Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Короткий спор

– … прострелите сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил, – подытоживает Алим.

Джейсон, Хаким и Карлайл с этим согласны, а у Кубы есть возражение:

– А если мы возьмём Нину так, что стрелять в неё не придётся?

– Это её выбор, – говорит Алим.

– Тогда и к выстрелу в лицо можно не переходить сразу.

– Кажется, я понял, к чему ты клонишь, – говорит Джейсон.

– После всего гемора, что эта сучка нам устроила, ей должно достаться больше, чем просто сорокпятка в морду, – говорит Куба.

Карлайл, будучи Карлайлом, заявляет:

– Ежели та сотня была её, то у неё, небось, не больше ещё одной. В том голубом клоповнике, где она живёт, ковыряясь с налогами для прачечных и маникюрных салонов, у неё нет и половины того, что нужно, чтобы заплатить мне за то дерьмо, через которое она нас протащила.

– Брат, – говорит Хаким, – только тупые филистимляне думают, что деньги – единственное, от чего вращается мир.

Нетерпимый к географическим предрассудкам кореша, Карлайл говорит:

– Ты о чём, Хаким? Люди в Филадельфии ничуть не тупее, чем где угодно.

Куба поясняет, что его беспокоит:

– Мы с Алимом по дороге сошлись в одном: для него она больше ничего не значит…

– И никогда не значила, – врезается Алим, чтобы ни у кого здесь не возникло мысли, будто он позволил бы какой-то женщине значить для него больше, чем источник сексуального удовлетворения. – Она всегда была просто первосортной дыркой.

– Такая баба, как она, делает из такого пацана, как Джон, лоха, каким он стал теперь, – продолжает Куба. – Её надо научить, что она натворила. Кто не хочет её учить – у того с головой не всё в порядке.

Джейсон задумчиво кивает, стряхивая дождь с козырька капюшона:

– Мы о том, чтобы пустить её по кругу?

– Зная Кубу, – говорит Хаким, – мы, походу, не о том, чтобы читать ей назидательные места из Библии.

Как бы ни хотелось Алиму просто прикончить Нину и её сопляка, чтобы перестать о них думать и наконец жить дальше, он опасается идти на попятную после обещания: дать Кубе не только попользоваться ею, но и сломать её. Куба – его главный кореш, они крепко связаны, но это не значит, что у Кубы нет потенциала стать следующим Антуаном. Когда ему чего-то очень хочется, он давит на Алима так, как не должен бы, и, может, Алим слишком часто потакал ему из братской привязанности. Исправлять это лучше потом, в другие дни, а не здесь, в этом странном месте, где всех накрутило то, что произошло. Им нужно сбросить напряжение и снова почувствовать себя крутыми, почувствовать силу.

– То здание, «Сидр и сок», сухое, – говорит Джейсон. – Нормальное место потусить, если у тебя есть такая горячая штучка, как Нина.

– До того, как Модин и Линкольн сюда доберутся, ещё часы – после часа ночи, – замечает Хаким. – Если Нины не будет, чтобы с ней поиграться, как нам время тянуть, не сделав того, о чём потом пожалеем?

– Сначала, – говорит Алим, уступая, – надо взять сучку так, чтобы без лишних дырок. Хаким, Карлайл – обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь, как я сказал. Джейсон, Куба и я – заходим отсюда.

И тут лицо Джейсона вываливается из капюшона. Поскольку звук выстрела приходит долей секунды позже этого фонтанирующего выплеска биологической жижи и приглушён бегущим дождём, случившееся выглядит сверхъестественным, дьявольским. На роковое мгновение – пока телесная жизнь Джейсона словно испаряется внутри его дождевика, а просторная одежда оседает на землю, будто её просто скинули, – Алима и его корешей парализует ошеломление, как если бы Джейсон оказался магом невероятной силы. Истина доходит до них, и они шарахаются прочь от мёртвого. Второй и третий выстрелы вбивают Кубе пули в спину, и он валится на землю перед Алимом, дёргаясь, как таракан, на которого наступили, но не до конца раздавили, и орёт прямо в лужу, куда впечаталось его лицо.

