверение могла обрабатываться месяц, а то и шесть недель, проходя через несмазанный механизм Руба Голдберга – этой неправдоподобно громоздкой и адской бюрократии, – прежде чем драгоценная ламинированная карточка с её защищёнными от подделки голографическими элементами прибывала из Департамента автотранспорта. Однако Майклу оказалось легко протолкнуть созданные им удостоверения на вершину производственно-выдающей системы, а затем аккуратно спустить их в нужный канал приоритетной почты. Они должны прийти сюда сегодня – три удостоверения личности, которые выдержат самую тщательную проверку, если ему придётся ими воспользоваться.

Он смотрит, как первый косой дождь, гонимый ветром, налетает с севера: нити сверкающих капель распускаются, проносясь мимо дома на обрыве и не смачивая стекло, защищённое крышей наружной террасы. Он отпивает каберне и одновременно просматривает архивы данных сканера адресов местного почтового отделения, где обнаруживает, что девять почтовых отправлений с этим номером дома были отсортированы ночью и сейчас находятся в развозном фургоне, обслуживающем этот район. В то же время он успевает любоваться эскадрильей пеликанов, скользящих на юг строем, к укрытию от шторма.

Имея немедленный и ничем не ограниченный доступ к каждому уголку цифровой вселенной, без всякой нужды в настольном компьютере или ноутбуке, без планшета, без смартфона и без какого-либо другого устройства, Майкл чувствует себя немного так же, как чувствовал в раннем подростковом возрасте, когда ему иногда снились захватывающие сны, в которых он мог летать без усилий, как парящие пеликаны.

Охота за призраком

Внезапные потоки дождя хлещут по тройным, герметично закрытым окнам кабинета покойного Саймона Бистури. Дождь, гонимый ветром, который льёт без грома и без всякой небесной пиротехники, при особом качестве угрюмого дневного света и в такой яростной плотности, способен вызвать драгоценное воспоминание и наполнить Дуранда Калафаса томлением. Это не сентиментальное чувство, ни в малейшей степени не слезливое и не меланхоличное. Это более острый вид ностальгии – жгучее желание заново пережить минуту торжества, соединённое с пылкой надеждой, что однажды ему снова доведётся испытать нечто столь же глубоко удовлетворяющее, как лучший миг его прошлого. Он поворачивает кресло, чтобы смотреть на серебряный дождь, рассекающий серое утро. Хотя его нынешнее дело требует неотложного внимания, он позволяет себе две-три минуты вообразить, что снова переносится на четыре года раньше, на задание, которое вывело его на неожиданного врага государства. Красивый обшитый гонтом дом в нантакетском стиле у самой гавани. Французские окна, из которых льётся мягкий свет, обещание тепла посреди холодного дождя. Жена, мельком увиденная на кухне, занятая выпечкой. Патио в лужах, заставленное тиковыми столами и стульями. Причал, сходня, слип, пятидесятишестифутовый прибрежный круизер, уютно стоящий у единственного места швартовки. Свет в иллюминаторах нижней палубы. Дробь дождя заглушает те негромкие звуки, которые он производит, поднимаясь на борт и спускаясь по винтовому трапу. Гиффорд в камбузе, готовится чистить средством для металла раковину из нержавейки. Он поднимает взгляд, удивлённый, и говорит:

– Фелисия не сказала, что вы придёте.

Следует короткий разговор. Однако Дуранд пришёл не затем, чтобы слушать оправдания Гиффорда или его признание. Он расстёгивает молнию на плаще, будто собирается его снять, выхватывает пистолет со снотворным дротиком и попадает Гиффорду прямо в шею. Тот оседает без сознания. Калафас оттаскивает его в единственную каюту, где есть встроенные шкафчики, койка и одно кресло. Он усаживает Гиффорда в кресло. Оружейный сейф закреплён на перекладине каркаса койки; цифровой код – день рождения Гиффорда. Калафас достаёт пистолет, вставляет ствол Гиффорду в рот и сносит ему затылок. Пистолет он кладёт убитому на колени. АВБ позаботится, чтобы предстоящее расследование было поверхностным. В тот миг Калафас знает, что он – великан среди людей. У него хватает мужества и стойкости сделать всё, что от него потребуется, абсолютно всё; он предназначен для величия. В наш век, когда у большинства людей настолько мягкий хребет, что удивительно, как они вообще держатся прямо, редок тот, кто может по зову долга и без раскаяния убить своего брата.

