Текст книги "После смерти (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Он изучает темноту и ждёт, чтобы интуиция подсказала, что делать, – но его обычно надёжная интуиция будто онемела. Он пытается сложить услышанное и увиденное в цельную картину, но ничего не сходится. Это самое худшее: понимать, что тебе нужно кого-то убить, и при этом не иметь понятия – кого именно.

И всё-таки Орландо двигается – просто потому, что такова его натура: в движении ему всегда безопаснее, он всегда выбирает действие, а не бездействие. Добравшись до отсутствующей рулонной двери с тыльной стороны третьего здания, он замечает тусклое свечение в этом тёмном, неосвещённом, пещерном пространстве. Бледный луч проходит слева направо, потом справа налево. Он так узок, что почти не даёт засветки, и Орландо не может разглядеть фигуру – не то что понять, свой там или чужой. Свет где-то у дальнего конца здания, но Орландо не может сообразить, вошёл ли носитель луча отсюда, с западного входа, или только что шагнул внутрь с восточной стороны. Луч резко уходит вправо и на миг замирает, упершись во что-то. Когда свет гаснет, Орландо опускается на одно колено, прижимаясь левым боком к раме большого проёма; он делает себя как можно меньшей мишенью, но сохраняет позицию для выстрела – на случай, если луч снова вспыхнет и человек с ним двинется сюда.

* * *

Майкл выходит наверху с лестницы и отступает в сторону.

В какой бы комнате он ни оказался, воздух движется прохладными потоками и несёт запах дождя – очевидно, входит через одни выбитые окна и выходит через другие. Даже ночь без луны и звёзд светлее, чем закрытое помещение без света; вскоре он начинает различать смутные прямоугольники – там, где ночь дышит сквозь комнату. По мере того как он продвигается к фронтальной части здания, осколки оконного стекла на полу потрескивают под ногами.

Шорох его настораживает, но прежде чем он успевает щёлкнуть фонариком, мягкое ху-ху-ху-у-у объясняет источник звука: крылья местной совы, раздражённой незваным гостем и устраивающейся на насесте. Эта ночная хищница дождётся, когда дождь стихнет, чтобы вылететь на охоту, но если её слишком потревожить – шумом или светом, – она может рвануть в окно с криком протеста. Если это большой рогатый филин с размахом крыльев в четыре фута, его внезапный взлёт будет целым представлением; Алим и единственный оставшийся бандит наверняка заподозрят, что местонахождение загадочного стрелка раскрыто.

Майкл осторожно идёт вперёд и останавливается в футе от окна, из которого видно общий двор и три строения к востоку от него. Прямо напротив – одноэтажное здание, похожее на гараж. Слева от него – «Специальные счета». На открытом месте между «Специальными счетами» и «Целыми фруктами» четверо мёртвых раскинулись вокруг пересекающихся лучей фонариков – как священники сатанинского культа в чёрных рясах, распростёршиеся ниц в ожидании демонического присутствия, которое вот-вот явится на перекрестье света в ответ на их призыв.

Если Майкл правильно понимает психологию Алима, тот скорее всего на втором этаже «Специальных счетов». Там лучший обзор всего двора – и особенно удобно следить за «Целыми фруктами», где он, похоже, понимает, что спрятались Нина и Джон.

На фронтонной стене второго этажа три окна. Стёкол давно нет ни в одном. Майкл стоит под углом ко всем трём. Самый ясный обзор у него на южное окно, среднее он видит терпимо, а самое дальнее почти не даёт ему ничего. Если ему повезло настолько, что он верно предугадал реакцию Алима на смерть четырёх лейтенантов, возможно, удача ещё немного побудет с Майклом – ровно настолько, чтобы отправить Алима Саттера к остальным, в Ад.

Сова снова шевелит крыльями и царапает когтями свой насест.

Сырой сквозняк продолжает течь из ночи через комнату. Воздуху будто бы присущ слабый запах крови, но это лишь плод воображения и его иррационального – но вполне человеческого – чувства вины за то, что он убил даже тех, кто убил бы его.