Алим Саттер знает оружие так, как плотник знает молоток, – а не так, как знает оружие человек с военной подготовкой. Когда Алим прибегает к огнестрелу, а не к более интимному оружию, он убивает тех, кого ему нужно убить, в пустых складах и заброшенных фабриках, где тела могут гнить не найденными годами; или подкарауливает в тёмных переулках; или расстреливает из движущейся машины. Он никогда не попадал в перестрелки, где выживание отчасти зависит от умения быстро вычислить точку, откуда летят пули. Хотя он видел пистолет, который есть у Нины, хотя он обыскивал её дом в её отсутствие и знает, что у неё нет – или, по крайней мере, раньше не было – мощной винтовки, его захлёстывает убеждённость, как ни невероятно это, что стреляет именно она и валит их под прикрытием «Целых фруктов». Он приседает и торопливо уходит от огромного проёма в фронтоне. Обогнув угол большого здания, он выпрямляется во весь рост и мчится на запад по двадцатифутовой полосе мёртвой травы и грязи между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прочь от места бойни, в то время как винтовка выплёвывает выстрелы так быстро, как стрелок успевает жать на спуск.

Телефонный звонок

Нине кажется, что выстрелы звучат так, будто пули достаточно мощные, чтобы пробивать стены, а дощатые стены этого места наверняка уже подточены термитами и временем. В своей крысиной норе они с Джоном сползают как можно ниже.

После последних выстрелов, криков и воплей воцаряется тишина – если не считать бесконечного дождя. Минуту или около того отсутствие стрельбы хуже её грохота: Нина боится, что по Майклу открыли ответный огонь – пятеро против одного – и что он либо убит, либо тяжело ранен.

Потом телефон в её руке вибрирует. Она принимает звонок, шепчет. Он в порядке. Его не задело.

– Четверо из них легли, – говорит он, так же тихо, как и она.

– Мёртвые?

– Или почти. Плюс двоих я снял раньше.

Пережитое ожесточило Нину и одновременно сделало её в душе чем-то вроде церковной женщины: домоседкой, пекарем печенья, возящейся в садике, живущей расчётами, не любящей острых ощущений, ищущей мира и простых радостей, ценящей чужие жизни почти так же, как свою. Поэтому она удивляется, когда от новости, что Майкл – невероятный Майкл – убил шестерых, по ней пробегает кровожадная дрожь восторга. Удивляется, но ни капли не ужасается. Она помнит исходный и точный смысл заповеди – не убий – и именно Алим и ему подобные переступают через все запреты, делающие цивилизацию возможной. Если не найдётся тех, кто остановит их, кто убьёт их, то они будут убивать, убивать, убивать – пока не останется никого, кто мог бы стать их жертвой. Жестокие берут своё силой.

– Один побежал, – говорит Майкл. – Обогнул «Целые фрукты». Восьмого я пока не видел. Сиди где сидишь, пока я с ними не разберусь.

– Или пока они не доберутся до тебя.

– Это не их территория. Они не знают, кто я и откуда взялся. Машины, телефоны, теперь ещё и это – у них паника. Они не понимают, что делать.

– Они не паникуют.

– Они всю жизнь в панике. Трусы, которые боятся провалиться, если придётся жить честным трудом и выходить в мир – каждому в одиночку.

– Может быть. Но они всё равно опасны.

– Не так уж, когда они не стаей. Сиди где сидишь, Нина. Недолго осталось – и мы будем на дороге.

Он обрывает связь.

Нина держала телефон чуть в стороне от уха, чтобы Джон слышал весь разговор. Он говорит:

– Я хочу быть таким, как он.

– Каким – таким?

– Как он.

– Ты уже на пути.

– Я не про Сингулярность.

– Я понимаю, милый.

– Он и без этого был бы тем, кто он есть. Не в этом дело.

В темноте она тянется рукой и касается лица сына.

– А ты что думаешь? – спрашивает он.

– О чём?