Воспоминание не сладостное. Он не из тех, кто мог бы упиваться подобным воспоминанием. Он не социопат. Он всего лишь человек долга и реалист в отношении будущего, которое неизбежно лежит впереди. Скоро это уже не будет мир, где на первом месте семья, друзья и вера. Тот мир быстро уходит. Судьба человечества зависит от того, насколько жёстко мы ограничим свою преданность только системой, которая нас поддерживает, и решительными визионерами, которые поддерживают систему. Калафас не может упиваться таким воспоминанием, но он может испытывать глубокое удовлетворение от того факта, что убийство Гиффорда доказывает: его приверженность Новой истине полна и окончательна, и он не станет реакционером, который ищет хотя бы минутного утешения в старом, несовершенном прошлом.

Он отворачивает кресло от окна и снова переключает внимание на компьютер.

В каждом личном деле сотрудника в «Исследованиях по совершенствованию внешности» есть фотография – кроме одного. На первом экране файла директора службы безопасности, Майкла Мейса – без второго имени, – там, где должна быть фотография, пустое белое поле. Не проблема. У Департамента автотранспорта фотография есть.

Среди данных в деле указан номер водительского удостоверения Мейса. Дуранд Калафас, как старший агент АВБ, имеет полный и беспрепятственный доступ ко всем государственным компьютерным системам – федеральным, штатным и местным, – без необходимости получать судебный ордер или хотя бы подавать запрос по закону о свободе информации. Когда он защищает страну от внутренних угроз, Билль о правах ему не помеха. Он знает, что некоторые называют само АВБ главной внутренней угрозой Соединённым Штатам; разумеется, именно за теми, кто так говорит, агентство следит наиболее пристально. Теперь, используя компьютер в кабинете Саймона Бистури, чтобы через бэкдор проникнуть в систему калифорнийского Департамента автотранспорта, он вводит номер удостоверения из личного дела сотрудника – и приходит в замешательство, когда на экране появляются слова: НЕВЕРНЫЙ НОМЕР ПОВТОРИТЕ ВВОД. Калафас сверяется с делом Мейса и вводит номер ещё раз – с тем же результатом.

Когда он вводит имя Майкл Мейс, то получает два совпадения. У каждого есть второе имя. Майклу Дэвиду Мейсу восемьдесят четыре года. Майкл Морли Мейс, тридцати двух лет, – человек маленького роста, четыре фута два дюйма. Калафасу нужен сорокачетырёхлетний мужчина ростом шесть футов.

Чтобы попасть в этот проект, Мейс должен был получить высший уровень допуска от Министерства обороны США. В Минобороны никто не знает, что АВБ внедрило в их систему руткит, позволяющий старшим агентам рыскать по архивам всех видов вооружённых сил, оставаясь незамеченными, но, разумеется, армия и Конгресс входят в число институтов, за которыми нужно следить особенно пристально на предмет подрывных намерений. Файла на Майкла Мейса в системе Минобороны больше не существует.

Когда Разведывательное управление Министерства обороны проводило углублённую проверку Майкла Мейса для допуска, АВБ, ФБР, ЦРУ, АНБ и Министерство внутренней безопасности должны были узнать об этом и провести собственные исчерпывающие проверки его прошлого. У всех у них должны быть его фотографии.

Калафасу требуется ещё семьдесят пять минут, чтобы выяснить: ни одна из этих организаций больше не хранит у себя дело Мейса. Похоже, кто-то убрал всё подчистую.

Из бури

Такой ливень мог бы гарантировать, что этот год в Калифорнии не будет засушливым. Буря – дело хорошее, её встречают с благодарностью, но Нина Дозьер даже из-за самой лёгкой мороси начинает тревожиться и чуть ли не по комнатам обходит дом, высматривая на потолке первые следы намокшего гипсокартона. Крыша старая, и когда она начнёт всерьёз сдавать, парой заплаток уже не отделаешься. Даже на таком маленьком доме, как у неё, новая крыша – это дорого. Но сейчас она не думает ни о протечках, ни о возможном ущербе от воды. Имея при себе четыреста тысяч долларов, чтобы начать новую жизнь, она может смотреть на бурю так же, как на неё смотрят люди в Беверли-Хиллз, – просто как на перемену погоды.