Дождь косо забивает внутрь и дробно стучит по полу. Майкл переводит внимание с ближнего окна «Специальных счетов» на среднее – и именно там наконец замечает движение, силуэт. Слишком нервный или слишком жаждущий мести, человек не может удержаться на благоразумной дистанции. Алим это или тот другой ублюдок, с которого ещё не спросили, – это один из них, и его нужно убрать. И вот он действительно высовывается из окна, чтобы быстро и получше глянуть на север и на юг. Капюшона на нём нет – и сомнений больше не остаётся. Алим.

Майкл вскидывает винтовку, берёт упреждение и выжимает четыре быстрых выстрела. Первый попадает – может, только в левое плечо; после второго начинается крик, но с третьим он обрывается – то ли третий тоже лёг, то ли нет. Четвёртый выстрел уходит впустую – в то место, где Алим только что был.

Оглушённая треском выстрелов, сова мечется по комнате, словно перьевой щёткой обметая стены; Майкл пригибается, и птица находит окно, улетая прочь в поисках более безопасного укрытия.

Алим либо мёртв, либо выведен из строя и в очень плохом состоянии, но восьмой всё ещё где-то там. Видел ли он, что только что произошло, или ему приходится ориентироваться лишь по звуку, – он, скорее всего, понимает, откуда Майкл стрелял. В зависимости от того, насколько у него остался аппетит к столкновению после всего случившегося, он может уже идти сюда. Значит – уходить. Сейчас. Быстро.

Майкл возвращается к лестнице. Включает фонарик. Пускает его катиться вниз по старым, перекошенным ступеням, чтобы осветить путь. Он быстро следует за вращающимся пятном света: левая рука на цевье и кожухе ствола, правая – на пистолетной рукояти, палец едва касается спуска. На площадке он ногой снова отправляет фонарик катиться – вниз, по нижнему маршу. Внизу он снимает одну руку с AR-15, подбирает фонарик из мутной воды, щёлкает выключателем, прячет его в глубокий накладной карман куртки.

Зайдя в здание с тыльной стороны, он выходит через фронт, ступая на общий двор и ведя винтовкой влево-вправо. Никого. Никого явного. Он не пойдёт к «Специальным счетам» и не полезет на второй этаж, чтобы убедиться, что Алим мёртв. На это нет времени, и риск слишком велик. Если Алим не мёртв, он будет мёртв через минуты: истечёт кровью. Некому вызвать скорую помощь, некому оказать помощь, и рядом нет никого, кто успел бы его спасти. Майкл движется быстро, уворачивается, пригибает голову, делая себя настолько трудной мишенью, насколько умеет, и идёт к «Целым фруктам» по соседству. Один тип всё ещё где-то рядом, но искать его – игра дураков: на раскисшей земле, которая не держит след, среди этих зданий, образующих трёхмерную паутину ловушек. Пусть враг ищет. Ублюдок знает, где спрятались Нина и мальчишка, – значит, пойдёт туда же, куда идёт и Майкл; место финальной схватки предопределено, пусть даже исход – нет.

Он обходит четверых мёртвых гангстеров, подсвеченных перекрёстным светом, и решительно входит в «Целые фрукты»; компас на краю поля зрения теперь горит кроваво-красным. Он забирает фонарик и держит его свободно в той же руке, которой сжимает переднее цевьё винтовки, – это не идеально, но другого выбора нет. Он шлёпает по мелкой воде и добирается до ряда комнат справа, к двери, от которой стрелка компаса начинает пульсировать. Он распахивает дверь.

– Это я, Майкл.

В поток света вздувается полоса непрозрачного пластика. Обваливается подгнившая плита фанеры. Нина, а затем Джон выползают из-под того, что выглядит как сплошная масса мусора. Вид матери и сына пробуждает в Майкле чувства, которых он до конца не понимает, – и они говорят о большем, чем просто удовлетворение от того, что он сделал для них то, чего Шелби хотел бы сделать, если бы остался жив.

Что бы он ни чувствовал и что бы это ни значило, обдумывать это придётся потом – когда они выберутся из сада и направятся к убежищу, где можно будет безопасно оставить прошлое позади. Там же он сможет понять, как использовать свой дар, чтобы распутать спирали разрушения, которыми человечество обмотало само себя за десятилетия прогресса – от разума к неразумности.