– О нём.

– Он… нечто.

– Правда ведь? – говорит Джон, и в его голосе надежда – острая, как приправа.

Нина больше ничего не говорит. Она чувствует, куда незаметно, неожиданно, за этот дикий день, склонилось её сердце; но всему своё время, и сейчас – не оно. Если чему-то ещё не суждено стать, то слишком жадно хотеть этого – значит оскорблять установленный порядок мира. За такие мысли её можно было бы обвинить в суеверии, но она всё равно так думает. Она позволяет себе лишь беззвучную мольбу: Избавь его от лукавого.

Вино насилия

Патрулируя шоссе пешком, чтобы не дать Нине и мальчишке добраться до города с южной стороны сада, Орландо Фиск чувствует себя выкинутым из движухи – если после того, как у них заглохли машины и началась вся эта странь с телефонами, там вообще есть какая-то движуха. Масуд Айуб патрулирует северный участок, в нескольких сотнях ярдов, и время от времени они подтверждают друг другу, что на месте, свистом – два пальца в рот, так громко, что свист пронзает всю погодную какофонию даже на таком расстоянии. Орландо продолжает посвистывать то и дело, хотя Масуд уже довольно давно не свистел в ответ. Это его тревожит, но он не знает, что с этим делать. Если он пойдёт на север проверить Масуда, а Нина с пацаном из-за этого проскользнут мимо него и найдут помощь, Алим наваляет ему по полной. Орландо – командный игрок, парень из тех, кто делает, что сказали. Ему неуютно брать инициативу на себя.

С другой стороны, он ещё и парень, который любит движ и почти нуждается в нём – как наркоман нуждается в своей дозе. У Орландо низкий порог скуки. Ему нравится жить в банде, потому что там всегда что-то происходит, всегда есть территория, которую надо держать. Дилеры, которые подрезают кассу, – им ломают руку или отрезают палец. Сбежавшие шлюхи, которых надо найти, притащить обратно и дать понять, какой у них будет иной будущий расклад, если вдруг им в лицо плеснут кислотой. Лохи, из которых надо выжать деньги – после того как они заняли под двадцать процентов в месяц. Орландо и Масуд – исполнители широкого профиля, преподающие жёсткие уроки тем подельникам и клиентам в нескольких бизнесах, которые банда считает самыми важными для своей прибыли.

Было время, когда Орландо скорбел о конце рабочего дня и переживал часы отдыха в унынии и заброшенности. Ему никогда не требовалось больше пяти часов сна за ночь, а значит, оставалось как минимум восемь часов, которые надо было чем-то заполнить, прежде чем он выйдет вместе с Масудом – со списком взысканий на день. Много лет Орландо не знал, чем заняться, когда он не при деле. Телевизор мало что предлагает. Хобби у него нет; однажды он решил научиться играть на гитаре, но занятия так его бесили, что в конце концов он взял молоток и расколотил инструмент. Хотя лицо, которым природа его наградила, заставило даже родную мать насторожиться к Орландо уже к его шести годам, и хотя его длиннорукое, коротконогое, с грубыми суставами тело лишено спортивной грации, он всё же умел находить девчонок, чтобы заполнять часть одиноких часов, – девчонок, которые меняли секс на наркотики, но они никогда не были экземплярами высшего сорта, и иногда он получал от них не только удовольствие, но и инфекцию.

Его жизнь изменилась три года назад, когда в неё вошла Алана. Ему тогда было тридцать четыре, Алане – двадцать пять. Она была свежая, красивая, как любая девчонка, каких он когда-либо видел, сексуальная, но не шлюха – полностью мобильная, как говорят кореша, – то есть её не стыдно взять с собой куда угодно; не то чтобы Орландо ходил в места, куда нельзя было бы взять и шлюху. Они познакомились через службу знакомств «Очарование сейчас», и лицо Орландо её не отпугнуло, хотя на самом деле это было его фото. Текст «что для меня важнее всего», написанный для него матерью, привлёк Алану через два часа после публикации: Я надеюсь встретить женщину, которая так же, как и я, много работает, не держит секретов и ходит в церковь. Если ты домоседка, как и я; если пьёшь умеренно, но сторонясь фальшивой тусовочной сцены; если больше всего на свете хочешь заполнять одинокие часы рядом с тем, кому ты по-настоящему небезразлична, – пожалуйста, обрати на меня внимание. Мать думала – и до сих пор думает, – что он работает в банке, проверяя детали в кредитных заявках. На первом свидании с Аланой он чувствовал себя неловко и решил, что всё прошло плохо, но на следующий день она позвонила и договорилась о втором свидании. С тех пор они вместе, и это прекрасные отношения.