Поскольку они с Джоном ездили в Диснейленд на три дня отмечать его десятый день рождения, чемодан у него есть уже три года. Все его вещи в одну сумку не влезут, поэтому Нина приготовила ещё две архивные коробки, в которых хранит рабочие документы. Помогая сыну начать собираться, она выходит из его спальни и по короткому коридору проходит в гостиную, направляясь на кухню.

В кресле, закинув кроссовки Common Projects на пуф, сидит Алим Саттер.

– Девочка, а ты всё ещё прям чертовски свежа.

Она замирает, слегка качнувшись на каблуках, будто налетела на стеклянную дверь.

– Время на тебя не действует. Как это ты всё такая же спелая, как раньше?

Нина молчит. Она думает о пистолете, закреплённом на раме кровати в её комнате.

– Я не к тебе пришёл, да вот увидел тебя вблизи – и, чёрт, старое чувство как нахлынет.

– Уходи.

– А мне больше некуда идти.

Он опускает ноги с пуфа, но из кресла не встаёт – расслабленный, наглый.

– Раньше-то ты больше всего любила прокатиться на машине Алима. Мне, вообще, школьницы больше по вкусу, но если захочешь ещё разок – тебе и четвертака не надо.

– Ты мерзкая свинья.

Он мягко смеётся, тепло, но глаза выдают, что это только притворство.

– А огонёк в тебе всегда был.

– Это мой дом.

– Дрянная конура для ребёнка.

– Я сказала тебе убираться.

– Ты сказала «уходи». Спроси любого адвоката – он тебе объяснит: неточно сказала, значит, не приказала. Хочешь по закону – формулируй как надо. Я много права выучил с тех времён, когда ты моего пацана вынашивала.

– Пошёл на хер, Алим.

Он поднимается с кресла и потягивается нарочито широко, раскинув руки, будто его распяли, перекатывает головой, разминая шею. Зевает.

– Вот что ты сейчас сделала – это подорвала свой статус жертвы. Каждое слово, что ты говоришь, тебе надо думать: а не ссышь ли ты им на свой драгоценный статус жертвы. Красивая девка заговорила грязно – мужик может решить, что она к нему подкатывает, а тогда то, что он сделает, уже не считается преступлением.

– Я вызываю полицию.

В голосе у него насмешка.

– И зачем тебе это, вместо того чтобы просто со мной расстаться? У нас же красиво всё, как ты мои нужды знаешь, а я твои, как мы друг друга удовлетворяем, как наш старый огонь снова горит. Но, эй, если ты тут гормоны включишь, скажешь мне катиться, – у меня к тебе столько уважения, детка, что я уйду, без вопросов. Р-Е-С-П-Е-К-Т.

В доме тепло, а Нину пробирает холод – до плоти, до костей. Холодно, но она держится. Не даст ему удовольствия увидеть, что она дрожит.

– Твой бред меня не пугает.

Он изображает недоумение.

– Бред? В любви ничего бредового нет, детка. Это любовь мир вертит.

Когда он делает шаг мимо пуфа, она не отступает. Любой признак слабости его только подзадорит.

Доставая что-то из кармана куртки Our Legacy, которая стоит бог знает сколько, он говорит:

– А вот это лучше всего доказывает нашу любовь.

Ключ. Вот как он сюда вошёл.

– Где ты его взял?

– Где взял? Не помнишь?

– Только не говори, что это я тебе дала.

– Ты меня знаешь, сладкая. Я говорю только правду.

– Не говори, что он от меня.

– Хочешь его обратно?

– Я хочу его. Никакого «обратно» тут нет.

– А второй тоже хочешь?

Она молчит.

– Помнишь? Ты мне второй дала – на случай, если этот потеряю.

– Ты его не получишь.

– Его? У ключа нет ни «он», ни «она».

– Будь ты проклят.

– А я-то думал, ты у нас церковная дама.

– Положи оба ключа вон на тот стол.

– Третий хочешь? Четвёртый?

Он делает шаг к ней, потом ещё один. Между ними футов пять. Ключ он убирает обратно в карман куртки.