Смятенный гость на тёмной земле

Под завесой дождя, в покрове ночи, укрытый ещё и тенью обмана, которую князь мира сего дарует тем, кто служит его насильственной цели, Орландо Фиск крадётся незаметно, держась вплотную к стене упаковочного цеха, – к общему двору, где лежат мёртвые. Он замирает лишь тогда, когда стрелок, винтовка в руках, выходит из здания, где убил Алима, и, пригнувшись и быстро, пересекает устье широкого прохода – к фасаду этого же упаковочного цеха.

Орландо знает, что всего несколько мгновений назад свалили именно Алима, потому что в крике он узнал голос кореша. Он – ценитель криков: за почти два десятка лет он слышал их так много и при столь интимных обстоятельствах. Личность человека и тембр его голоса не меняются ни от острой боли, ни от ужаса перед надвигающейся смертью – напротив, их уникальные особенности лишь усиливаются, если у тебя есть слух на такие вещи.

Пока загадочный стрелок проходит мимо, Орландо всерьёз даже не рассматривает вариант выстрелить в него. Его SIG P245 – оружие надёжное; однако, если учесть расстояние, ветер и стремительность цели, шанс убить – чуть выше нуля. А у добычи полуавтоматическая винтовка, оружие с дальностью и, возможно, с увеличенным магазином, позволяющее ответить на выстрел градом обратного огня – сокрушительным.

Орландо идёт дальше вдоль здания, доходит до угла, колеблется, затем осторожно выдвигается вперёд – только головой, на разведку. Отражая перекрёстные лучи фонариков на земле, капли дождя вычерчивают на лужах короткоживущие серебряные кольца. Мёртвых ещё не унесли валькирии – Орландо про них знает, потому что Алана вслух прочла ему одну отличную историю, где сексуальные валькирии уносили тела павших воинов в Вальхаллу. Стрелка нигде не видно. Судя по тому, что четверых уложили здесь, и по тому, что Алим выбрал себе точку наблюдения из окна, выходящего как раз на эту сцену, Орландо делает вывод: Нина и мальчишка спрятались в этом упаковочном цехе, а её безымянный спаситель зашёл внутрь, чтобы вывести их.

Он заворачивает за угол, подставляясь любому, кто мог бы таиться где угодно в общем дворе, и бочком идёт вдоль фронтонной стены ко входу в «Целые фрукты». Заглянув внутрь, он видит маленький, прикрытый свет, уходящий вдаль, и смутное очертание фигуры – может быть, уже где-то на половине здания. И опять ситуация подсказывает: стрелять слишком рискованно. Орландо легко представляет несколько способов, как всё может пойти для него наперекосяк, если он попытается последовать за стрелком в эту тёмную и затопленную постройку.

Работая вышибалой при банде, он не был обязан проявлять воображение в повседневной рутине. Есть ограниченное число способов прищемить, избить, проткнуть, содрать кожу и покалечить человека так, чтобы оставить его в состоянии исправить проступок перед бандой. А если проступок непростителен, то самые простые методы развязки – лучшие: пуля в затылок или проволочная удавка, затянутая на горле с могильной решимостью. Но любящая женщина расширила ему ум. За те годы, что Алана читала ему вслух почти каждый вечер и в дождливые выходные после обеда, он научился ценить хитроумных героев и ловкие сюжетные повороты. И вот один такой поворот приходит ему в голову – и он неотразим.

Он отступает от зияющего входа в «Целые фрукты», чтобы не попасться на глаза стрелку, если тот вдруг оглянется, и изучает расклад трупов: под какими углами они лежат друг к другу, как согнуты ноги и поджаты – или не поджаты – руки, как у одного капюшон сдёрнут с головы, а у трёх нет, и прочие тонкости художественной композиции Смерти. Все они в чёрных дождевиках с капюшонами – бандовская выдача, как и у него. К сожалению, времени нет: он не может оттащить одного из них и занять его место.

Однако когда стрелок вернётся с Ниной и юным Джоном, он постарается как можно быстрее провести их мимо этой жуткой сцены. Он будет, да, осматривать ночь в поисках угроз, но он будет ждать опасности стоящей во весь рост, в позе для стрельбы, или на ногах и в быстром движении. Он не будет смотреть на мёртвых – они не могут причинить ему вреда. А если он не смотрит на них, он не заметит, что их пять, а не четыре.