Алана отлично готовит, и ему нравится помогать ей делать ужин в уютной кухне их бунгало в стиле крафтсман. По многим вечерам она читает ему романы, и хотя он никогда не был большим читателем, слушает он с восторгом. Истории, которые она выбирает, всегда захватывающие и иногда доводят его до слёз – он и не знал, что способен плакать, пока она не прочла «Маленькие женщины». Они играют в настолки и в рамми «пятьсот». Они подолгу гуляют и разговаривают о вещах, которые он и представить не мог, что его заинтересуют, – но они интересуют. Секс отличный, лучше, чем он когда-либо знал, и она ни разу не наградила его инфекцией. Алана преподаёт английский в девятом классе, но она очень честолюбива. В прошлом году ей присудили звание «Учитель года» штата Калифорния. Она получила степень магистра по управлению школой. Она намерена через два года, когда ей будет тридцать, стать заместителем директора; к тридцати двум – директором школы; к тридцати шести – суперинтендантом всего округа; а в начале сороковых – секретарём по вопросам образования штата Калифорния. Суперинтендант и секретарь штата – это должности, на которых чиновник контролирует самые большие суммы государственных денег в системе образования при таком слабом реальном надзоре, что десятки миллионов можно отщипывать с небольшим риском быть раскрытым. Алана намерена уйти на пенсию в пятьдесят – если не раньше.

Об уме и проницательности Аланы говорит то, что, несмотря на текст «что для меня важнее всего», написанный Матерью для Орландо, и независимо от его крайней неловкости на первом свидании, эта дорогая женщина разглядела в нём правду: его занятие и неутолимую потребность в том, что он называет движем. Когда они познакомились, ей оставалось два года до звания «Учитель года» штата. Из-за её красоты и высоких академических стандартов она стала мишенью для нескольких учеников – гормонально одуревших четырнадцатилетних пацанов, которым учёба не интересна, которые носят ножи и считают, что лучший способ доказать свою мужественность – сорвать урок, травить других учеников и в открытую отпускать похабные намёки учительнице. С острым нюхом на амбиции Аланы и обиженный тем, что она отвергла его ухаживания, директор школы не оказал ей никакой помощи и не наказал этих мерзавцев. Когда в классе воцарился хаос, она потеряла надежду натаскать лучших учеников на победы в академических конкурсах, которые привлекли бы к ним и к их учительнице внимание образовательного истеблишмента штата. Без поддержки администрации школы она рисковала заработать репутацию мямли для тех учеников, которые скорее скажут: «Отвали, сучка», чем «Да, мэм». Она начала искать рыцаря-защитника. Через четыре месяца она нашла Орландо через «Очарование сейчас».

Не так давно это была страна, где четырнадцатилетние мальчишки носили перочинные ножики вместо выкидных – если вообще носили какой-то нож. Тогда они не видели порнографии, кроме сравнительно невинных ню в Playboy. Их любимым опьяняющим было пиво, а не нынешний шведский стол наркотиков. Когда-то социопатов среди них было так мало, что школьные расстрелы случались так же редко, как подлинные кинозаписи Бигфута. После десятилетий стремительного прогресса это уже не та страна.