– У меня кореш есть, раньше у слесаря по замкам работал. Хочешь – придёт, все замки сменит, будешь себя в безопасности чувствовать.

Джон выходит из коридора в гостиную. Он принёс пистолет из маминой спальни. Держит его обеими руками, стволом в пол.

– Пулю всадишь, пацан?

Джон смотрит на мать.

Она велит ему положить пистолет, но он не слушается.

– Знаешь, что значит «пулю всадить»? – спрашивает Алим.

– Нет.

– Это значит – в кого-то стрелять. Ты собрался в кого-то стрелять, пацан?

– Оставь его в покое, Алим.

– Не могу его оставить в покое, если всё тут – из-за него.

– Джон, иди в свою комнату.

Улыбнувшись ей змеино, Алим заговорил сладким голосом, совсем не вязавшимся с его словами:

– Сладкая, я тебя, конечно, люблю, но иногда ты тупая пизда. Всё пройдёт куда лучше, если ты будешь держать рот на замке, когда я с сыном говорю. Сможешь, сладкая?

Она уберегала Джона, не подпускала к нему уличную заразу. Он хороший мальчик, но жёсткого опыта у него нет. Он не безрассуден и уж точно не вспыльчив, но кто знает, что он сделает, если Алим ударит её. Он может принять обычную пощёчину за начало убийства. Даже если он только ранит Алима – что тогда будет с ним? Не колония для несовершеннолетних, нет. Но что-то будет. Его заберут органы опеки на психологическую оценку, их разлучат на несколько дней, а может, и дольше, может, намного дольше. А с детьми иногда случается плохое, когда они попадают под опеку государства. Нине кажется, будто она идёт по проволоке над бездной.

Алим говорит Джону:

– В этой вашей школе «Сент-Энтони» вас вообще чему-нибудь, кроме тупой херни, учат?

Мальчик смотрит на пистолет в своих руках.

– Если на мужика ствол достал – будь готов его пустить в ход, потому что он в ответ свой достанет. Если только он не твой отец.

С той секунды, как Алим впервые заговорил, Нина не слышала, как дождь барабанит по крыше. Для неё дом словно утонул в тишине какой-то чудовищной возможности. И вдруг она снова различает этот грохочущий водопад дождя – звук, от которого её охватывает ужас, будто к ним по рельсам несётся тяжёлая и неостановимая судьба, которой уже не свернуть.

Алим говорит:

– Тебя эти попы учат, что родного отца шлёпнуть – это праведно, и так ты в рай попадёшь, Иисуса увидишь?

Джон всё так же не отрывает взгляда от пистолета.

– Единственное будущее, которое есть, пацан, – здесь, в этом одном мире. Видел своё будущее, Джонни?

Алим ждёт. Джон не отвечает.

– Это что ж за алтарник такой, что родному папаше ответить вежливо не может? Ну-ка скажи мне – видел ты своё будущее?

– Нет.

– А я его вижу ясно. В школе этой в тебя льют иисусову отраву, тут, в этом говёном доме, тебя обабят, а потом всю жизнь тебя будут гнуть и ломать все, у кого яйца есть, пока тебе не станет невмоготу, пока на трубку не сядешь – может, крэк фрибейзить, а может, вляпаешься в дуло грёбаного двенадцатого калибра, картечь глотая, лишь бы свалить из своей никчёмной жизни. Слышишь меня?

– Да.

– Веришь мне?

Помедлив, Джон говорит:

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Не знаю.

– Тебе лучше об этом подумать. Крепко подумать. За своё надо вписываться, как я за своё вписался. Я весь этот округ держу, пацан, крепко держу. У меня есть сила тихо ввести тебя в «Виг», поднять там, как надо. К твоим шестнадцати ты уже будешь жить по-крупному, бабки грести лопатой.

Джон поднимает голову и смотрит на мать. Ему стыдно – и за себя, и за неё.

– На меня смотри, пацан.

Джон смотрит на него.

– Не будь бабой. Не будь чмом. Скажи, что не будешь.

– Ладно.

– Скажи. Скажи это. Давай, пацан, хочу услышать.

– Я не буду бабой.

– Всё скажи.

– Я не буду чмом.