Мысли у Орландо мчатся, но сердце бьётся медленно и ровно: он уверен, что автор хитрой уловки увидит, как она разворачивается точно по плану, – как это бывает в романах. Орландо решает, что не должен лежать лицом к двери упаковочного цеха. Если вдруг стрелок глянет вниз и заметит движение глаз или моргание ресниц, фокус сорвётся. Орландо ложится на бок возле покойного Кубы, вне перекрёстных лучей фонариков, спиной к зданию, головой к северному концу двора – туда, где, как он считает, их самый вероятный путь. Дождевик расстёгнут до середины груди; правая рука спрятана внутри, пистолет прижат к сердцу и крепко сжат. Левую руку он закидывает назад, ладонью вверх, как ему представляется, она могла бы упасть в смертных судорогах; полы плаща уложены как надо. Когда они пройдут мимо, стремясь поскорее выбраться из сада на любом транспорте, на котором прибыл стрелок, Орландо сядет и расстреляет их в спину, с близкой дистанции. Сейчас от него требуется только одно – немного терпения.

* * *

Меняя магазин AR-15 на запасной, Майкл предупреждает их одним прошептанным словом:

– Тихо.

Держа сумку-дафл, Джон следует за матерью из кладовки, где они прятались.

Майкл говорит:

– Один ещё жив.

Убирая пистолет, Нина решает всё-таки оставить его в руке, а фонарик – сунуть в карман.

В тусклом сиянии прикрытого луча Майкла мать и сын словно плывут в воздухе – как одни лишь образы людей, которые когда-то принадлежали этому миру, а теперь задержались здесь, чтобы его тревожить.

Жестами он показывает, что пойдёт первым, а Нина должна идти за Джоном.

– Возьми.

Шёпотом он вкладывает фонарик в свободную руку мальчика и выключает его.

– Пользуйся только если я скажу.

Поглощённый темнотой, мальчик отвечает без дрожи и без колебания:

– Хорошо.

– Мы пройдём мимо мёртвых, – шепчет Майкл. – Просто отвернись.

И он ведёт их к фасаду упаковочного цеха: одна рука на пистолетной рукояти винтовки, другая крепко держит цевьё на середине ствола, приклад прижат к плечу.

* * *

Притворяясь мёртвым, Орландо смакует мысль о том, как расскажет об этом Алане, когда увидит её в следующий раз. За годы, пока он слушал истории, которые она читала вслух, он научился превращать события своего дня в маленькие рассказы, которые часто вырывают у его дамы аханье удивления, или дрожь ужаса, или смех чистого восторга. Ему кажется, что этим он отдаёт долг, возвращает ей часть того удовольствия, которое она показала ему – удовольствия, скрытого в рассказывании историй. Она научила его большему, чем он мог бы представить, когда после знакомства через «Очарование сейчас» они пошли на первое свидание, – и самый важный урок в том, что успешные отношения строятся на умении отдавать. Кто бы мог подумать? Орландо особенно поразило, что это верно для секса не меньше, чем для всего остального. До Аланы ему и в голову не приходило, что чувствует девушка, когда он это с ней делает. Теперь ему смешно осознавать: он предполагал, что девушки вообще не получают от этого удовольствия, что они только притворяются в восторге – чтобы получить деньги или, если они не шлюхи, чтобы избежать побоев за то, что не подпитывают мужскую гордость фальшивыми оргазмическими воплями. В какие-то дни ему кажется, что он любит Алану, а в какие-то он знает, что любит её, – но больше не бывает дня, когда он сомневается, что любит её.

Орландо думает об этом парне, который возник из ниоткуда, о загадочном стрелке, и пытается понять, что им движет. Он точно не коп: копы никогда не приходят в одиночку и не валят семерых за один заход, не показав жетон и не крикнув всем бросить оружие. К тому же в последние годы между бандами и многими окружными прокурорами сложились взаимное уважение и общие интересы; между бандами и самыми здравомыслящими политиками – тоже; и даже между бандами и некоторыми шерифами и начальниками полиции, которые осознали бессмысленность рисковать жизнью, когда прежний, осуждающий истеблишмент эволюционировал и теперь включает и законодателей, и нарушителей закона, признающих мудрость сотрудничества.