Иногда по ночам Орландо выходит из своего счастливого дома, чтобы провести сеанс консультирования ученика, хотя чаще всего он просто добавляет визит в их с Масудом дневной список взысканий. Ни разу четырнадцатилетний пацан не повторял хамства в классе после того, как к нему подваливали двое больших мужчин с такими серьёзными лицами, как у Орландо и Масуда. Они запихивают пацана в фургон, везут на заброшенный склад, раздевают догола, стяжками притягивают к стулу, приставляют к его хозяйству боевой нож и подробно объясняют, как ему придётся мочиться всю оставшуюся жизнь, если он не умрёт от кровопотери. Если ему повезёт дожить до операции по отведению мочи, струя будет наполнять наружный мешок-мочеприёмник, который ему придётся опорожнять вручную. Орландо всегда заканчивает встречу тем, что предупреждает тупого юнца: никому не рассказывать об этом и быть милым с учительницей английского – неизменно милым и послушным, – иначе второго предупреждения не будет. Никаких вторых шансов. В следующий раз всё, что у него там болтается, отрежут, и если он когда-нибудь снова будет настолько счастлив, что запоёт, то запоёт он ультра-сопрано.

Алана объясняла Орландо, что он не плохой человек – по сравнению со столькими другими в этом всё более тёмном мире. Да, его любимое опьяняющее – вино насилия, но он творит насилие над теми, кто считает, будто для них не существует правил; значит, он поддерживает порядок у себя в округе, хотя с той же лёгкостью мог бы обрушить насилие на невиновных, как это делают многие. Она говорит, он – кара, как Моисей в Библии был карой. Кары оказывают услугу, без которой цивилизация не может существовать. Каждый раз, когда она говорит ему это, она затем занимается с ним любовью, пока он не выдохнется. Он думает, что однажды она станет потрясающим секретарём по вопросам образования.

Сейчас он хотел бы быть дома, слушать, как она читает роман, вместо того чтобы патрулировать это одинокое шоссе, и он дивится тому, что он – человек, так и не закончивший девятый класс, – может иметь в любовницах такую красивую и блестящую женщину. Завоевав любовь такого ангела, как Алана, он уж точно сумеет научиться играть на гитаре; пожалуй, он даже купит себе новую.

Очередь быстрых винтовочных выстрелов обрывает мечтательность Орландо. Он инстинктивно приседает, но стреляют не по нему. Крики режут ночь – такие острые от боли и ужаса, что кажется, вместе с ними должны вспыхивать тонкие, как кремень, искры света, пока эти крики, проходя, будто правят и затачивают всё на своём пути. Ещё выстрелы и предсмертные вопли позволяют ему – по наитию и догадке – определить, где происходит бойня. Он выхватывает свой SIG P245, перепрыгивает через водоотводную канаву и торопится сквозь дождь, тьму и деревья – в их упорядоченном, но бесполезном изобилии.

Жизни ты можешь избегать, но смерти не избежишь

Майкл знает: это предприятие погубили чиновники – власть у них была немалая, а мудрости никакой; его разорила нехватка воды, а теперь оно тонет в потопе, который никто даже не попытался направить в водохранилища. И всё же, когда он крадучись пробирается между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прижимаясь спиной к стене первых, строения кажутся ему чем-то большим, чем просто заброшенные коробки из бетона, вагонки и гофрированного металла: словно здания во сне – одновременно обыденные, как офисные, и в то же время зловещие, как храмы богам, неизвестным на Земле.

Глаза у него полностью привыкли к темноте. Фонарики, валяющиеся в грязи возле четверых убитых, мимо которых он только что прошёл, и лучи, скользящие по лужам, ничуть не испортили ночного зрения: он щурился, не позволяя свету взять верх. И всё равно густая мгла не проясняется до конца, и снова и снова он замирает, уловив тёмные фигуры, которые оказываются призраками.