– А ты знаешь, что такое чмо?

– Кажется, да.

– Чмо – это фальшивка и слабак.

Джон прикусывает нижнюю губу.

– Ни один мой сын не будет ссать сидя и ни перед кем на колени не встанет.

– Хватит, – говорит Нина.

Лицо, которое Алим поворачивает к ней, – уже не его лицо, а лицо чего-то такого, что вечно лежит, свернувшись кольцом, на дне мировой ямы и ждёт своего часа, чтобы пожрать. Такой яростью, такой злобой, такой жаждой власти, таким голодом до насилия его взгляд ещё никогда не был так отточен, а черты – так отчётливы.

– Хочешь зубы сохранить – заткни свой поганый рот.

Он говорит всерьёз. Он действительно покалечит её.

Джон издаёт тонкий, чистый звук мучения. Пистолет всё ещё направлен в пол, но качается туда-сюда, как маятник в напольных часах, будто отсчитывает секунды до мгновения, которое уже никогда нельзя будет ни забыть, ни искупить.

Алим говорит мальчику:

– Ты моя кровь. Я не могу не любить свою кровь. Знаешь, как сильно я тебя люблю?

Джон продолжает издавать этот страшный звук.

– Я тебя так люблю, что не дам никакому иисуснику и никакой недо-Опре размягчить тебя, сделать из тебя сопливого косильщика газонов или раба на зарплате, который перед всеми голову гнёт. Я тебя убью раньше, чем увижу, как тебя опустят из настоящего мужика в жалкую ползучую тварь, позорящую меня перед всем миром. Тринадцать лет – это уже возраст, чтобы делать себе имя, быть там, где всё решается, правила устанавливать, а не жить по чужим, любую сучку брать, когда захочешь. Я тебе место готовлю, сладкое. Всё устраиваю чётко, как надо. Так что и ты готовься.

Джон молчит.

– Готовься, пацан. Слышишь меня?

– Да.

– Слышишь меня?

– Ага. Это хорошо.

– Что хорошо?

– Уехать отсюда.

– Дыра же, да?

– Скука, – говорит Джон. – Тут никогда ничего интересного не происходит.

– И не будет, – уверяет его Алим. – Не здесь.

– Я про тебя слышал.

– Всё это херня.

– Я не про то, что она говорила. Я про другое – на улице про тебя слышал. Ты человек известный.

– Не просто известный, сынок. Сам увидишь. Время придёт – и ты станешь человеком. Не Джон Дозьер уже. Джон Саттер. А хочешь – придумаем тебе новое имя, по-настоящему уличное, такое, чтобы все знали и когда-нибудь кланялись.

Джон бросает на мать вызывающий взгляд. Она боится, что он переигрывает. Молится, чтобы он ничего больше не сказал – ни слова. Если отец почувствует обман, он может забрать его прямо сейчас.

Торжествуя, Алим поворачивается к Нине, глядя на неё с тем ледяным презрением, которое он испытывает ко всем женщинам.

– Ты знала, что этот день придёт. Он был твоим только до тех пор, пока не дорос до того, чтобы стать моим.

Она отвечает почти шёпотом, яростно:

– Ненавижу тебя.

– И хорошо. Ненависть – это то, за что можно держаться, чтоб не развалиться. Неправда, что любовь мир вертит. Ненависть его вертит. Только запомни, кто из нас – ты или я – умеет ненавидеть лучше. Теперь я знаю, что у пацана в голове, так что начну ему дорогу в «Виг» мостить, своих к нему приучу, через несколько дней всё будет готово. И не думай, что сможешь схватить его и сбежать. Нет такого места, где я вас не найду. Ни один закон тебе не поможет. Это закон позволяет мне быть тем, кто я есть. Настоящего закона больше нет. А когда тебя найдут – что ты будешь делать со своей жизнью? Никому не нужна слепая бухгалтерша.

– Он всё равно со мной не пойдёт, – лжёт она. – В нём слишком много тебя. Я тринадцать лет пыталась это из него выговорить, но оно у него в крови.

Алим уходит так же, как пришёл, – через входную дверь. Пользуется своим ключом, потом дёргает ручку, проверяя, что засов встал как надо, и тем самым даёт понять: он запер их во всех смыслах этого слова.