В миг внезапного озарения Орландо делает вывод: ни один человек в одиночку не пойдёт против восьми вооружённых гангстеров ради денег, или мести, или развлечения, и уж точно не из принципа, – только ради одного: любви. До Аланы он бы до такого прозрения не дошёл. У Нины есть парень, о котором Алим и не знал, парень, который ради неё сделает что угодно – даже высунется под пули, лишь бы свалить главаря банды и его главных людей. Это снова «Ромео и Джульетта», «Когда Гарри встретил Салли», «Бонни и Клайд»; это то, от чего вращается мир, даже если некоторым парням, вроде Орландо, нужно прожить полжизни, чтобы понять, что именно. Масуд и Спидо наверняка мертвы – так и должно быть, когда у Ромео в руках AR-15, а в сердце горит любовь. Семеро погибли, пытаясь помешать любви мужчины к женщине. Это эпос – на уровне лучших романов, где есть романтика, – и он уже не может дождаться, когда слепит из этого историю, от которой у Аланы распахнутся глаза.

Эта ночь – ночь серийных озарений, потому что теперь он понимает: если он расстреляет этих троих в спину, а потом каждому сделает контрольный выстрел – вторую пулю в голову, – он не сможет рассказать Алане о любви стрелка к Нине, вообще ничего. Байки, которыми он её очаровывает, – о странных и порой забавных поворотах его ежедневной работы по взысканию. Иногда там бывает убийство, но он никогда не сносил того, кто был бы великой романтической фигурой. Учитывая хамство и проблемы, которые некоторые девятиклассники доставляли Алане, она, возможно, даже потеплеет к рассказу о том, как он убил Джона, – но окаменеет, осознав, что он пристрелил и преданного, любящего стрелка, и его настоящую любовь, Нину. Если Орландо хочет отомстить за корешей и при этом разделить жизнь Аланы, пока она поднимается по лестнице образовательного истеблишмента к должностям, где будет распоряжаться многими миллионами долларов, он не смеет рассказывать ей о событиях этой ночи. Она неизбежно задумается, верит ли он по-настоящему в её любовь к нему и в свою любовь к ней; не настанет ли когда-нибудь – при каких-то ныне немыслимых обстоятельствах – момент, когда чувство долга перед корешами потребует от него убить собственную настоящую любовь. Такой трагедии никогда не случится. Орландо теперь – и навсегда – не способен на такую мерзость: она изменила его. Но ей не удастся вытеснить из памяти Орландо прежнего, того, каким он был до знакомства с ней. Подозрение. Подозрение отравляет отношения.

Но беда в том, что он не выносит мысли не поделиться с Аланой волнующей историей о романтическом стрелке, который в порыве страсти убил стольких, чтобы его настоящая любовь могла жить. Это будет лучшая история из тех, что он когда-либо рассказывал ей, – а она любит истории, всё-таки учитель английского. И вдруг ещё одно прозрение пронзает его восторгом: если он не убьёт этих троих, ради которых сейчас лежит в засаде, история, которую он потом расскажет Алане, будет ещё лучше, ещё более волнующей, – и она увидит, что Орландо и стрелок одного поля ягоды: два сияющих рыцаря, для которых любовь к женщине важнее всего остального, даже долга перед корешами.

Ох, но до чего же это противоречит кодексу – утилитарной этике, которая сформировала его жизнь в банде. Он может продолжать быть вышибалой и, без сомнения, по-прежнему будет наслаждаться работой, но если он не убьёт этих троих, он будет знать: он не всегда был верен гангстерскому символу веры. Пока он ждёт, пока слышит, как они приближаются, он лежит в мучении противоречивых эмоций, в терзании совести – и, не в последнюю очередь, в страхе: он не сможет объяснить новым хозяевам банды, почему один-единственный он выжил в яблоневом саду. Он прижимает пистолет плоско к сердцу. Рука стискивает оружие. Палец скользит с предохранительной скобы на спуск. Он выводит пистолет из-под дождевика. Убить или не убить. Мужчина, мальчик, женщина – проходят мимо, ничего не подозревая, подставляя спины под лёгкие мишени этому пятому среди четырёх трупов. И тут ему приходит в голову выход – ещё одно откровение, – и он смотрит, как они идут к «Сидру и соку», как проходят дальше, к ближайшему ряду мёртвых яблонь, как исчезают в ночи и дожде.

Он не был верен гангстерскому символу веры. Он оставил корешей неотомщёнными. Он может с этим жить.