Когда он был совсем маленьким – на четвёртом и пятом году жизни, – он боялся темноты. По причине, понятной лишь его надломленной матери, Бет, она мучила его настойчивыми уверениями, что отец, Лайонел, раздавленный городским грузовиком ещё до первого дня рождения Майкла, вернулся из мёртвых. Она говорила, будто Лайонел – уже гниющий, кишащий червями – по ночам следит за их домом, жаждет схватить сына, утащить обратно на кладбище и спустить в могилу, в тот гроб, из которого он выкарабкался, раздирая крышку когтями. Твой отец – злой и завистливый человек. Он не хочет, чтобы ты нюхал цветы, когда он уже не может; его бесит, что ты ешь пирог, когда он больше не способен ни почувствовать вкус, ни проглотить ни крошки. Если осмелишься выйти один после заката, рассвета ты уже не увидишь. Возможно, стук в окно был всего лишь мотыльком, которого тянуло на свет, а странные шорохи на крыльце – енотом, обшаривающим всё подряд по своей енотьей привычке, и, возможно, грохот на крыше устроила соседская кошка, гоняющая крысу, – но Мать всегда знала: это Лайонел пробует оконную защёлку, дверной замок, прикидывает, не годится ли дымоход как вход в дом. Слишком маленький, чтобы понять: его мать в лучшем случае психически больна, а в худшем – получает удовольствие, мучая ребёнка и загоняя его в нервную покорность, он прожил те два последних дошкольных года у неё под пятой и в тихом ужасе перед закатом. Чтобы придать правдоподобия своим бредням о ходячем мертвеце, она заплатила слесарю: на переднюю дверь поставили два засовных замка и на заднюю – тоже два, а на окнах усилили все защёлки. Каждый день, ещё до темноты, она совершала с Майклом ритуальный обход дома – проверяла, что каждый замок и каждая защёлка заперты. Она плотно задёргивала шторы, чтобы завистливый мертвец не мог увидеть сына и чтобы это зрелище не разожгло в нём ещё более яростную страсть к воссоединению. Маленький Майкл спал с ночником, а когда просыпался после полуночи, сгустившиеся тени в том или ином углу или тьма за приоткрытой дверцей шкафа принимали облик человека, на которого он мог смотреть десять минут, двадцать, полчаса, боясь движения, которое подтвердит: отец проник в дом.

Почти сорок лет спустя, давно избавившись от страха перед ходячими мертвецами, Майкл всё же настороженно относится к призракам, которые рождает эта дождливая ночь, потому что один из них может оказаться не призраком, а человеком с оружием. Дойдя до конца длинного здания, он смотрит на север – мимо заднего фронтона «Целых фруктов», – потом на юг, вдоль тыльной стороны «Специальных продуктов». На западе по-прежнему тянется бесконечная вереница мёртвых деревьев. Этот вид всё сильнее угнетает его, словно подтверждая теорию о том, что есть люди, которые создают и строят, и есть люди, которые умеют только разрушать – и вторые побеждают, потому что их работа требует меньше мысли и труда.

Алим, скорее всего, не свернул направо и не вошёл в «Целые фрукты», перед которыми лежат его мёртвые люди. Он не знает наверняка, прячутся ли там Нина и Джон и где именно их искать. Ему захочется отдалиться от места стрельбы, найти укрытие, откуда можно оценить обстановку. Он думает, что вместо семи корешей-прикрытия у него осталось всего трое – хотя на самом деле один. В любом случае он мыслит бандой: выбирает тактику, исходя из численного преимущества; в схватках один на один он не так хорош. Его выбьет из колеи и эта перемена обстоятельств, и то, что он не в состоянии понять, кто пришёл на помощь Нине и мальчишке. И не в последнюю очередь – сама обстановка ему чужая: его мир – город и пригороды, и единственное, что роднит этот сад с его привычной территорией, – разложение, уже случившееся и продолжающееся. Он привык входить в конфликт с дерзостью и бравадой, но здесь охота требует скрытности и терпения – перспектива, которая наверняка его нервирует. Поскольку он всегда считал себя выше других, ему будет спокойнее, если он буквально займёт высоту – точку, откуда можно смотреть сверху вниз и стрелять сверху вниз по общему двору, куда выходят фасады всех этих зданий, имея с высоты птичьего полёта обзор главных подходов, по которым кто-то может появиться, осторожно разыскивая его.

Когда ветер снова крепчает, Майкл смещается к югу – к тыльной стороне «Специальных продуктов».

* * *

Вдоль восточной стороны грязного общего двора, с севера на юг, стоят «Сидр и сок», «Специальные счета» и одноэтажное здание, служившее огромным гаражом для грузовиков и садовой техники. «Сидр и сок» обращено фасадом к зданию с вывеской «ОФИСЫ». Гараж стоит напротив «Специальных продуктов». Посередине «Специальные счета» – напротив «Целых фруктов», где четверо мертвецов распластались в своих просторных чёрных дождевиках; ветер раздувает плащи, как перепончатые крылья доисторических летающих рептилий, рухнувших сквозь время и небо. Чёткие белые лучи двух брошенных фонариков пересекаются греческим крестом с равными плечами – словно в иронической попытке увековечить покойников.

Из окна без стёкол в конце коридора на втором этаже «Специальных счетов» Алим наблюдает и общий двор, и широкие проходы по бокам «Целых фруктов». Проходы между другими зданиями вне его контроля. Однако если стрелок здесь, чтобы вытащить Нину и Джона, и если Нина с пацаном прячутся в «Целых фруктах», как будто бы указывает стодолларовая купюра, тогда он может попытаться вывести их через общий двор. Скорее всего, он не станет искать Алима и оставшихся людей банды: эти развалины не обыщешь бесшумно и в этой ослепляющей темноте, а любой свет сделает его лёгкой мишенью.

Алим не понимает, кто этот стрелок. Тип возникает из ниоткуда и палит, как Джон Уик в тех охренительных фильмах. Поскольку никому нельзя доверять до конца, Алим мог бы подумать, что кто-то из его корешей, ещё не дохлый – Спидо, Масуд или Орландо, – выносит весь ближний круг банды, чтобы расчистить себе путь наверх. Но голова у Спидо – кастрюля жидкой похлёбки, которая никогда не закипает как следует; он с такой же вероятностью вообразит себя вожаком стаи, как и решит сорваться в медшколу, чтобы стать кардиохирургом. Масуд любит котят: у него постоянно их три-четыре; когда они вырастают, годам к двум, он их убивает и берёт новых котят. Мужик, у которого мягкое сердце к котятам, – не мужик с политическими амбициями. Орландо Фиск покруче Спидо и Масуда, и ему нравится ломать людей, пока те не треснут. Однако в последние годы, пока его горяченькая училка и готовит ему как Джулия Чайлд, и как порнозвезда, Орландо живёт в отношениях, о каких он никогда не думал, что может рассчитывать такой уродливый коленолом, как он. Он одомашнился и не станет рисковать тем, что имеет, ради шанса получить то, чего он раньше, похоже, и не хотел. Алим ничего не понимает в сельском хозяйстве – хоть в яблоках, хоть в кукурузе, хоть в сое, – зато достаточно смыслит в денежном потоке, чтобы быть уверенным: хозяин мёртвого сада не потянет охранника, чтобы тот отгонял чужаков; да и вообще ни один охранник не станет хладнокровно в клочья разносить людей из какой-то версии винтовки ArmaLite, которой пользуется этот тип. Так кто же он, чёрт возьми?

Стоя у выбитого окна, ожидая, наблюдая, слушая дождь по крыше – будто тысяча часов одновременно отсчитывают время до чего-то страшного, – Алим сканирует ночь. Он высматривает стрелка, но снова и снова цепляется взглядом за четыре трупа и заставляет себя не терять бдительности, ждать движения. Он не боится. Он обеспокоен. Он готов признать: да, он обеспокоен. А кто бы не был обеспокоен на его месте? Даже бесстрашный киллер Джон Уик был бы обеспокоен. У Алима есть некоторые сомнения, лёгкая тревога – ровно та, какую почувствует мужчина с сильным инстинктом выживания. Он будет стоять тут, пока тип с полуавтоматической винтовкой не появится, – и тогда он откроет огонь или не откроет. По обстоятельствам может оказаться разумнее затаиться и ждать рассвета. Если Спидо, Масуд и Орландо скоро появятся – на звук выстрелов, – Алим сможет крикнуть им сверху и сказать, что они ищут всего одного человека, – он почти уверен, что так и есть. Когда кореша пойдут на охоту, Алим останется у окна и поднимет тревогу, если стрелок начнёт красться по двору. Алим – эквивалент армейского генерала, а генералы лучше всего работают с высоты, наблюдая поле боя внизу, чтобы видеть картину конфликта целиком.

* * *

«Специальные продукты» такие же большие, как «Целые фрукты», но здесь есть второй этаж. На первом этаже окон нет. Снаружи Майкл видел окна наверху. Сзади отсутствует большая подъёмная рулонная дверь, но на фронтонной стене спереди нет широкого проёма. Он уверен, что Алим не прячется здесь: тот бы убежал подальше от места, где на его глазах все его кореша отправились на тот свет. И всё же Майкл действует осторожно: AR-15 в правой руке, приклад зажат между рукой и боком. Фонарик в левой руке выпускает лезвийно-тонкий луч между пальцами, которыми он прикрывает свет; на мгновение этот луч раздвигает тьму и показывает, как буря вваливается внутрь и возится с бесцветным хламом – мелкими формами, которым не сразу подберёшь названия.

Справа – большая шахта, с одного края открытая. Ворота и кабина исчезли, но свисающие подъёмные тросы, роликовые башмаки-направляющие и куча противовесов, рассыпавшихся по полу, подтверждают: когда-то здесь был грузовой лифт. В правой стене вмонтированы стальные скобы аварийной лестницы, хотя должен быть и другой, более удобный путь наверх.

Он отворачивается от шахты и бредёт по щиколотку в этом озерце, ведя ступнями по бетонному полу, чтобы меньше шумела вода. Когда что-то мешающее обвивает левую ногу, он думает: змея, – но это всего лишь кабель, от которого он быстро освобождается. В правом переднем углу здания, за проёмом без двери, закрытая лестница с широкими ступенями ведёт на второй этаж. Майкл выключает свет и стоит ослеплённый, прислушиваясь: не слышно ли чего-нибудь кроме его дыхания, тяжёлых ударов сердца и бесконечного шелеста дождя. Он медленно поднимается в вертикальной темноте, и хотя должен бы тонуть в усталости и страхе, он почти невесом – как чёрный дым, поднимающийся по закопчённому дымоходу; словно новая жизнь, которой он живёт всего пять дней – с тех пор, как очнулся от смерти или от чего-то очень на неё похожего, – испаряется из него.

* * *

Перебегая от дерева к дереву, Орландо Фиск проходит вдоль боковой стены здания слева от него, а потом выходит на открытое пространство, над которым нависают другие строения. Два фонарика кладут яркие конусы света на землю. Повсюду лежат бесформенные тела, которые можно было бы принять за кучи чёрных мусорных пакетов, если бы один луч не упирался в лицо и не вызывал из неподвижного взгляда две янтарные вспышки с красными ореолами – как звериный отблеск глаз койота, навечно пойманного светом фар, когда он перебегает шоссе. Другой конус высвечивает умоляющую ладонь и золотые часы на запястье.

Орландо продолжает двигаться вдоль завесы деревьев – прочь от места бойни, к зданию, над парадной дверью которого написано «ОФИСЫ». SIG P245 он держит двумя руками, настороже, выискивая любое движение в бесформенной ночи, и гадает: кто уложил этих четырёх корешей – и зачем. Говорят, у Нины есть «тридцать восьмая»; но выстрелы, которые он слышал, были слишком громкими, резкими и частыми, чтобы это был пистолет. Никто из первосортных крутышей из окружения Алима не повернёт против него – или друг против друга. До Орландо доходили слухи, будто Антуан замышляет переворот, но тот идиот не знает, что они уехали за Ниной и пацаном на два округа к югу. Миновав «ОФИСЫ», Орландо выходит из-за деревьев, торопливо пересекает открытое место и прижимается к задней стене этого здания.